Бедность-Элита

      «Как дела в школе, Чонгук?»       «С кем-нибудь подружился, Чонгук?»       «Как ты, Чонгук?»       Ты действительно на это рассчитывал, Чон Чонгук?       Ха-ха…       Ну и похер.       — Я сегодня уеду в департамент науки при министерстве, в Пусан. Вернусь вечером, возможно к восьми. Чтобы дома был, понял?       Киваю пару раз головой, уже по привычке уставившись в окно.       Знаю, что не отрываясь от лобового всё равно словит мой жест краем глаза.       Знаю, что мой ответ всего лишь условность, ни на что не влияющая и ничего не решающая.       Знаю, что если даже «нет, не понял», то все равно лёгкий хмык, мол «свою позицию я высказала, соответствуй».       И точка.       Машина останавливается на светофоре. Апатично разглядываю мигающий красным минутный отсчет и невольно вместе с ним про себя считаю, стараясь взбалмошный рой ничего не значащих мыслей-наблюдений направить в хоть какое-то определенное русло.       58…       Пальцем в такт утекающим секундам по обтянутому чернотой брюк колену, голову запрокидывая на спинку сидения. В тишине автомобиля неясные думы наконец обретают чёткую форму, вырисовываются края, проявляется значимость, последней деталью, завершившей образ главного вопроса, стал рекламный баннер, на железном каркасе повисший над дорогой. Точнее не он даже, а, курсивом выведенное прямо над основным текстом и градиентом расползшееся по всей верхушке плаката, короткое VIP.       54…       На подобную аббревиатуру я раньше никогда особого внимания не обращал, но, учитывая нынешние обстоятельства, так просто проигнорировать это трёхбуквенное обозначение представляется едва ли возможным.       Грёбаные ассоциации.       В голове никак утихомириться и приобрести менее щекотливые ноты не желает неоднозначный вопрос насчёт этих ВИПов — верхушки школьной иерархии, вокруг которых подслушанным словом довольно непрозрачно мелькает «самоубийство»       49…       И это не то чтобы действительно интересно.       Я подобной мути за жизнь уже столько наглотался, что ни капли более в глотку не влезет. Однако, находясь в подобном серпентарии, лучше быть в курсе событий (особенно когда некоторые из серпиноитов начинают проявлять невольный интерес, непонятно на чём основанный и на что именно направленный), чтобы любое обстоятельство или условие не стало сюрпризом. Ведь сюрпризы в моём случае приятными не являлись никогда.       40…       Хэвон вряд ли об этом в курсе. Он вполне спокоен, несмотря на загнанность и постоянное напряжение. Не знает он, что регулярной травлей можно человека до суицида довести, вернее — не сталкивался с подобным никогда.       Едва ли человек, учащийся в школе такого уровня, после окончания которой открыты буквально все дороги, мог покончить с собой из-за неразделенной любви или плохих оценок — на кону слишком многое. И вывод отсюда лишь один — непринятие. Отторжение окружением. Причём элитой.       Уверен, что причина, приведшая к подобному исходу, в тех же самых гонениях, что сейчас преследуют Хэвона. И если бы тот знал, как закончилась история с его предшественником — не был бы таким по-дурацки открытым и легкомысленным.       31…       Но… ладно, — головой едва в сторону веду, как если бы мысли ненужные вяло из башки пытаясь вытрясти, — не моё дело. В колонии попытки самоубийства: неудавшиеся, предотвращенные и осуществившиеся — не были таким уж редким явлением.       Что поделать?       Не успевшие сформироваться. Одинокие. Разбитые. Слабые и отчаявшиеся. Что ещё им оставалось? Да и условия вокруг едва ли поддерживали желание продолжать жить, продолжать бороться. За что? Ради кого?       Даже мне это до сих пор не ясно.       23…       Ладно. Если станет уж действительно интересно — сам как-нибудь узнаю. Пока это только малозначительный факт, закинутый в копилку подпортивших впечатление об этой дорогущей школе сведений.       17…       Взгляд искоса по расслабленной фигуре, упакованной в серый костюм. Худые руки с проступающими рельефом вен под тонкой кожей обхватывают поверхность руля, не отпуская даже во время остановки хода. Просто мера предосторожности.       