Бедность-Элита

      Правильный ракурс имеет большое значение для построения визуальной картинки и ощутимо влияет на её общее восприятие. Если угол обзора выбран верно — даже самая мелкая и незначительная деталь будет как на ладони.       И не сможет скрыться.       Меня этой простой истине научила суровая бедная жизнь. А Ким Сокджина, вряд-ли когда-либо бывавшего в неблагополучных районах, всю свою жизнь «проживавшего», а не «выживавшего», и занявшего, наконец, своё место в углу класса, — кто знает? Но тактика, признаюсь, хорошая. Объект для изучения должен быть на виду у всех, а главный учёный — за преградой специальных очков и плотным слоем маски — скрыт и защищен.       Оглядываюсь, чтобы убедиться. Смотрят. И учёный, и его лаборанты. Почти всем ёбаным составом.       С десяток пар глаз никак не могут скрыть просачивающихся во взгляде эмоций. Это порывы, которые в силу своего эволюционного развития эти упыри еще не научились контролировать, — животные инстинкты.       Поворачиваюсь обратно к доске, чтобы с неудовольствием подметить ещё несколько новых формул. Тетрадь передо мной открыта, а ручка всё ещё греется в ладони, хоть и писать я перестал где-то на первых двух списанных с таблицы строк.       Ким Намджун уверял, что к новеньким первые дни не цепляются с вопросами, давая время на раскачку и усвоение материала, не наседая и позволяя привыкнуть к новым условиям, здешним правилам и коллективу, а уже затем только напирают с выпытыванием информации, тестами, обязанностями и поручениями. Преподы и вправду особо не напрягают. Пара ознакомительных реплик, мудрые напутствия и недолгий подозрительный взгляд (просто все люди произошли от обезьяны, а я — от панды. Отвалите), чего, конечно, нельзя сказать о моих одноклассниках.       От пристального наблюдения зудит в районе лопаток.       В центре внимания (обычно далеко не положительного) быть привычно, однако не любо.       Моя локация — самое невыгодное положение. Парта расположена первой в третьем ряду — сюда открытый просмотр со всех точек класса и даже с окошек коридора — смотри не хочу. Я же, в силу той же ограниченностью в эволюции, но хотя бы физической, а не умственной, глазами на спине ещё не обзавелся, поэтому полутора десятка человек, сидящих позади, не вижу.       Что делают — не знаю. О чём думают — кажется, догадываюсь.       Хотя малейший росток сомнений можно сжечь на корню, хватит лишь мимолётного взгляда на отвратительно плохо скрываемое предвкушение в чужих глазах.       Похоже, в скором времени меня вновь ожидает «обряд посвящения».       Но могли хотя бы попытаться скрыть это.       Сделать этакий сюрприз.       Но нет. Ничего интересного.       Хотя, любопытно конечно, как подобные процедуры у привилегированных слоев общества производятся. Вряд ли будут задействованы фанфары и брошенная в морду перчатка. Это, конечно, элита, но до аристократов им далеко. Упыри.       Ещё с первого урока я понял, что, по одиночке, здешние «аффтаритеты», только зубы скалят, да рычат время от времени, а собьются в кучу, уповая друг на друга и надеясь устрашить, подавить количеством и статусным преимуществом, — тогда, возможно, и укусить даже смогут. Вот только что мне эти отполированные клыки, которые твёрже куриного филе в жизни ничего не пробовали? Такие кость не прокусят, обломаются под корень, раскрошившись во рту.       Откидываюсь на спинку стула, зачёсывая челку пятерней назад, хоть та через мгновение вновь закрывает лоб, но теперь более раздробленными и неровными прядями. Не, так дело не пойдет. Выпячиваю губу и поддуваю снизу ту, что кончиком щекотала горбинку носа. Тут же отлетает в сторону.       Прекрасно. Думаю, можно уже и продолжить учиться.       Точнее, начать.       Перевожу взгляд на учебник в твёрдой блестящей обложке и острыми углами, рассеянно подмечаю, что таким и убить можно при большом желании и хорошо поставленном ударе, а затем взгляд выхватывает таблицу, цифры которых я на автомате переписывал в тетрадь.       