Моя единственная опора

      В спальной гулял сквозняк. Нараспашку открытое окно пропускало через себя потоки несильного ветра и солнечного света. Где-то в уголке от ветра зашелестели календарные листки, и с календаря упал клочок бумаги с надписью «21 июня», за которым красовалась дата двадцать второго дня шестого месяца.       Не спалось. На дворе уже под три, а Союзу не удалось заснуть. Разве что на часик. В голове было слишком много мыслей, что тяжёлым грузом тянули вниз, на самое дно. Как только такие же тяжёлые, как и его думы, веки смыкались, то почему-то, вспыхивала головная боль.       Красноармеец напряжённо уставился на потолок, пытаясь ухватиться хотя бы за какую-то мысль. Русский не сможет поспать — это уже ясно, однако подумать о чём-то важном было бы неплохо. Он поднялся на локтях, обратив свой взор на окно. Небо было по-своему завораживающим в данный момент. На розовом, оранжево-огненном небе плыли лёгкие, мягкие и невероятно пушистые, на взгляд, облака создавая нежную текстуру утреннего неба. Всё вокруг было таким спокойным, что даже не верилось, что это продлится долго. — Будь готов к войне — это всё, что я прошу, — отчаянно и со скрытой мольбой в голосе, произнёс Рейх.       Опять этот немец. Не то, чтобы Советский не хотел вспоминать о нём. Думать о нём, о его словах, о его чувствах, о том, что этот гребаный ариец хочет сказать было лишено смысла. СССР иногда подозревал: а не принимает ли фриц ничего запрещённого. Потому что, его зашуганность, пустой взгляд, трясущиеся руки и моменты, когда он несёт ересь по-иному объяснить было сложно. И Большевик волновался за него. Что бы не случилось, Дитрих был очень дорог русскому. И страшнее всего было то, что Союз не знает, что на самом деле происходит с Третьим. Пока он тут строит догадки, возможно, Рейху сейчас до невозможности паршиво.       Революционер дёрнулся. «Бред полный».       С нацистом ничего плохого случиться не может. Это же сам, мать его, Третий Рейх. Наивно, конечно, думать, что с человеком всё хорошо, когда признаки того, что всё не хорошо на лицо, но красноармейцу так было легче. В любом случае, национал-социалист не примет его помощь. Так зачем тогда мучиться и ломать голову над тем, с чем тебе просто-напросто не позволят помочь?       Коммунист устало вздохнул. «И своего дерьма в жизни достаточно»       Опять этот народ что-то своё антикоммунистическое затеял. Они просили революции — СССР это сделал, что ещё они хотят? Надо бы их присмирить. Хотя, если ссылки и репрессии не работают, то что ещё остаётся Союзу? Если даже в страхе держать их не получается, то что делать-то?       Он обернулся направо, где обычно лежала Катерина. Не то, чтобы они в ссоре…да, они в ссоре. Супруга копила обиду долгое время и внезапно вспылила. Мол, совсем ей время не уделяет, задерживается на работе, вот такая вот он мразь. Это не была какая-то мега ссора, нет. Они обменялись парой предложений и разошлись.       Советский негоден в роли мужа, по-видимому. — Я безнадёжен, — устало сорвалось с его уст. Красноармеец повернулся на бок, прикрывая глаза, в попытке отключиться хотя бы на час. Русский недовольно рыкнул что-то, когда в комнате раздался звон телефона. Он окинул гаджет злобным взглядом и, понимая, что выбора нет, потянулся рукой к телефону. Чей-то тихий и дрожащий голос мгновенно потушил его гнев, волнением и мурашками залез под кожу. — С-совок? — заплаканный тон полухрипом донёсся из трубки. Союз напрягся. — Ало? Кто это? — Э-это Ре-… — немца прервал грубый баритон, угрожающе рыкнув что-то на подобие, «leg auf! **». Затем, отбой. Озадаченный революционер раза два перезвонил, а потом, не получив ответа, плюнул на это дело.       