Однако внутри сразу шестеренки заскрипели, тут же ход давая фоновым размышлениям.       Чем вызвана подобная бдительность?       Педантство? Высокоморальные принципы? Излишняя правильность? А может страх? Боязнь аварии? Как давно она получила права? Она их купила? Были ли прецеденты различных столкновений? Возможно ли, что это детская травма?       Бля.       10…       Встряхиваю головой уже сильнее, пытаясь не забивать черепную коробку столь малозначительными деталями, ненужными и совершенно бесполезными. Между тем, в кои-то веки прилежно лежащая на боку, чёлка снова по всему лбу непослушными прядями.       Смотрю на неё, запрокинув голову и громко вздыхаю.       Ещё и мозоль дает о себе знать с каждым движением стопы.       Только сейчас понял, что забыл сделать две вещи: выкинуть эти кожаные капканы и обработать ранки. Хотя только полчаса назад засовывал одно в другое, а вспомнить — хер там. Когда встаешь в шесть, уснув предварительно лишь в три, — любое движение чисто на автопилоте.       А за свою жизнь я спал действительно мало, чтобы проснуться с охотой для того, чтобы пойти в школу.       2…       — Что такое? — Кан Сери, не отводя взгляда от лишенной динамики картины в лобовом, почти нехотя реагирует на мой усталый разочарованный вздох, который подавить у меня не было никакого желания.       — Просто. Это уже начинает надоедать, — опускаю что именно «это», снова утыкаясь в светофор, вспыхнувший, наконец, зелёным. Статичный вид из окна вновь приходит в движение. Автомобиль, сверкнув на солнце серебром вычищенного капота, выворачивает налево, съезжая с центральной улицы, и вижу, как приближается к нам (точнее мы) знакомая остановка, на которой меня высадили вчера утром, — оглядываюсь на приборную панель, взгляд тут же по цифрам на небольшом экране, — почти в это же время.       — Это Сеул. Пробки здесь — частое явление. Привыкай.       Приподнимаю голову с кожаной обивки только чтобы кивнуть низко, а затем снова назад откидываюсь.       Привыкай. Конечно же.       Однако сейчас от чего-то молчать и податливо соглашаться на всё, что предлагают и не предлагают тоже, совсем не хочется. Надоела эта жизненная установка «терпи-страдай-глотай».       Хочется взбрыкнуть. Не так, конечно, как вчера: крушить вещи и набивать окружающим ебальники (в разыгравшейся фантазии, которую, однако, от реального воплощения крохотные капли выдержки отделяли).       Не так.       Тише, мягче. Даже, можно сказать, по-детски. Топнуть ножкой с выражением «не хочу-не буду» — это, конечно, уже слишком, но всё же правильнее описывает это острое, как чили, желание вскинуться. И скинуть. Что-то и кого-то.       Достало.       — У меня от этой обуви мозоли, — медленно отстёгиваю ремень безопасности, пытаясь корректнее подобрать слова (заменять все непечатные выражения на более приемлемые для этой мадамы, а то и слушать не станет. К таким нужно подходить с точностью и аккуратностью сапёра), — ещё один день в этих туфлях и раздеру кожу до мяса.       — И что ты от меня хочешь? — смотрит в мою сторону только, когда машина останавливается и затихает гул двигателя.       Просто гляжу в ответ, не пытаясь играть в неловкость, стыд или еще какое смущение. Мне не стыдно. Причем от слова «нихуя».       Она хотела, чтобы я одевался по уставу — я одеваюсь (несмотря на то, что половина, блять, половина других учеников ходят в вполне себе удобных дезертах и мокасах, некоторые даже в кроссовках и конверсах).       Я даже майку под рубашку согласился надевать, хотя так и не понял ее гребаного смысла. Молчал покорно на пиджак поверх жилета (нахуй носить пиджак, если есть жилет? Нахер носить жилет, если есть пиджак? Почему забрала школьный галстук? Чтобы не повесился на нём? Вот же хитрая паскуда).       Но туфли. Неа. Слишком много дискомфорта и последствий от продолжительной носки. Это бесит. Я не люблю, когда от обуви неудобно. Хотя бы в своей грёбаной одежде я должен чувствовать себя расслаблено.       — Денег. Я не могу ходить в них — они совершенно неудобные. В какой-то момент я просто наеб… свалюсь с лестницы или подверну себе ногу — о тхэквондо можно будет забыть на пару месяцев так точно.       Сверлит взглядом «да ты ахуел, не строй из себя королеву драмы», по крайней мере так я это вижу, не знаю, какие именно морозно-аристократические эпитеты сейчас шарманкой крутятся в её голове, но пытаюсь дожать, надавить на ее консервативное упрямство, участливо проговорив, — вряд ли я испорчу имидж этого заведения обычными ботинками сильнее, чем пробитой башкой, упав со ступенек.       Уступит или нет?       Выражение напротив нечитаемо, ровно как и глаза. Такими возможно и превращала в камень Медуза Горгона всяк на неё взглянувшего.       Но меня, к сожалению, уже не так легко впечатлить. Хотя, признаюсь, это, чёрт возьми, действительно внушающе. Как будто подавить пытается, одним лишь взглядом мозги вправить, въедаясь в подкорку, а у меня же удовольствием по душе растекается то явное сопротивление, которое я в силах оказать.       Ну же. Скупой платит дважды, помни. А ведь сейчас дело за таким малым.       Я бы и сам с огромным удовольствием надел свои старые кроссы, которые на данный момент в небольшом полупустом шкафу со всеми остальными моими немногочисленными пожитками, одинокие и ненужные у самого угла пылятся. Да только не позволят же порог Джэхва переступить истоптанной посеревшей подошвой.       — А вообще, — понимая, что чужое молчание порядком затянулось и задолбавшись играть в гляделки, поднимаю ногу, кое-как, в тесноте салона, закидывая её себе на колено, — босиком тоже неплохо. Погодка тёплая, так что ничего себе не отморожу. Неловко, конечно, будет перед учителями, но что поделать? Лучше так, чем стереть себе всё до костей этой кожаной поеб…       Но останавливает тут же, непроизвольно брови от удивления вверх приподнимая, ладонь положив сверху на мою, уже тянущую туфлю прочь со стопы.       — Совсем стыд потерял? Прекрати сейчас же, — голос от растерянности выше на пару нот, а затем, будто опомнившись, резко руку убирает, хмурится, заметив покрасневшую кожу на ноге, очаг которой все еще под жестким краем обуви скрыт. Но смотрит по-прежнему с тяжелым неодобрением, хоть уже не так сурово, убедившись, видимо, что не прихоть то была, а необходимость. — Чушь не неси. Ты всё-таки в социуме находишься, а не среди тех дикарей из колонии.       Дикарей?       Головой повожу слегка в сторону, выпуская пару коротких выдохов.       Вы, кажется, в слове «детей» четыре ошибки сделали.       Молчу, хотя так и просится с языка.       Осклабиться хочется, потому что вот оно.       Брезгливое презрение и надменность.       Которые она и не прятала-то особо, но хотя бы подавляла, в узде держала, не позволяя ядом растечься по радужке глаза, обжечь гортань.       Ощериваюсь внутри, внешне стараясь остаться безучастным, — за долгие годы практики начало получаться безукоризненно искренне, идеальная маска. Бронежилет, в буквальном смысле, не пропускающий ни одного удара в грудину, сердце долгое время оберегающий — мою единственную драгоценность.       — Но вы ведь сами не оставляете мне выбора, госпожа Кан Сери. Я бы и рад в социум, да только ножки болят до него дойти. Протяните руку помощи? — уважительный взгляд, приподнятые брови, лёгкий слог с робеющими интонациями — тут уже не стараюсь вообще, каждое слово фальшивой издевкой накладывая на выпущенный ею яд. — … за кошельком.       Морщится неприязненно на мой неприкрытый подхалимаж, который, не стесняясь, строю, но в глаза ей преданно глядеть перестаю только после недовольного цока. Короткого, но такого внушительного и холодного:       — Хватит паясничать.       — Ну мне же нужно как-то абстрагироваться от боли, — отвечаю уже обыденным, безразличным тоном, плечом пожимаю, взгляд в сторону остановки переводя и тут же чувствуя, как отзывается лёгкой тянущей болью мышца в районе ключицы.       