Бля.       Подтягиваюсь ближе, наклоняя голову. Но нет, при более внимательном просмотре ни одна из формул понятнее не стала. Но попробовать стоило…       А вообще, меня что, блять, в класс с математическим уклоном отправили? Кан Сери же меня в гуманитарии определила? А?       Кривлюсь, несдержанно рассматривая все эти дуги с радиусами, алгоритмы, блять, уравнения, сука, интегралы.       — Ну жесть… — выдыхаю под нос отрешенно, массирую лоб, буквально вжимаясь пальцами в кожу.       «Усердно учиться», госпожа Кан, я смогу только, если начну зубрить материалы ещё с первого класса средней школы. А с таким-то огромным желанием и рвением читать книжки и что-то учить (что непременно забуду, потому что мозг мой давно научился фильтровать информацию на: «это ещё сгодится» и «нахуя оно мне надо?») мне нужно примерно лет так сто, чтобы действительно понять, что за параша творится на страницах этого учебника.       Это фиаско, Чон Чонгук, — думается, пока складываю руки замком, упираясь в них подбородком.       Мышцы лица напряжены, в глазах отражаются все грани нерадостных тяжёлых мыслишек.       Сколько нынче зарабатывают посудомойщики? А как долго человек может прожить без почки?       Напряжённо хмурюсь, потому что действительно пытаюсь вспомнить, и улавливаю лишь вскользь, как несколько человек с этими убийственными во всех смыслах книжками в руках выходят к доске, а потом вдруг замечаю полную фигуру, неловко перебирающую ногами.       Невольно выпрямляюсь, зрачками буквально въедаясь в парня. В голове, бесперспективные думы о будущем тут же прерывает оглушительный щелчок затвора.       Чужая голова низко опущена, плечи напряжены — невольно вспоминаю, и не столько по внешним параметрам, сколько по общей зажатости, скованности, стеснёнными и неуверенными движениям. Как будто любой жест вызовет лишь ядовитую волну презрительных насмешек и жёстких издёвок.       Ботан у окна, сидит через место от парты Ким Сокджина. На столе у него, помимо тетрадок и пенала, лежало несколько книжек и атлас, в некоторых закладки почти на последней странице — одни старые и потрёпанные, другие ещё совсем новые.       «Много читает» — проносится в голове автоматной очередью.       Когда проходил мимо него, ещё тогда, на самом первом уроке, заметил на среднем пальце правой руки характерные отпечатки от долго сжимаемой в руке ручки — часто пишет. На высоком лбу у надбровных дуг две вертикальные мимические морщинки, а взгляд, хоть жалкий и затравленный, но очень глубокий и выразительный — много думает.       Опускаю руки на парту и непроизвольно наклоняю голову в сторону, всматриваясь в нервно топтавшегося на одном месте парня. Ладонь с зажатым в ней мелом легко проходится по доске, пишет быстро, лишь иногда отрываясь, чтобы взглянуть в книгу. Быстрый темп не влияет на почерк — мелковатый и округлый, как и сам мальчишка, но настолько простой и аккуратный, что каждый символ и цифра, несмотря на размер, узнаются без малейшего труда.       Когда чуть отходит в сторону, самым первым решившим задание, даже сомнений не возникает — всё правильно.       Учительница подтверждает мои мысли — лишь вскользь проходится взглядом из-под очков по поэтапному решению и удовлетворённо кивает, похлопав по обтянутой черным жилетом сутулой спине.       Наблюдаю неотрывно, желая словить каждое малейшее изменение и сокращение лицевых мышц.       Стоит только парню обернуться, как застенчивая улыбка, вызванная чужой похвалой и лёгкой поддержкой, резко опадает с лица, раскрошившись на части, песком и пылью оседая прямо вниз, под ноги — туда, куда, судя по всему, его втаптывают чуть ли не каждый день.       Он, как рыба, что плавала в своем мирке, — уютном и теплом, а потом её резко выдернули и выбросили на берег, оставляя задыхаться от боли и непонимания.       