Внутренние тревожность и беспокойство не хотели давать старшему заснуть. Упав на подушку, он решил, что завтра поинтересуется, что же случилось. Советский мысленно отмахнулся от них и прикрыл тяжелые веки, наконец-то провалившись в долгожданную дрёму.        Однако сама судьба решила, что сегодня ему заснуть нельзя. И этому доказательством стал звонок рабочего телефона на прикроватной тумбе. Очередной звон треклятого телефона пробудил русского к четырём часам утра. Уже хотелось рвать и метать. Сонный, раздражённый мозг подкинул идею, откуда вытащить биту и сломать этот «будильник».       Свежий поток воздуха с окна вселил в него некую трезвость, и русский воздержался, отказав себе в утехе, как уничтожить что-то в радиусе двух метров. Он нелепо потянулся к телефону и взял трубку, нахмурившись, слушая абонента. Чуть ли не кричащий голос резанул русскому уши. «Вот это утречко, блять». — На нас напали, товарищ Советский Союз! — оглушающе послышалось в комнате. Эта фраза окончательно пробудила СССР. — Товарищ Советский Союз?! — срывающийся на крик юноша повторно позвал Большевика. Тот помахал головой, избавляясь от накатившей ярости. — Кто?! — удивление в его словах передалось даже через трубку. Паренёк растерявшись, немного помедлил, а затем, выпалил: — Немецкие войска. Это армия Господина Третьего Рейха. Сердце пропустило удар, а сам красноармеец застыл, в недоумении хлопая глазами. Сказанное не могло быть правдой. «Это сон. Я сплю…я сплю».       СССР прекрасно знает национал-социалиста. Они столько лет знакомы. И тот Дитрих, которого знает Союз не мог так поступить с ним.       Однако он не проснулся ни когда попрощался с Катериной, Россией, Украиной и ещё не родившейся Беларусью, ни когда взял в руки ружьё, отправившись к своим, чтобы приступить к действиям сопротивления и составить хоть какой-то план на ближайшее время.       Через несколько дней Союз вернулся в учреждение, чтобы расписывать уже официальные документы с приказами. Дня так два он не выходил из кабинета. Нужно было время, чтобы принять реальность ситуации. «Это не Рейх. Он же не мог так поступить?»       Что-то не сходится. И это «что-то» явно самая важная деталь. Злость нахлынула новой волной. Советский ненавидел замешательство и непонимание. А сейчас происходит именно это. СССР сжал в руке жалкую копию мирного договора. Если бы сам Третий хотел напасть внезапно, как и сделал, то не звонил бы средь ночи, чтобы предостеречь. Он не помнил многого, к примеру: вмешательства другого человека. Лишь звонок и отбой. Многократные попытки бывшего союзника предупредить попросту вылетели из головы.       Чем больше Краснов думал об этой несостыковке и проблеме, тем больше он отдалялся от ответа, который, казалось, был на самой поверхности. Союз подавлено вздохнул, следом хмуро прожигая дыру в новом документе, где был приблизительный план.

***

      Чужой полный ярости крик растворился в шуме бешеного темпа сердцебиения и топота армейских сапог. Есть час. Может у Рейха получится позвонить и нормально объяснить всё? Ну, а может и нет. — Думаешь, он успеет за час приготовить армию? — разгневанный, насмехающийся голос эхом разнёсся по тёмному коридору. Уверенности в правильности и эффективности своих действий стало намного меньше. Что, если Союз посчитает его ночную «беседу» обычными бреднями пьяного человека? Да Дитрих сам бы на месте Советского такому не поверил.       