в голове аккуратный черный зрачок

      — Куда она делась?       Она исчезла, Лис не может ее найти уже больше пяти лет, не может найти именно ее, такую же, как была — время не на его стороне — Лис что-то ищет, бродя по квартире, копаясь в вещах, которых не так уж и много — Лис бродит по родному городу, поминутно вспоминая Арину, потому что вместе они обошли, кажется, каждый уголок — копается на кухне, в шкафу с посудой, как будто там может лежать. — не могу найти — что найти — Лис уже не помнит, как точно выглядели ее глаза, ее живое лицо — здесь они все время качались на качелях поздно вечером, когда детей уже загоняют домой — у нее развевались волосы, цвет в темноте не различить, торопился мимо них по улице ветер — Лис ищет ее больше пяти лет, но ему ничего не помогает.       — Закат, — к чему-то говорит Никита, гнездящийся на окне. — Ты не нашел чашку?       — Нет.       — Может, разбил?       — Не знаю.       Закат теплится на оконной раме, на черной толстовке мальчишки, дышит под потолком — Лис смотрит в потолок, нутро скручивает, как от кипятка, но он не может понять, что сам это чувствует — пока делаешь надрез, мысли молчат, страшно, бьется в висках, но невозможно услышать — красный — закат — Лис пытается забыть, что-то важное — очень болит исполосованная мелкими царапинами кожа — голова раскалывается — обезбол — Лис ничего не чувствует — надрез — ничего не помнит, пока жжет под кожей — запить таблетку, ждать, пока пройдет — надрез — не проходит — запить еще одну таблетку — и еще одну.       Пойти бы к Женьке, там его мать наверняка испекла блинчиков — это время ушло, Лис — он ест горячие блинчики, посыпая их сахаром — тот ребенок, на которого не жалуются — и через дырочки блинчик исходит теплом и паром в свете желтой лампы накаливания под абажуром — запей таблетку, Лис, это никогда не повторится, ты забудешь, ведь нельзя помнить — глотай таблетку — никто не печет блинчики, тебе ничто не напомнит ощущения, ты их придумываешь — пойти бы к Женьке —…       Никита, нахохлившийся на подоконнике, качает ногой.       — Так ты думаешь, что мы не умираем?       — Наоборот. Ты умер?       — Нет.       — Ты умер. Мы всегда умираем для других, но не для себя. Для твоего «Я» смерти нет и никогда не будет. Невозможно представить ничто, как невозможно его пережить. Это еще греки придумали.       — И что тогда происходит?       — Не знаю. Я так и не понял. Ты перемещаешься. Там могут быть те же люди, те же улицы, все то же самое. Почти. Ты и не заметишь этого «почти», потому что не помнишь своей смерти. И предыдущей жизни, по сути, в мелочах не помнишь. Так подумать, может, мы вообще ломаемся каждую долю секунды, как только настоящее становится прошлым. У тебя — какой ты есть — ничего кроме памяти о себе не остается.       — А другие?       — Ты, может быть, умер для пары своих друзей. Твои родители все еще здесь?       — Ну… они живы.       — Мало видитесь?       — По твоей логике мы мертвы друг для друга, раз не видимся?       — Да.       — Не вижу, значит этого нет?       — А что может доказать обратное?       — Другие люди, эксперименты.       — Мы верим другим людям, потому что наш мир больше, чем на половину, — чужие сознания. Но пока ты не встретишь своих родителей, ты не можешь быть уверен, что они живы.       Никита молчит, ковыряясь в подоконнике. Он вообще будто все время там сидит.       — Ты можешь посмотреть.       Мальчишка поднимает глаза.       — На что посмотреть?       — Как я не умру. У меня есть свой пистолет, он хреново работает. Вероятность любит такие чуть больше остальных. Я выстрелю себе в висок, и ты увидишь, что я не умер.       — Спасибо, что не мне.       — Так что?       — Ладно.       Он покачивается — вообще не может сидеть спокойно — Лис наблюдает за ним со стула.       — А если ты все же умрешь?       — Не умру. Если перейду. У меня есть письмо суицидника. Позвонишь в полицию, скажешь — друг, пришел, а дверь открыта, я весь такой окровавленный.       Никита глядит с сомнением. Письма хуета, тут везде его руки, его вещи, мало ли.       — Там справка от психиатра, — усмехается Лис. — В письме. Кроме «никого не винить». Я не первый раз выпиливаюсь. Едва не угодил в психушку из-за этого, теперь есть справка, «суицидальные наклонности». «Посттравматическое стрессовое расстройство». Таблетки только с рук квалифицированного специалиста. Я не хожу. Никита удивленным не выглядит. Лис отчасти понимает, что его поведение не выглядит нормальным. Но вот насколько?       — Хорошо.       Лису нужен был якорь.       — Ладно, — еще раз говорит Никита.       День все еще ужасно солнечный.