Прямо в жестокую реальность. Полную чужих насмешек и пренебрежения.       Парень тут же конфузится, будто вспомнив, где находится и голову в плечи втягивает, стараясь стать меньше и незаметней.       Трудно сказать, что больше на него так повлияло: отнюдь не восторженные его знаниями одноклассники или мой, прямой и пристальный, взгляд из-под растрёпанной рукой челки, который он не мог не заметить; слишком тяжёлый, буквально осязаемый.       Я знаю, какое впечатление могу произвести. Знаю и перед кем его нужно производить.       Что поделать, издержки… профессии.       Смотрит перед собой обиженно, почти разбито, а потом на меня, что сейчас к нему ближе всех, невольно глядит.       Тут же бровь вздёргиваю. Кончик ручки мерно стучит по поверхности листа, вглядываюсь в чужие глаза, по привычке щуря свои.       Так лучше видно, больше.       Тот вздрагивает. Отлично. Есть контакт.       И голову опускает сразу же, спеша убраться от взора, сесть за свое место, нехотя однако, будто желая остаться рядом с преподавателем подольше и не находиться в окружении одноклассников.       «Опущенный» — кричит он каждым своим действием, каждым движением. Не опасен. Но умный — а это уже довод. Причём, в моём нынешнем положении, откровенно положительно повлиявший на моё к нему отношение. Ведь, как говорила тётушка, я должен усердно учиться и хорошо сдать все тесты.       Вот только понятие «учить книжки» — мне знакомо, но чуждо и неинтересно. Более удобным и полезными для себя я считаю слова «взаимопомощь».       В колонии подобное было частым явлением.       Так сказать, стратегическое партнёрство, обусловленное обстоятельствами, но на весьма выгодной основе.       Обмен ресурсами.       — Молодец Хэвон, за все два года учебы, как и всегда, ни одной ошибки. Будешь и впредь так стараться — точно пойдешь на «Золотую аттестацию», — раздаётся голос с конца класса. Не оборачиваюсь, узнаю сразу же этот веселый ласковый гонор. — Таких талантливых и умных людей в наше время, к сожалению, мало. И я, как староста, действительно горжусь твоими успехами.       Госпожа Ли улыбается, кивая головой, как болванчик. Наверное, порадовало то воодушевление, с которым весь класс вторил словам Сокджина. Ещё бы, такая слаженность и дружелюбие, готовность поддержать в любую минуту и за каждое действие.       Видимо, эти толстые линзы не придают очертания предметам и чёткости происходящему, а, как кривое зеркало, искажают реальность, меняя восприятие.       Или же дело в другом и волшебные розовые очки — это всё-таки не миф.       Вон, стоит доказательство, смотрит сквозь них, лыбится довольная.       Оглядываюсь, повернув голову к окну. Яркий свет бьёт прямо в сгорбленную фигуру. Возможно, госпожа Ли считает, что парень прячет лицо от настойчивых солнечных лучей, я же полностью уверен, что пытается закрыться он от чужих взглядов, реплик и даже рук, которые с притворным добродушием достаточно крепко и, должно быть, больно опускаются на чужое плечо в виде подбадривающих хлопков.       Хэвон, значит.       Будешь моим «другом»?       Конечно будешь.       Чёрная доска к концу занятия наполняется различными уравнениями. Каждое решение разным почерком то в сторону заваливается, то вообще мелким шрифтом вверх уходит. Перевожу взгляд на настенные часы, тонкая прожилка стрелки медленно течёт к полудню.       Вздыхаю, закрываю книгу, чтобы не ущемлять свою хрупкую душевную организацию и съезжаю по стулу, вытягивая ноги вперед. Стоило принять новое, достаточно удобное для долгого сидения положение, как тут же раздается знакомая трель. Поджимаю губы, раздираемый двойственностью ощущений. Я конечно рад, что муторный урок наконец, кончился, но, блин, опять вставать и куда-то идти? Достало. Все-таки школа — это, действительно, такое говно.       — Чон Чонгук, ты записал домашнее задание? — госпожа Ли смотрит на меня сквозь толстые линзы своих чудо-очков, полные руки сжимают задачник, оставляя вкладку в серых страницах.       