Нацистская Германия свернул куда-то влево. Тело задрожало от совсем некстати адреналина и страха. Немец ворвался в комнату, за долю секунды успев провернуть щёлку двери. На ватных ногах он добрался до телефона. Дрожащие пальцы с огромными усилиями нажимали на круглые кнопки, тяня их назад. — С-совок? — в данный момент было искренне плевать на то, как и каким прозвищем он назвал русского. Главное: пусть ответит. — Открывай! Сейчас же! — из-за двери выкрикнул Адольф. «Ну же! Отвечай ты уже!» — Ало? — заспанно окликнулся Сергей. Облегчение. — Кто это? — Э-это Ре-… — Брось трубку! — грозный, кажется, рык разрезал брюнету слух. Рука дрогнула, и гаджет выпала из неё. «Что я наделал?!»       На глаза снова навернулись слёзы. Третий просто случайно выронил из рук свою последнюю надежду. «Я буквально только что подписал договор о смерти миллионов людей!»       Нацист судорожно начал перебирать кнопки, в попытке повторно дозвониться до Союза. Но номер был занят. Рейх был готов расплакаться от понимания всей этой неудачи и своей беспомощности.       Гитлер за это время подобрал нужный ключ. Открыв дверь, он громко звякая связкой ключей, надвинулся на зажатого в угол фрица. Тот сжимал телефонный аппарат, будто обняв его и дрожа, нажимал на любые кнопки подряд. — Как же Вы глупо поступили, — начал он, не стирая ухмылки с лица. — Вы же такой умный парень, зачем так себя вести? «Да он издевается!»       На самом деле, Гитлер в какой-то мере издевался. По-иному это назвать было нельзя. — Оставьте телефон, — мягко произнёс Адольф. Рейх бросил на старшего пугливый и презирающий взгляд, а затем, вернулся набирать на автомате номера умерших родных. Будто это ему поможет. — Слушайтесь своего Фюрера. Дюрер возмущённо покачал головой, не желая ни выпускать аппарат из рук, ни признавать того, что позиции диктатора занимает не он. Он простое воплощение. Ему необязательно быть главным, ведь так? Итог: обычный смертный с прекрасными навыками манипулирования взошёл «на престол»**. — Я не…давал соглашения на смену власти, — напомнил Третий. — Как Вы думаете: на престоле место безхарактерному, слабому и мягкотелому воплощению или же мне? — рейхсканцлер призадумался. — Вы же совершенно никчёмны, примите этот факт.       Маленькое тельце пробирало мурашками до костей. Обида слезами хлынула из серых глаз. — Не обижайся на меня, мальчик мой, — ласково начал Империя, присев на одно колено перед сыном. Ребёнок нахмурившись, дрожал от боязни и злости. — Вот посмотри на свою сестру. Сколько я не говори к примеру, ей в будущем выйти замуж — никогда не согласится. Потому что, она упрямая и не бесхарактерная, да? А ты? Ты сможешь так? Ариец не знал, как отвечать, поэтому лишь покачал головой, соглашаясь с мнением отца. — Вот и я о том же, Рейх. Твоя сестра в один день станет Великой Империей. А ты же… — германец притормозил. Не хотелось расстраивать и так расстроенное дитя. — А ты всегда будешь моим любимым сыном, — сильные, отцовские руки обняли немца. Брюнет тогда не знал: ему хотелось обнимать родителя и плакать от радости и счастья или же от печали и чувства отсутствия своего достоинства.       