Засыпал вчера долго, но в итоге как убитый и даже не заметил, что подушка на пол шлепнулась, так и пролежав всю ночь с ощутимым пространством между шеей и поверхностью кровати, но это так, незначительный казус.       После сна на тюремной кушетке болело вообще всё, от первого позвонка и до самого хвоста.       На данный момент, занимаемая мною кровать — это просто ложе райское. От одного воспоминания о тех прекрасных, хоть и довольно скудных часах, проведённых вместе, даже на душе как-то легче становится.       Сбоку от меня вздох глубокий раздается, какой-то даже мученический, голову к Кан Сери поворачиваю и жду, когда лбом об руль биться начнет, но нет, приятно удивляет (ещё одним маленьким плюсом в копилку к сносному настроению) — лезет за сумкой, доставая кожаный квадрат кошелька с золотистым логотипом Гуччи. И, кто бы мог подумать, белого. Не серого.       Придаём, значит, собственные устои, госпожа Кан?       Ай-яй-яй.       — Держи, — протягивает несколько купюр, не глядя на меня и явно желая, чтобы поскорее покинул её общество. Взглядом вновь в лобовое, гипнотизируя табличку с предупреждением о пешеходной полосе.       Забрав деньги, тут же выбираюсь из машины, не забыв прихватить сумку, сразу же повесив ее на плечо. Чуть нагибаюсь, чтобы не разговаривать с серебристой крышей автомобиля и, придерживая дверцу, пытаюсь произнести как можно искренней.       — Благодарю душевно, — всё на дорогу глядит. И на этих словах пора бы распрощаться, но толкает продолжить настойчиво-зудяще потянув под ребрами и за язык, — Вам за это воздастся.       «Каждому своё» — как любил проговаривать мой сосед по камере. В компании с кем и во время чего он это упоминал вспоминать особо не хочется.       Выпрямляюсь, уже и не заметив, как все-таки обернулась. Дверь закрываю, поднявшись на дорогу тротуара с проезжей части.       До звонка еще двадцать восемь минут — тут же вспоминаю цифры на панели автомобиля, что с тихим гулом двигателя уехал далеко вперед. Туда, прежде чем выйти, глянул по привычке, даже как-то подзабыв о телефоне. Сложно от привычек отучаться, да и не хочется особо.       Поглядываю по сторонам и слева тут же вывеска знакомая приветливо мелькает, отражая покрытием яркость солнца — благодаря этому я и обратил внимание и на название еще вчера, как только впервые побывал в этом районе. В уличных магазинах цены на товар обычно ниже, чем в торговых центрах. Выбор-то почти не отличается, но хоть стоимость не увеличивают, ссылаясь на высокую арендную плату в самом кингдоме или ещё где.       До звонка двадцать восемь, а это почти пол часа. До школы, если ускоренно, за десять можно дотопать.       А каждая минута, если за ней следить, протекает до тягучего медленно и не спеша.       Время есть.       Всегда есть. Если сильно постараться.

***

      Xvony:       Где ты, Чонгук?       Сам же сказал пораньше прийти.       Я уже тут.       Cook:       5мин       Xvony:       А       Хорошо       А ты уже близко?       А где ты идешь?       Cook:       5 МИН!       Закрываю приложение, выхватывая время на главном экране. Ещё тринадцать минут в запасе. Я на половине пути, он уже у ворот. К чему столько шума.       Вот же зануда.       Качаю головой, запихивая телефон в карман расстегнутого пиджака, в нём, как оказалось, они шире и глубже, чем в брюках, что я вновь подвернул еще во время примерки в магазине.       Которая заняла у меня минут так десять. Я же не привереда.       Многого не надо.       Только лишь зайти внутрь, на ходу окинуть весь товар, расположившийся на подставках придирчивым взглядом, проигнорировать миловидную продавщицу примерно моего возраста, выбежавшую из-за прилавка под любопытный взгляд своей напарницы, выбрать ту же модель, что носил почти всю свою жизнь, только конечно, более современной версии (а потому и более дорогой), спросить свой размер, снять с себя, наконец, дурацкое и раздражающее, надев (забившись в судорогах экстаза) с расслабленным выдохом приятное, привычное и удобное. Буквально забив кожаное шмотье, изрядно подвыпившее моей крови и нервов (крови, причем, в буквальном смысле) в любезно предоставленную обувную коробку и пакет с лейблом магазина.       