в голове аккуратный черный зрачок

      Я с трудом поднимаюсь ко второй паре. Привычно приоткрываю окно, пока хрипит чайник и жужжит микроволновка, и сажусь за стол. Ворошу ягоды в варенье. И откуда у нас оно, если никто не ест.       В ушах вата. Я будто в разы хуже слышу и вижу. Не сразу понимаю, что нужно сделать, когда пищит микроволновка. Она пищит еще раз, напоминая о себе, и я открываю дверцу.       Смотрю на еду и не могу понять, почему должен есть.       С трудом проталкиваю в себя завтрак, почему-то боясь задохнуться, когда глотаю. Оставляю грязную посуду в пустой мойке. Мы вообще вчера ели?       Дверь, трамвай, дверь, турникет, лестница, дверь. В аудитории шум, я хватаюсь за него, пытается вспомнить, что обычно чувствовал, сидя на лекциях.       Что у меня случилось? Почему все это спрашивают. Я не могу выговорить, не смогу объяснить, они даже не знали его, наверное.       Я возвращаюсь домой, еле высидев все пары, задолбавшись объясняться с чужими людьми. Хорошо, что Варя уже знает.       На лестничной площадке насыщенно пахнет бульоном. На кухне грохочет музыка, шкворчит сковорода, прерывисто и не попадая ни в слова, ни в ноты, подпевает Варя. Голова тяжелеет от раздражения, громко хлопает дверь и через несколько секунд музыка обрывается, тень припева еще трепещет в тишине, но и она смолкает.       - Привет, Жень, - с наушником в левом ушке бесшумно возникает Варя.       - Угу.       - Обедать будешь?       Мимо, не глядя в её внимательное лицо. Стиснута челюсть. Молча. Выдавить ещё одно "угу". Варя вспыхивает за спиной ответным раздражением.       Охватывает нервный жар. Тело грохается на кухонный стул. Скрип ножек. Варя кидается к плите, где на сковороде перекипело масло, убавляет огонь.       От неё отчетливо пахнет валерьянкой, и это ещё заметнее на кухне, где стоит пустой гостевой стакан с остатками пахучей воды.       Обрывки его повадок, прямая спина, привычка кивать как-то вверх, поторапливающее, с нажимом: "так!". Ссипший от курения голос. Лис проходил на кухню, седлал стул, отвечал коротко, "чай", "ничего", слушал, не двигаясь и не мигая, понемногу расслабляясь и разговариваясь, глядя на их весёлые с Варей переталкивания в тесном пространстве между мойкой и столом. Потом даже брал печенье. Они поочередно садились напротив него, чтобы обсудить тему, какая кому была ближе. Лис начинал улыбаться им.       С ненавистью, напрягая все мышцы, чтобы не разбить пойманную на полпути к полу табуретку, аккуратно её поставил и, сжимая её по сторонам, заорал так страшно, что на виске вздулась вена. Сквозь хриплый рёв и шум крови в ушах не услышал, как обожглась, неудачно махнув сковородой, напуганная Варя, как она забилась под подоконник и расплакалась. В горле разросся шершавый ком, связки свело. Дышать тяжело. Но мысли глуше. Тупая боль осталась.       Суп побулькивает, распространяя свой по-субботнему радостный аромат.       Мать такой же готовила, когда успевала купить по дороге укроп.       Варя, глотая рыдания, понимая, что трогать его, вновь неистово воющего, нельзя, выбралась из своего угла, включила ледяную воду, чтобы унять ноющую боль в ожоге. Дрожа всем телом, она закинула поджарку в совсем немного не доваренный суп, накрыла его крышкой и застыла над плитой. Вой перешел в нечеловеческие поскуливания, будто в судорогах умирала собака.       Ей многого стоило ничего сразу не сделать. Выключить через пять долгих минут до неправильного вкусный, яркий, желто-оранжевый наваристый суп. Налить воды и сначала выпить самой. Потом, удерживая дрожащими руками в дрожащих руках, дать напиться ему.