Рейх сжался в маленький клубочек, не в силах поднять взгляда на старшего. Он застыл, перестав набирать номер покойного отца, а затем, продолжил выдумывать новую комбинацию цифр. Адольф же лишь чувствовал, как истекало его терпение. — Вы, конечно, ничего не смогли сделать. Но наказать Вас нужно. Так…для профилактики, — на тонкие губы наползла гадкая улыбка. Ноль реакции. — А чтобы было эффективней, наказание будет предназначено Вашим близким, Вы же не против? Фриц подскочил с места и не удержав равновесие, свалился под ноги личности напротив. — Хансу, Герману или же Бель? — задумчиво предложил Гитлер, ухмыляясь. — Против! Я против! — немец замотал головой. Хрупкая рука рефлекторно обняла чужую ногу в умолительном жесте. Плевать, что на туфлях грязь. От одной только мысли, что с его ещё живыми родными может случиться нечто плохое по его собственной вине становилось в разы хуже. По щекам пробежалась новая порция слёз, в которых Дитрих был намерен сейчас утонуть. «Какая жалость», — Адольф скривился. Отвратительно. Но с другой стороны необъяснимо эстетично. Чужая беспомощность и слабость подпитывали самолюбие кареглазого. — Где же Ваша гордость? Честно говоря, когда на кону жизни миллионов людей, среди которых есть те, кто ему, к тому же, дороги, гордость Рейху была не нужна. Его эго, человеческое «Я», хоть и несломленно, но было повреждено и с этим уже нельзя было что-то поделать. — Где же Ваше бывалое безразличие и величие? Туфля больно ударила под дых. Стало тяжелее дышать. Немец отпрянул от пола, закашляв и подавившись воздухом. Ему в голову пришло то, что такими темпами он просто либо задохнётся, либо же захлебнётся. — Пре…крати, — рвано вздохнув, выдавил сын Империи. — Это Вы прекратите совершать глупости. Слушайтесь меня, и всё будет, как нужно, — приказал Гитлер. — Тогда ни Вы, ни те, кто Вам дороги не пострадают, — он за мгновение сменил свою эгоцентричную и властелюбивую сущность маской доброжелательности и альтруизма. Протянув руку помощи, что была способна лишь на хаос и бедствия, Адольф по-дружески улыбнулся. Последняя фраза произвела на младшего ложно-обнадёживающее впечатление и он, на поводу своих надежд, кивнул.       Из кабинета Рейх вышел, как никогда разбитым, а Гитлер же с выражениям лица, а ля: «Я знал, что Вы выберите правильную сторону». Немец так и не выпустил тяжёлый телефонный аппарат, всё ещё прокручивая, кажется, уже не существующие номера. Трубка же от телефона с неприятным скрипом, тянулась за обоими. Этот звук раздражал нового Фюрера, однако как говорится: «Чем бы дитя не тешелось, лишь бы не рявкало и слушалось»

***

      После этого стало намного легче. Рейх и его нынешний Фюрер разделили власть. Третий попросту не лез в военные действия, разбираясь со всеми государственными делами.       Честно говоря, его мысли пришли в порядок. Его не так сильно гложило чувство вины, ведь он сейчас не принимает участия в продвижении войны, ведь так? Если до этого войной управлял, как ни странно, сам Третий Рейх, то сейчас он, следовательно, был к ней непричастен. Но при этом он нередко советовался с нервным Адольфом, который, видимо, считал, что быть Фюрером не так уж сложно.       В основном своём немец днями напролёт закапывал себя в работе, лишь изредка отвлекаясь, чтобы позаботиться о своих детях. У него всегда была лишняя минутка для двойни. Будь то просьба прочитать сказку перед сном или же погулять по саду.       ГДР и ФРГ не были в курсе мировых событий, так как в основном, за пределы родной улицы не выходили, при этом обучение их было домашним. И вследствие этого незнания, дети считали своего родителя самым правильным и хорошим человеком на всём белом свете, даже не подозревая о грешках Дитриха. Тот решил умалчивать о таких важных деталях. «Им это ни к чему знать».       Нацист оправдывал своё желание не портить отношения с единственными лучиками света в своей достаточно тёмной жизни тем, что не хотел обременять их такой информацией. Отчасти это было правдой, но лишь отчасти. В общем, первые три месяца борьбы с бывшим союзником прошли достаточно спокойно. Но не у Союза.

