Бедность-Элита

      Ким Намджун — преподаватель корейского языка. У него светлые волосы, уложенные лаком, и свежий ненавязчивый парфюм. На молодом лице ямочки от постоянной улыбки, а взгляд за круглыми стеклами очков открытый, чистый, добрый — давно я таких глаз не видел, от того они для меня как эти дурацкие башмаки — неудобные, непривычные, скинуть с себя хочется и прочь уйти. Потому что причиняют дискомфорт и сковывают движения.       — В нашей школе множество кружков по интересам. Ты можешь записаться в клуб изобразительных искусств или театральный, недавно вот открылся клуб робототехники — это очень интересно, скоро даже выставка состоится! Еще есть различные спортивные секции… Мне, кстати, сказали, что ты стипендиат, да?       Ким Намджун трещал без умолку с того самого момента, как я спросил его у первого попавшегося человека, зайдя в учительскую. Рассеянная улыбка, с которой он стоял у принтера с кружкой чая, сменилась таким воодушевлением и обезоруживающей мягкостью во взгляде, что я аж оторопел, засовывая карту корпусов мимо кармана.       — Да, я, типо, тхэквондист… — получается настолько сконфужено, что я невольно раздражаюсь.       Этот мужик странный. И чувствую я себя рядом с ним странно.       Он перепрыгивает с темы на тему, так и не закончив мысль, но уже ухватившись за новую, казавшуюся более интересной и значительной. Горячо руками всплескивает почти на каждое свое слово, а потом так же резко оправляет очки, съехавшие по носу или галстук ладонью сжимает, наматывая ткань на палец.       К таким вот единорогам я не привык.       Наверное, потому что за всю жизнь подобных не встречал. Слишком эмоциональный, яркий, живой, с подвижной мимикой и жестами, невозможно открытый и, постоянно, беспричинно лыбящийся. И совершающий неприлично много лишних телодвижений. Может, он наркоман?       — О, тхэквондо… Это просто замечательно. Хороший, хороший вид спорта. Очень патриотично, — сворачивает по коридору налево, кивает сам себе, легонько похлопывая в ладони.       Пассивно плетусь следом, разглядывая спину, обтянутую голубой рубашкой. Зелёная жилетка с едва заметным узорным тиснением идёт под цвет тонкому галстуку, за язычок которого он то и дело несдержанно хватается. На светящимся воодушевлением лицо без прищура не взглянешь, — слишком ярко, — поэтому сверлю взглядом контуры чужих лопаток, потом проходящих мимо учеников и белые, точно в больнице, но увешанные стендами, стены. Однако не оставляет выбора, оборачивается, ждет, когда поравняюсь и больше не отрывая от меня взгляда продолжает активно трещать.       Вздыхаю, стараясь сделать это более незаметно, и взглядом равнодушно цепляю рамки высоких окон, прорезающих все пространство коридора с левой стороны. Ладони в широких карманах дорогих брюк чувствуют себя в тепле и уюте, я, несмотря на те же мажорные условия, — нет.       — А сколько ты уже занимаешься? Первые дни, наверное, тяжело было? Там вроде как до первой крови дерутся… нет?       Оглядываюсь на него, чтобы вновь кинуть подозрительный взгляд. Может, шизофреник?       — Четыре года… — тяну, потому что предсказуемо перебивает.       — Ого, у тебя, наверное, уже третий дан?       — Это в каратэ.       — Да? — сильно удивляется и неловко чешет затылок, но продолжает улыбаться, а на руке мелькает циферблат часов, запястье обтягивает дорогая кожа черного цвета — едва ли это подделка… — А что же тогда в дзюдо?       Смотрю на него, уже не пытаясь скрыть изобилия отрицательных эмоций во взгляде. А зачем? Этот хрен, похоже, все равно его и не вспомнит через две минуты.       — Я тхэквондист.       Добрый, глупый, чокнутый — это всё, видно, синонимы. И хорошо, что в жизни у меня таких кадров не было. Они реально сбивают с толку. Не удивлюсь, если он бобслей с баскетболом путает и ванну принимает в крови кастрированных дедушек-девственников.       — О, прости. Я немного рассеянный…       И много с придурью.       — Я это понял, — дергаю головой и доставшая меня чёлка сбивается набок. Доставший препод, к сожалению, не чёлка, поэтому с зоны видимости так и не пропадает. Но я не мог не попытаться.       — Вот мы и пришли, — вдруг объявляет торжественно и резко останавливается у двери с табличкой «3-В». Не ожидавший такой внезапной смены траектории направления, я чуть было не ушел дальше по коридору. — Это ваш классный кабинет. Здесь будут проходить уроки корейского языка, классные часы и дополнительные занятия вашей группы.       Берётся за ручку двери, но затем вдруг поворачивается ко мне, смотрит пронзительно, ярко вспыхивают прозрачные стекла очков, поймав солнечный зайчик. Улыбается, и я вижу, как мягко горят его карие глаза.       — Готов?       Замираю, застанный врасплох нелепостью вопроса и чувствую, как ползёт вверх бровь, прячась за растрепанной челкой.       Мы что, блять, сексом собираемся заняться? — в секунде от озвучивания.       Но смотрит так проникновенно, с неподдельным переживанием и участием. И улыбается-улыбается-улыбается.       На меня так никто и никогда не смотрел. Такие улыбки мне никто, никогда не дарил. (Возможно это и к лучшему, потому что эти взгляды, они плавят, но не раскаляют. Не придают крепкой формы своей тяжелой силой, а наоборот, заставляют стать мягким и податливым, как пластилин. На меня так никто не смотрел. И это все-таки хорошо).       Но он мне в глаза заглядывает почти ласково (?), поэтому, внутренне передёрнувшись, проглатываю пренебрежительную колкость и стараюсь в ответ натянуть уголки губ в стороны. Лицевые мышцы уже давно отвыкли сокращаться подобным образом, но не сдаюсь, пытаюсь улыбнуться. Не знаю, что в итоге получается, но мужчина еле заметно хмурится, а потом чуть нагибается ко мне и, неуверенно, взволнованно понизив голос, спрашивает:       — Ты что, хочешь в туалет? Если надо, ты не стесняйся…       Ок. Идея — говно.       Улыбаться — это всё-таки не моё.       — Да готов я, — получается немного грубо, но похер, я пытался и на этом хватит. Кладу ладонь поверх чужой, так и не отпустившей железной ручки и, не жалея сил, резко давлю вниз, наконец открывая дверь в кабинет. А то ведь с такой инициативностью как у этого, мы бы еще минут десять тряслись у входа, перебивая каждое движение ненужными разговорами и так не переходя к активным действиям. Бесят меня подобные инфантильные порывы.       Широким шагом захожу в кабинет, слушая, как с силой распахнутая дверь бьётся о стену — похуй. Не стесняясь разглядываю подростков, обернувшихся на громкий хлопок и краем глаза подмечаю, как семенит за преподавательский стол высокая мужская фигура, осторожно прикрыв за собой дверь. Садится, приветствуя свой класс, и поглаживает ладонь, непроизвольно прижимая отдавленную конечность к груди — тоже похуй.       — Итак, ребята, это Чон Чонгук, — к моему удивлению сразу переходит к делу Ким Намджун. — Ваш новый одноклассник, прошу…       — Я тхэквондист, — перебиваю, разглядывая вперившиеся в меня с десяток пристальных взглядов, — буду учиться здесь на спортивной стипендии. Надеюсь, мы поладим.       Прежде чем отправить заключенного в камеру, где он проведет установленный судьей срок, его определяли в комнату предварительного заключения на два-три дня. За это время руководство решало куда именно определить преступника. Учитывались тяжесть проступка, медицинские данные, результаты психологических тестов, возраст и даже расовая принадлежность. В зависимости от всех этих критериев заключённого могли посадить в камеру с психопатами или насильниками, расистами или подрывниками. Определяли друг ко другу обычно схожих с личностными и социальными характеристиками, чтобы свести… различного рода эксцессы к возможному минимуму. Проще говоря, пока не имеющего внутреннего статуса и положения в отряде заключённого решали к какой категории отнести.       