Сзади усердно закопошились, шурша листами и задницами по стулу.       Открываю сумку лёгким взмахом, скидывая тетрадь и ручку в её кожаное чрево. Книга в самом углу парты, готовая вновь перекочевать на полку для учебных пособий, возле стола препода.       А кто её туда отнесет? Кому надо, тот и отнесёт.       — Я запомнил, — встаю со стула, глядя на женщину.       Честный прямой взгляд и серьёзное сосредоточенное лицо сделали свое дело — ни капли сомнений, полная вера в правдивость моих слов, — лёгкий кивок, и госпожа Ли переключает своё внимание на кого-то другого. Всегда б так было.       Закидываю сумку на плечо, ощутимо задев ею кого-то, подошедшего сзади (вторгся в личное пространство — получи по физиономии), и направляюсь к выходу, не оглянувшись. Трудно, конечно, запомнить информацию, которую даже не слышал, но ещё труднее пытаться исправить негативное первое впечатление, оставленное безалаберностью и наплевательским отношением к учёбе в целом и преподавателю в частности — пусть это и правда.       Но портить отношения с учителями не в моей прерогативе. Только не в нынешнем положении.       Перемена после третьего урока, по словам Ким Намджуна, длится полчаса. Что делать эти тридцать минут ещё только в самом начале учебного дня — я не знал, но теперь, стоило выйти из класса в коридор и выцепить взглядом почти что выбежавшего из кабинета парня, я думаю, что знаю, куда пойду и чем займусь.       Всё-таки, пора уже браться за ум. И неважно, за чей именно.       Кто-то из одноклассников окликает по имени. Подзывает, точнее, пренебрежительно, наивно полагая, что тут же расшаркаюсь и послушно подбегу, счастливый от перспективы завести себе компанию и влиться в коллектив. Однако пренебрежение к себе я не выношу даже больше кофе, поэтому, не оборачиваясь и не сбавляя хода, чтобы не потерять из виду достаточно юркую для своих габаритов фигуру, уже скрывшуюся за поворотом, поднимаю вверх руку, вытягивая средний палец.       Простой жест, не требующий особых физических усилий, зато какой доходчиво-однозначный.       Лавирую между снующими туда-сюда белыми рубашечками в чёрных пиджачках, ощущая на лице любопытные взгляды. Знаю, что присматриваются, оценивают.       Засовываю руки в карманы брюк, цепляясь глазами лишь за одну фигуру, стараясь не упустить. Если уж вести переговоры, то лучше наедине.       В том, что у этого пухляша есть своя компания, я очень сомневаюсь, а в том, что окруженный одноклассниками он не скажет мне и слова, — уверен на все проценты из допустимых. С подобными мямлями лучше разговаривать в привычных и комфортных для них условиях — они чувствуют себя более защищёно и уверенно в знакомом пространстве, поэтому иду за ним, прикидывая куда именно паренек намылился.       Если сравнивать его внешние показатели — он трусит в сторону буфета, заедать стресс, а если брать в расчёт внутреннюю характеристику — это уединённое тихое место, где можно абстрагироваться от окружающей среды и хотя бы на тридцать минут вырваться из жестокой реальности, юркнув с головой в привычную атмосферу — кристально чистую водную гладь.       Хэвон исчезает за широкой дверью с ярко поблёскивающей в свете солнца, будто только-только прибитой, табличкой «Библиотека».       Да. Я в тебе и не сомневался, рыбка.       Захожу следом, оглядывая развернувшееся передо мной пространство.       Высокий потолок, кремовые стены, белые жалюзи на огромных окнах сейчас свернуты, свободно пропуская в зал естественный свет. Прохожу дальше, рассматривая длинные столы с рядами компьютеров, не сдерживаюсь, негромко присвистывая. Сколько добра, тут и колонки и несколько принтеров, лампы настольные, шкафчики, полные бумаги разной текстуры, плотности и размеров, банки с чернилами, предметы канцелярии типа дыроколов и степлеров на верхней полке в отдельных коробках.       