***

      Дома было спокойно. Ничего не предвещало беды. Дети уже лежали в кроватях и были готовы ко сну. Всё как обычно. Серые, скучные дни. Однако СССР всегда предпочитал неинтересные будни спонтанности и незапланированности.        Он только вернулся с проверки фронта, уставший и тратящий последние силы на бумажную работу. И его сейчас всё устраивало. Катерину же, сидящую напротив, видимо, нет. Взгляд всегда добрых карих глаз поник, женщина будто обиженно «палировала» этим самым взглядом поверхность стола. Она аккуратно поправила выбившуюся из копны каштановых волос, прядь, сохраняя молчание. Под глазами виднелись мешки от недосыпа. Беларусь была ещё совсем маленькой, следовательно, сна было тоже мало. — Как прошёл день? — тишину разрезал глухой, потерявший весёлую звонкость голос. Русский оторвался от журнала, предназначенного для отчётов, и всё ещё несмотря в сторону супруги, выдал своё «Нормально». Катя, уставшая от вечного «Нормально», зло глянула на мужа. Опущенные плечи мгновенно распрямились, а потухшие глаза наполнились недовольством. — Мне это не нравится, — хрипло прошептала шатенка. — Поконкретнее? — сухо поинтересовался Большевик. — Это всё! — она всплеснула руками. Видимо, Краснов даже не услышал супругу. — Смотри на меня, Союз. До невозможности выжитый из сил СССР, понимая, что выхода иного нет, глянул на чем-то разозлённую жену. — Весь во внимании, — со скрипучей скукой произнёс Советский. Хотелось свалиться на прохладную постель и заснуть. И всё. А затем, проснуться и понять, что всё ужасное было абсурдным сном. — Я устала от всего происходящего — А я нет? — Послушай. Ты полностью игнорируешь моё существование. Мало того, что общение наше сводится к двум-трём предложениеям в день, так ты забил огромнейший гвоздь на нас, наши отношения и… — с каждым словом Екатерина повышала свой тон. — Ты ждала от меня того, что я резко проснусь ночью и начну изливать свою душу? И пожалуйста, будь потише — в соседней комнате спят дети, если ты о них не забыла, — напомнил Советский. — Я забыла о них?! — вскрикнула она, подскочив с места. — Так это я забыла о них…всё с тобой ясно! Ты тварь! Бесчувственная мразь! Ненавижу тебя! Всем сердцем! — будто забыв, как дышать, кричала Катя. Хрипя всё больше и наконец-то утихая, она села обратно на стул. — Всё? — удостоверился Сергей, опуская прямоугольные очки к переносице. Молчание в ответ. — А теперь послушай-ка ты, — равнодушно начал Советский. Ему не хотелось разборок, тем более, с той, которой, кажется, его не понять. — У меня дела в данный период времени. Ты ведь знаешь. А ещё ты знаешь, что началось ужасное время. Мне нужно быть на работе, проверять фронта. Пока что, меня самого, как управляющего на фронт, посылают редко — раз или же два в месяц. И на том спасибо. Ты сейчас не одна, которой сложно, — русский закрыл одним хлопком журнал. — Тебе стоит лишь подождать. Попытайся меня понять. Екатерина хотела возмутиться. Ей было уже невероятно тягостно оставаться в этом доме. Жить с человеком, которому она буквально чужая. Даже её дети относились к ней крайне странным образом. Когда Союз наведывался к ним в комнату, чтобы что-то почитать или же поговорить перед сном с ними, детишки были вне себя от радости. Бежали обнимать отца каждый раз, как только он перешагнёт порог двери. С ней же они вели себя тихо. Тому причиной могли стать её истерики и частые срывы. Направленные, конечно же, на беззащитных детей. Все ей были чужаками в этом доме. «Я тут никому не нужна», — само собой пронеслось в голове. — Я отказываюсь тебя понимать, хорошо? Всё меня конкретно так достало, — полушепотом проговорила она. — Я ухожу. Краснов и бровью не повёл. — Восьмой раз за неделю? — немного раздражённо поинтересовался Советский. Ему было плевать: хочет — пусть уходит, никто её здесь насильно не держит. Пускай оба разойдутся. Было все одно огромное «но» — война. Нежеланная и нежданная гостья, что постучалась в двери многим семьям в течении этих трёх месяцев. И как бы это эгоистично не звучало, Союз благодарил её только за то, что та нянчится с младшими. У него сейчас не было времени, однако за детьми следить нужно. И этим, хоть и срываясь на русского и украинца (белорусская была очень мала, никто её не трогал), занималась Катерина. — Я, правда, ухожу, — женщина медленно встала со стула, также неспеша зашла в их общую спальню, которую было сложно назвать «общей», так как спали они врозь. Большевик цыкнул, ведь привык к подобному шоу.       Катерина собрала чемодан, оделась потеплее, ведь на дворе был уже конец сентября и слова не сказав, вышла из дома. Она не попрощалась ни с детьми, ни с самим СССР. Красноармеец не верил в серьёзность действий жены. Он, вообще, никому уже не верил. Всё и вся вызывало у него подозрение и тревогу. Можно ли назвать его параноиком? Пока что, нет.       Что бы то не было, Катя не вернулась наутро. Она не объявилась ни на следующий день, ни на следующей неделе.