В любой касте, несмотря на ранг, есть подобная дифференциация.       Не вынимая рук из карманов брюк, пытаюсь поклониться как велят традиции и этикет, но получается только наклонить голову ненадолго.       С поклонами так же, как с улыбкой, — не помню, когда практиковал последний раз. Да и поучиться желания никогда не возникало.       — Позаботьтесь обо мне.       Вижу, как сканируют со всех уголков просторного для двух десяток парт кабинета. Несколько стульев пусты. Класс светлый и уютный, высокие окна раскрыты на распашку. После сказанных мною слов двое, сидящих в конце, один в первом ряду и еще один в третьем, не скрываясь, ухмыляются — позы расслаблены, открыты, вызывающи, насколько это позволяет присутствие преподавателя (местные хулиганы? Возможно просто задиры или чья-то шестерка, но вряд ли что-то большее), под форменной рубашкой проглядываются явные очертания мышц, во взгляде же отсутствует любые проблески вдумчивости — таких и берут, как грубую силу, для запугивания общественных масс.       Подмастерье, — оглядываю дальше, больше на них не задерживаясь, — не опасны.       Некоторые отводят взгляд, когда прохожу мимо, выбирая одну из нескольких пустующих парт. В лицо даже не смотрят, утыкаются в открытую уже тетрадь (а ведь урок еще не начался. Какие прилежные). Не переглядываются друг с другом, смериваясь с реакцией одноклассников.       Никакого невербального общения между собой. Они обособлены.       Ноги скрещены, глаза направлены куда угодно, но не на окружающих. Чувствуют мой взгляд, — позы теперь более напряжённые, а губы поджаты. Уверен, тут сказываются шаблонные представления, что все спортсмены — вышибалы, терроризирующие ботанов. А возможно для них это уже ставшее правилом, доказанное убеждение. Что ж, вполне допустимый вариант.       Значит, эти двое, — пухлый мальчишка, сидящий у окна и серая мышь, спрятавшая лицо за каскадом темных волос, — местные изгои.       Ходячие способы самоутверждения. Слабые. Морально «опущенные».       Не опасны.       Дохожу до пустующей парты. Она самая последняя в ряду и расположена у окна. Идеальное место для размышлений. И лучший угол для обзора.       Как только опускаюсь на стул, скидывая сумку на небольшое пространство стола, одна из провожающих меня взглядом морд резко выдаёт, сверля невыразительными и совершенно блекнущими на фоне огромных ресниц глазами.       Меня передергивает.       Похоже будто у нее прямо на глазу раздавили паука, того и гляди дёрнет черной лапкой в предсмертной судороге.       Фу.       — Это место Сокджина-оппы, — а это, видимо, была предъява? — Пересядь.       Пауки у меня всегда вызывали отвращение, поэтому в колонии я не мешкаясь их давил.       — Вот когда придет твой Сокджин-оппа, тогда и пересяду, — откидываюсь на спинку стула, расставляя ноги насколько позволяют брюки и вытягиваю их под партой.       Устал уже передвигаться в этих ходулях и, кажется, мозоль на правой натёр. Замечаю небольшой крючок и подставку под книги сбоку стола. Хмыкаю и, провожаемый пристальным взглядом, вешаю свою сумку на железный крюк.       Ким Намджун привлекает внимание двумя негромкими хлопками ладоней. В образовавшейся напряженной тишине, где почти каждое лицо примеривается к новому, незнакомому и чужому, они слышатся слишком явно и настойчиво, поэтому многие отвлекаются, поворачиваются к преподавателю.       — Ёнхи, познакомишься с Чонгуком на перемене. У нас тут новая тема, — улыбается ярко, то ли действительно не понимая, что меня только что хотели поставить на место, обозначившись авторитетом класса, то ли искусно притворяясь, будто не расслышал чужого превосходства в манерной речи и явного, совсем не дружелюбного, посыла.       Эта паучатина наконец отворачивается, но настолько медленно, что желание показать, будто её действие вызвано не просьбой учителя, а является исключительно её личной инициативой, так и сочится в каждом жесте. Добивает она тем, что кидает напоследок презрительный взгляд сморщившегося лица в мою сторону. Как будто только что имела дело с куском говна.       Ну так и не трогай меня, дура. Вонять не буду.       — Так, кто у нас сегодня отсутствует?.. Ага, Ким Сокджин и Чхве Джондаль…       Закрываю глаза и немного съезжаю по стулу. Сидение удобное, с углублением для задницы и поясницы, а по сравнению с тюремными скамьями без спинок и впивающихся в жопу шляпками гвоздей, так вообще чуть ли не ортопедическое.       — Опять опаздывают? — говорит темнота под веками голосом Ким Намджуна.       — Сокджин-оппа на собрании старост, — отвечают ему с передних парт, — а вот Джондаль, видимо, опаздывает.       — Надо бы позвонить ему, вдруг он заболел?.. Бедный ребенок, так усердно учится…       Да заткнись уже.       Скрещиваю руки для удобства и пытаюсь абстрагироваться от новой темы, к которой, после пяти минут бездумного трепа, наконец перешёл препод. Переключиться в состояние, не реагирующее на внешние раздражители, оказалось до неприличия легко. Я действительно устал.       Первые месяцы в тюрьме было безумно страшно даже сомкнуть глаза. В моем тогдашнем положении секунда вольности могла стоить всего. Потом, конечно, стало значительно легче — я мог расслабиться и поспать часов шесть. Но, опять же, посторонние звуки: стоны, крики, хрипы и чужой плачь — не особо располагали ко сну. Нельзя сладко посапывать, обняв подушку, словно маленький ребенок, когда рядом разрушают живого человека.       И даже сейчас, отсидев положенный срок, мне не дали и нескольких дней на реабилитацию, не позволив сполна свыкнуться с мыслью, что я, действительно, наконец, свободен.       Хотя, что скрывать.       Ходить усталым, голодным и делать то, что я не хочу, — это так привычно, что даже и не обидно уже.       Обидно — это когда ломают несколько ребер, только чтобы добраться до денег, которые были заработаны на лекарства и купить себе новых бутылок с алкоголем.       Обидно, когда: «Бесполезный сучонок! Зачем ты вообще только на свет появился? Без тебя моя жизнь была бы намного лучше!»       Обидно       А ведь я действительно старался, чтобы твоя жизнь была лучше.       Чтобы она вообще была.       — …Чон Чонгук? Ты слушаешь?       Лихорадочно открываю глаза только чтобы заметить, как почти что перед лицом висит тонкий язычок зеленого галстука, склонившегося ко мне учителя.       — Ты с нами? — улыбается, а взгляд скользит внимательно по моему лицу. Но вот, в глазах появляется тревога, улыбка немного меркнет. В руках книжка в толстом переплете, а подушечки пальцев белые от мела. Сколько же минут прошло с начала урока? — Всё в порядке, Чонгук? Ты какой-то бледный…       Несмотря на открытые окна, здесь чертовски душно. Настолько, что даже сердце сбивается с размеренного ритма.       Встаю с места, вперившись поплывшим взглядом в дверь.       — Мне нужно в туалет. Разрешите выйти.       Ненавижу докладывать о своих действиях и их оправдывать, но он же вроде как преподаватель. Местный надсмотрщик.       Вот только ждать пока он снизойдёт до вразумительного ответа, вновь не переключившись в бестолковое сотрясание воздуха, у меня сейчас нет сил и никогда не возникало желания. Поэтому обхожу его, и быстро иду в сторону двери, на ходу расстёгивая рубашку ещё на несколько пуговиц. Под ней всё равно майка, так что психику здешних цветков яремной впадиной я вряд ли поврежу.       