Перевожу взгляд на арку, которой заканчивается зал, переходя в пространство следующего, в проёме видны дубовые края книжных стеллажей, уходящих вверх к потолку.       Я такие библиотеки даже в фильмах не видел. Интересно, сколько там книг? Тысяча? Пять тысяч? Десять тысяч? А?       Как завороженный, медленно иду в сторону арки, подмечая между тем модели стоящих в этом зале компьютеров. Новенькие. Дорогие. Сбыв хотя бы один такой уверен можно на полученную сумму месяцок прожить не заботясь о деньгах.       Целый месяц, чёрт.       Тут же одёргиваю себя. От привычки давать всему денежное обозначение нужно избавляться. Определённо.       Учеников здесь на удивление мало. Убранство богатое, условия комфортные, как и всё в этой школе (не считая обитателей), так почему так пусто?       Оглядываюсь, без сомнений пропуская немногочисленные спины, уткнувшиеся мордами в мониторы компов, уверен, что пухляш пошёл за книжками в следующий зал. Если бы он читал электронные произведения так же яро как, судя по всему, любил реальные, напечатанные на бумаге, носил бы очки и непроизвольно щурился — этого не было. И сомнений не было: парень тусуется где-то между книжными стеллажами.       Книжный червь.       Проходя через арку, замечаю небольшую стойку, где, наверняка, должна была восседать библиотекарша — место пустует, а в уши постепенно вливается беспорядочные негромкие реплики — тут, видимо, людей больше, однако пока только шум улавливается, потому что высокие стеллажи зал прорезают точно стены лабиринта.       Минотавр только с поста куда-то смылся. Ну и похер.       Прохожу дальше, невольно приподнимая голову, чтобы оглядеть все тщательнее. Книги, кругом и всюду. На каждой полочке, забитые до краев шкафы, боками плотно друг к другу примыкают.       Верчу башкой и всюду книги-книги-книги.       Я их столько никогда в своей жизни не видел.       Тут корешков, наверное, больше, чем в городской библиотеке. Хотя, откуда мне знать? Я там никогда не бывал, даже мимо не проходил. Ни разу.       У меня, если подумать, не было времени что-то читать. Не считая газетных вырезок и расклеенных на улицах объявлений. В колонии со временем было проще, вот только желания особо не возникало. Книги — это опыт, они учат жизни, учат эмоциям, помогают раскрыться, дают почву для раздумий. Мне всё это дали не безобидные бумажки с напечатанными писюльками, а суровое бытие и больной пьянчужка-отец.       Лучший учитель не книга, а жизнь.       Поэтому я не читаю. Не вижу смысла и пользы.       Да и… обидно как-то, что кто-то внутренне растет и развивается с помощью безобидных пособий, а кто-то — я. Воспитанный улицами, окружённый и взращенный насилием и жестокостью.       Что мне эти книжки.       Отворачиваюсь, и иду к прорезу, что заметил еще только пройдя через арку. Обхожу очередной стеллаж, за которым оказывается был читальный зал расположен.       «Так вот откуда эти задушенные звуки», — понимаю, замечая, как в самом конце помещения разместилась в креслах небольшая толкучка девчонок, некоторым, не уместившим никуда свой зад из-за отсутствия свободного места, пришлось стоять. Самое интересное, что другие столики были свободны, но нет, скучковались у самого последнего, что-то себе там попискивая, да негромко похлопывая. Все девки, все пыщут энтузиазмом и восторгом.       Невольно приглядываюсь, пытаясь уловить причину такого нездорового интереса, но не видно, окружили стол коротенькими подолами юбок и прямыми линиями худых спинок — каждая доской в непробиваемый забор.       Ну что тут скажешь. Бабы такие… бабы.       Качаю головой, а потом вижу, как выходит из проема стеллажей чуть ли не прижавшись лицом к открытой книге, мой дорогой одноклассник, занимая место за два стола от эпицентра девичьего гормонального дисбаланса. Портфельчик, набитый книгами, на стол кладёт, от страниц не отрывается — неужели так интересно, что даже эти раздражающие звуки не заботят? Рядом ведь почти сел, хотя мог бы и за любым другим местом жопу свою уместить.       