Выйдя, наконец, из кабинета, по инерции, не глядя, несусь по пустынному коридору, пока с силой не останавливаю себя у широкой лестницы, ведущей наверх и следующим своим пролётом удаляющейся вниз к подземному этажу.       Останавливаюсь, только чтобы выровнять заполошное дыхание. И почти искренне радуюсь (возможно впервые за несколько долгих лет), что урок ещё не закончился и все находящиеся в школе сейчас сидят в кабинетах.       В такие моменты хочется побыть одному. Такие моменты не хочется показывать никому.       О таких моментах хочется забыть, потому что вспоминания не щадят. Они наваливаются неконтролируемой тяжелой лавиной, вновь ломая и преодолевая мысленный заслон.       Дохожу до пролета, ведущего вниз и устало усаживаюсь на ступеньку, сразу же сгибаясь и утыкаясь лбом в прохладную ткань брюк, обтянувших колено. Руки замком, по привычке щелкая пальцами.       Не люблю, когда тихо.       И вспоминать не люблю.       Даже если воспоминания — это единственное что осталось от отца.       Шрам на виске — от бутылки, так что не считается.       Выдавливаю хриплый смешок.       Хоть это и не очень смешно, скорее больно. Впрочем, больно становится от всего, что он мне оставил. Наверное, поэтому так громко стучит сердце. Но всё же очень странно ощущать, как громко в груди сокрушающим набатом звучит живой орган и при этом чувствовать, такую пустоту под ребрами, как будто там давно уже ничего не осталось.       А еще странно, когда в голове начинают раздаваться чужие голоса.       Такого раньше не было, — думается мне, — вот ты и приплыл в страну чудес…       Поздравляю, Чон Чонгук, — приходит вдогонку.       Но незнакомый низкий тон вновь врывается в сознание, сбивая с мысли. И только потом доходит, что звук исходит снаружи, а не звучит внутри вместе с потоком нерадостных дум. А еще, что источник, видимо, приближается, потому что чужой голос становится всё громче и чётче. Становится различимым так же и неспешный стук шагов. Толком не разгибаясь и не разбираясь, спускаюсь полуприсев на несколько ступень вниз, пока уютная тень пролёта не скрывает белизны полурасстёгнутой рубашки. Встретить сейчас кого-то хочется меньше всего, как и быть замеченным таким вот — лихорадочно дышащим, бледным, встрепанным и уставшим. Поэтому прижимаюсь к стенке чуть ли ни всем телом, прикладываясь затылком о спасительный холод.       — Ты немного переборщил, хён, — подмечают беспечно, негромко. Но без толку — пустынные коридоры ловят каждое слово, всё ещё подпирающий стенку я — тоже.       Из-за относительно небольшого расстояния приходится стать невольным слушателем, с нетерпением ожидая, когда незнакомцы спустятся по лестнице и свалят к херам.       — Какая разница? Он всё равно никому не расскажет. Он ведь не совсем идиот. И не самоубийца… — добавляют после, но уже намного тише, так что я едва ли могу разобрать. Но, к сожалению, или же к счастью, всё же понимаю последнее слово.       — Но ты его рьяно к этому подталкиваешь. И если подобное случится снова…       Но достаточно резко обрывают и до этого низкий голос становится почти грудным, шипящим.       — Хватит, Сокджин..!       Как быстро сорвался-то.       Шаги все ближе и даже уже скользящие в голосе угрожающие полутона разобрать не сложно. Невольно напрягаюсь.       — Да ладно, не злись, хён, — смеются и успокаивают, почти ласково, как будто взбешённого зверя пытаются укротить. И мягкий тон, видимо действует не хуже транквилизатора, — я же не серьёзно. Но было бы немного… досадно, если бы такой хороший и забавный парень покинул нашу компанию. Он сделал для нас очень многое, помнишь? Так что давай будем немного терпимее к нему, хорошо, хён?       — Но если он ещё раз…       — Конечно, хён, — почти чувствую, как чужой мягкий голос вмиг из успокаивающего в подавляющий обращается, он спокойный и размеренный, но ощутимо давит тяжёлыми нотами. — Я тебя понял, так что давай закроем тему? Джондаль признал свою ошибку — это хорошо, но твоя излишняя зацикленность на пустяках меня очень расстраивает.       — Я, прости, просто этот отброс действительно…       Господи, да заткнись ты уже, совсем тупой, раз не улавливаешь в этом добродушном лепете явного предупреждения?       Глаза недовольно закатываю, раздражаясь чужой непроходимой тупостью, улавливая, как замирает шаг, так и не дойдя до последней ступени, отсюда видно, как тени двух силуэтов ложатся на противоположную стену. Отодвигаюсь дальше, уже давно поняв, что никто особо не обрадуется моему присутствию. И уж тем более не проигнорируют. Кто вообще просто так отпускает свидетелей? Пусть и невольных. Пусть и настолько задолбанных, что чужие грязные секретики не вызывают никакого интереса.       Подавляю усталый вздох.       Как же достало.       — Замолчи, — голос уже мало напоминает дружелюбный и ласковый, который был в самом начале. Он всё так же тих и спокоен, но от этого более будоражащим чувствуется. В колонии был такой, он подобным тоном ставил на место зарвавшихся «красных», приструнял даже разошедшихся «черных». Был единственным, кто мог физически и морально подавить одним своим видом. И это сильно напрягает, не ожидал я среди школьной детворы такой вот кадр встретить.        — Хён, правда, тебе лучше ненадолго закрыть свой рот. Потому что с каждым днем огорчений от тебя больше, чем пользы. И когда-то даже мне это может всерьез надоесть. Ты и так у нас не на особо хорошем счету числишься, поэтому не советую испытывать терпение того, кто единственный к тебе благосклонен.       Шаг продолжился и в поле моего зрения попали черные конверсы с белой полоской подошвы.       — Ты идешь, хён? — раздается громко, по голосу нетрудно понять, что обладатель конверсов улыбается, вот только с трудом ощутимым верится в то, что какой-то миг назад это он искусно-завуалировано угрожал расправой мягким голосом с разрушающими волю тихими интонациями.       По мере того как удаляются чужие шаги, поглощаемые стенами коридоров, понимаю, что эта школа действительно мало отличается от колонии.       Ранговая каста. «Чёрные», «Красные», «Серые» и «Опущенные».       Вот только: «В Джэхва строго следят за порядком» совершенно не вяжется с «Ты немного переборщил» и «если подобное случится снова…».       И, видимо, учебный персонал за своими подопечными следит также, как и администрация колонии за заключёнными.       Ни во что не вмешиваются и никого не трогают.       Вздыхаю, поднимаясь вверх по ступеням, выходя, наконец, из своего укрытия. То, что школьники даже в таких элитных заведениях совершают самоубийства, меня особо не удивило — слабые, доведенные до отчаяния люди, они есть везде. Особенно в местах где дифференциация населения является настолько обширной.       Ведь: «В Джэхва могут попасть либо богатые, либо умные».       Однако наличие мозгов не всегда предусматривает денежный достаток. Так же, как и материальное состояние не всегда обусловливается обладанием здравого смысла.       Здесь всё, конечно, несколько иначе.       Как я понял «чёрными» тут становятся богатые детишки, наделенные властью благодаря высокому статусу своих родителей. В колонии же активами были заключенные, обладающие не столько денежной силой, сколько физической и моральной. Однако в обоих случаях «опущенные» — слабые люди, не способные противостоять чужому влиянию. Бесхарактерные, беспомощные, безвольные и, как правило, не имеющие ни материального достатка, ни духовного.       Стоит дойти до знакомого кабинета с табличкой «3-В», как раздаётся громкая мелодичная трель. Если бы не оставшаяся в классе сумка, обратно бы не вернулся — смысла нет. Урок закончился, а отчитываться перед Ким Намджуном за свое долгое отсутствие не хочется от слов «совсем» и «заебало».       Дверь открывается и оттуда неровный поток учеников прорывается в коридор. Дверь открывается и на меня вновь пристальные взгляды, один из которых — особо недовольный и злобный, обрамлён паучьими лапками.       Игнорирую всех и захожу в более-менее освободившийся от идиотов кабинет. До этого было нельзя, слишком большая концентрация тугоухих даунов на один квадратный метр — опасно для моего здоровья. У меня подобное вызывает аллергическую реакцию и несварение.       — О, Чонгук, ты пришел! — окликают сразу же только завидев.       Киваю, мол, да, это вы верно подметили, учитель, я действительно пришел, Вам не показалось. Прохожу к столу, за которым сидел. И тут же чувствую, как внутри начинает нехорошо бурлить и печься, несмотря на то, что свежий воздух холодит неприкрытые полурасстёгнутой рубашкой ключицы.       — Где моя сумка? — вырывается требовательно, грубо. Крючок, на котором висело чёрное подобие барсетки, пуст. И я, конечно, хуй бы клал на этот кусок кожи с молнией, вот только там лежали мои вещи и сама сумка принадлежала мне.       А я ненавижу, когда трогают мою собственность.       Поворачиваюсь к преподу, вижу, что растерян, что не понимает (хотя чему тут удивляться?) и подмечаю, что из кабинета вышли не все ученики. Один все еще тут, стоит рядом с преподавательским столом, бедром опираясь о край. Одна рука в кармане зауженных брюк, а вторая, увитая фенечками всевозможных цветов, держит мою сумку.       — Так она твоя? — чужая ладонь вытягивается вверх с обвитым вокруг запястья кожаным ремешком. У этого парня чёрные волосы, отдающие синевой и выбеленная улыбка. Ассиметричная, добрая и веселая, однако и вровень не стоявшая с искренней добродушностью на лице Намджуна, подошедшего ко мне.       Двигаюсь в сторону парня, оставляя фигуру учителя на периферии взгляда. Протягиваю руку вперед.       — Отдай.       Улыбается шире. Это могло бы выглядеть обезоруживающе, и я бы почти поверил. Вот только в первую очередь я смотрю в глаза, а не на чужие губы. И в них нет и капли той ласки, что сочится в голосе.       — Прости, я просто прошёл к своей парте и увидел чужую сумку. Не переживай так, я не собирался тебя грабить.       — У тебя бы и не вышло, — забираю, наконец, свою вещь, выхватывая её из цепких длинных пальцев, сразу же закидывая на плечо. К нам подходит Намджун, присаживается за стол, всё с тем же легким смятением глядя на меня. Отвожу взгляд от стоящего передо мной парня и невольно цепляюсь за сверкающую белизной подошвы обувь.       Чёрные конверсы. — Ох… Кстати, познакомься, Чонгук, — это ваш староста Ким Сокджин. Сокджин, это Чон Чонгук, он у нас новенький, — говорит мистер «Я люблю проговаривать вслух очевидные вещи» и поворачивается снова ко мне, взволнованно хмуря брови, неуверенно улыбается. — Тебе лучше? Выглядел плохо, быть может, всё-таки отвести тебя в медпункт?       — Всё хорошо, — отвечаю Ким Намджуну, а взгляд напряжённый непроизвольно в расслабленное лицо напротив вглядывается.       «Это место Сокджина»       «Хватит, Сокджин!..»       Сокджин. Ким Сокджин. Староста значит.       — Не стесняйся, Чонгукки. Если тебе будет нужна помощь — ты только скажи, — ласковый тон, мягкий спокойный голос, широкая улыбка и пронзительно-цепкий, тяжёлый взгляд. — Мы все здесь как семья, Чонгук. Не отвергай поддержку — не расстраивай меня…       Ким Сокджин, без сомнений «Чёрный».       И это опасно.