Но ничего не поделаешь — место для переговоров выбирает сторона слабая, чтобы ощущать себя сильнее.       Иду к нему. Злосчастные туфли стучат квадратным каблуком по паркету, негромко, но ощутимо. Звук получается отчётливым, хоть и тихим.       Пухляш всё в страницы глядит, а зря — на внешние факторы нужно в первую очередь реагировать. А тут, считай, открыто подставился.       Проиграл. И конец.       Подхожу настолько близко, что руку вытянуть — и коснуться чёрной шапки волос. Фигура всё так же расслаблена, взгляд в ровную полосу букв, лицо и всё внимание туда же.       Ай-яй-яй.       Протягиваю руку, складывая пальцы пистолетом, вперившись двумя в чужой висок, надавливая на кожу.       — Попался, дружок.       Его тут же подбрасывает, плечи каменеют, спина напрягается, а лицо испуганное, такое открытое, ко мне наконец поворачивает — мишень буквально, выхватывай дротик и целься — попадешь в десятку, сделаешь больно несомненно.       Судорожно сглатывает, в глазах страх. Рыбка боится. Сложенные в пистолет пальцы теперь ровнёхонько в лоб направлены, почти касаясь чужой кожи. Вижу испарину. Вижу чужую слабость, выставленную напоказ.       Роковая ошибка.       — Что… что ты делаешь?..       — Убиваю тебя, — не свожу взгляда, видя, как чужие зрачки резко расширяются. Наклоняю голову, даже улыбка в уголках губ прорезается. Забавный парень. Глупый, но забавный. Кристально чистое непонимание, страх, концентрирующаяся в глубине радужки паника. Забавный. Глупый.       — Что?..       — Ты сам мне позволил, — обыденное спокойствие тона его не успокаивает, подавляет. — Как можно мимо пройти, когда ты здесь, настолько открытый и слабый. Как можно не наступить на дождевого червя, когда он так и просится под тяжёлый рельеф подошвы?       Молчит, дрожит.       И думаю: действительно ли я произвожу впечатление человека, который пальцами может убить человека в библиотеке, рядом с толпой лепечущих что-то девиц?       Глаза пухляша проявляют на дне зрачка уверенное «да».       — Шу-утка, — тяну гласную, медленно отнимая руку от чужого лба и падаю в кресло напротив одноклассника. Откидываюсь на широкую мягкую спинку, положив руки на подлокотники. — Будем дружить?       Рыбка косплеит рыбку: глаза раздувает, хлопает ресницами и молчит, приоткрыв рот.       Шок? Посттравматический стресс? Я переборщил?       Какие мы слабые, ранимые и нежные, однако. Как только до восемнадцати дожил?       — Что?.. — выдыхает потерянно, пальцы сжимаются на краях книги, нервно подрагивают.       — Хэвон, так? — дожидаюсь неуверенного кивка. Окей, хотя бы слышит, а то мало ли, вдруг я его сломал. — Помнишь меня? Я твой новый одноклассник, Чон Чонгук.       Снова заторможенно кивает. А потом вздрагивает, будто в себя приходит, смотрит загнано. Затравленный зверек.       — Что тебе нужно? — говорит тихо, почти под нос, но я смотрю внимательно, поэтому мне даже слушать не надо, чтобы всё слышать.       — Твоя помощь, — не скрываясь, прямо и просто. Обыденно. С таким экземпляром нельзя другим тоном. Напряжённые, тяжёлые или злобные ноты его ещё больше напугают, он тогда вообще в себе замкнётся и на контакт уже не выйдет. Непробиваемая стена самобичевания, страхов и комплексов. Маленькая улитка, что от проблем прячется в своей ракушке, даже не пытаясь справиться с ними, боится их и не решает.       Человек должен управлять своими страхами, а не страх управлять человеком.       Какой запущенный случай.       — Моя? — неверяще, ошеломлённо, даже пальцем пухлым в себя тычет.       — Твоя. А тебе — моя, — наклоняю голову в бок, поясняя. — Нам есть что друг другу предложить. Ты парень смышлёный, хоть жалкий и туповатый в житейском смысле, и, уверен, понимаешь, о чём я.       Он молчит недолго, а потом, похоже, все же доходит.       — Значит… Тебе нужно чтобы я делал за тебя всю работу, касающуюся учебы? Это то, что я должен был понять?       Хэвон почти морщится, опускает взгляд на сцепленные между собой руки, чтобы меньше дрожали, поджимает губы (может быть, чтобы тоже не дрожали). Видимо, во фразе «давай дружить» разглядев для себя толику надежды и несколько иной смысл, более искренний, более светлый. Другой причины такой разочарованности и почти детской обиды я найти не могу.       — Уверен, я не один пришел к тебе с подобным предложением. Были до меня, но после — уже нет. Стоит тебе согласиться. Потому что между теми, кто заставляет тебя писать за них домашки, и мной, есть ощутимая разница.       — И какая же? — с сомнением и недоверием тихо тянет пухляш, посмотрев на меня прямо и внимательно за всё время разговора. Спокойно выношу этот неуверенный взор.       — Я могу предложить тебе защиту. Не просто «я не буду трогать тебя два дня, если сделаешь за меня всю работу» и не «если ты не сделаешь это, я изобью тебя до кровавых соплей». Нет. Я предлагаю тебе взаимовыгодный обмен. Ты прикрываешь меня перед учителями, я тебя — перед учениками.       — Ты… ты что, серьезно? Да кто же ты такой? Ведь ты здесь и полноценного дня не проучился. Ты не понимаешь, насколько всё… опасно и запущенно… Единственные, кто могут предложить свою защиту от нападок других, — это ВИПы. Все ходят под ними, — сокрушённо выдыхает Хэвон, осторожно оглядываясь и, в отчаянии ломая брови, переходит на проникновенный шепот. — Даже местные «лидеры», как Бон Ёнхи и Кван Мину им подчиняются. И только их слушают!..       Перебиваю, потому что парня откровенно заносит, сейчас будет истерика, уже вон, лицо краснеет и даже слёзки проклёвываются.       — Так. А теперь посмотри мне в глаза и скажи, что я не смогу за себя постоять. Так я выгляжу?       Молчит, напряжённый такой, и вглядывается в меня растерянно, еле-еле качая головой из стороны в сторону.       Спинка кресла приятно греет, вытягиваю по привычке ноги, чуть съезжая вниз, благодаря чему могу приподнять руку с подлокотника и упереться подбородком в сложенную ладонь.       Расслабляюсь, судя по лицу Хэвона, я контролирую ситуацию, поэтому решаю добить, больше не церемонясь.       Да или нет.       Пан или пропал. Выбор за тобой.       — Ты их боишься. Всех. А они видят это, поэтому и втаптывают каждый день в грязь. Уважать того, кто страшится смотреть людям в глаза и принимать его за равного себе — невозможно. Глупо и нереально. Каждый начинает строить свой статус с низов, и пусть я учусь здесь несколько часов, шансов пробиться выше у меня гораздо больше, чем у тебя. Гораздо больше, — не отрываюсь от чужих глаз, смотрю пристально, вижу многое. — Я не собираюсь оставаться на низшей ступени, Хэвон. Вопрос лишь в том, хочешь ли ты и дальше лежать под ногами других или, всё-таки стать моим другом, а для них — равным?       Хэвон молчит, смотрит на свои руки и я вижу, как кончики его пальцев перестает бить дрожь.       «Можешь не говорить, — вдруг понимаю, победно дёргая уголком губ, — я знаю ответ».       — Тэхён-оппа, а на что ты так внимательно смотришь? — вдруг довольно чётко слышу сквозь собственные мысли и периферический щебет кучки девок в углу.       Взгляд перевожу непроизвольно, нехотя отрываясь от преданно сжавшегося напротив меня Хэвона. Смотрю в пространство за чужим плечом; туда, откуда концентрировано веет приторной отдушкой духов и такими же приторными голосочками их владелиц, и, будто на полной скорости, вжимая в пол педаль газа, буквально врезаюсь своим взглядом в чужой. Смотрит не отрываясь, не моргая, словно застывшая восковая кукла, с блестящими стеклянными глазами. Вот только эти явственно живые. Въедаются в сознание, отпечатываясь на подкорке мозга, настолько пристальны и внимательны. Чужие черты лица смазываются на фоне глубины темных пронзительных глаз. Такой взгляд проигнорировать нереально.       И оторваться от него, — бьётся в голове тревожной сиреной, — невозможно.