Который я почему-то не выбросил в первый же попавшийся по дороге мусорный бак, а послушно нес в руке, слегка им помахивая.       Почему не выбросил, хоть и разрывало от дикого желания? Да жалко стало. Туфли дорогие, почти новые.       Да, неудобные. Да, абсолютно не практичные. Невыносимые буквально. Не неносимые.       Вот только я не я был бы, если б дорогую вещь так запросто выкинул, не обыграв всё в более выгодном для меня свете.       Чёрные найки крепко стопы обхватывают, а мягкие бортики, что ниже, чем у лакированных туфлей даже ранок не касаются, не достают просто. Уложив по привычке руки в карманы брюк с тонкой лентой картонного пакета вокруг запястья, иду вдоль дороги и понимаю, что в такой вот обуви не то что бежать — сальто на ходу делать не страшно, однако все равно не спешу к воротам, которые там, за поворотом, стоит только здание двухэтажное обойти.       Фигуру Хэвона издалека сразу нахожу. Трудно среди кикимор болотных эту рыбку золотую не найти, спутать с кем-то. Стоит, вон. Оглядывается беспорядочно, чуть ли спиной к кованой ограде не жмется, то и дело на пост охранника с надеждой поглядывая.       Лёгкая мишень.       Доступная.       Открытая сейчас как никогда.       Шаг замедляю, понимая, что сейчас наилучший момент, поэтому ближе не подхожу, останавливаясь у двухэтажки, и даже чуть назад отходя за каменную стену, чтобы точно не заметил, а то башкой вертит, как сова, да глаза пучит на каждого мимо проходящего ученика. Смотрит внимательно, напряжённо, но даже не замечает, как с другой стороны улицы идет небольшая кучка знакомых физиономий.       Он не замечает, но я сразу же признаю в них наших одноклассников.       Пятеро. Двое позади, еще двое чуть впереди них и один в самом центре, в самом начале. В четверых узнаю тех ухмыляющихся парней, которые под ярлыком «хулиганы» скрывают жалкое «подмастерье» и девку — та единственная в шайке, издалека видно не ах, но уверен отчего-то, что это паучатина, ярившаяся на меня из-за Ким Сокджина.       Прекрасно, просто прекрасно.       Сейчас-то я и посмотрю, что вы из себя на самом деле представляете.       Раскройтесь во всей красе. Не стесняйтесь, ребятки.       Стыдно будет после.       Телефон достаю, чтобы сразу же в диалоговое окошко зайти, снова выхватывая время в самом углу экрана.       07:49       Отлично.       Поднимаю взгляд поверх мобильника, наблюдая как Хэвон в спешке свой достает, чуть ли на землю его не роняя. Головой качаю.       Всегда он такой нервный что-ли?       Или всё-таки заметил ту компанию наконец? Вот они его — явно.       Бросаю взгляд на только что прочитанное сообщение и телефон в карман пиджака кладу, предусмотрительно поставив на вибро.       Cook:       Не сопротивляйся. Всё под контролем.       Хэвон дёргается резко, когда на плечо тяжело опускается чужая рука. Оборачивается и замирает тут же.       Взгляд парня напротив ухмыляется, а губы в неприветливом, но таком весёлом, оскале растягиваются. Остальные буквально со всех сторон Хэвона окружают, загораживая от окна конурки охранника и от моего взгляда в том числе.       Однако вижу, как рука крепкая все так же, не отпуская плеча Хэвона его на территорию школы ведет, грубо подталкивая; дружки сзади, перекрывая пути к отступлению, хоть и понимая прекрасно, что мальчишка вырываться не будет, поднимать шум тоже не станет. Боится слишком.       Даже я, знакомый с ним меньше суток, понял эту его черту, что уж говорить о тех, кто с ним два года в одном классе.       С первого взгляда же очевидно.       Идеальная жертва.       Как только за воротами исчезают, тут же следом иду. Наблюдаю, как к ним еще несколько парней и девушек присоединяются: те сначала кучкой на лавке сидели под навесом, а потом как в жопу раненые подорвались, стоило только увидеть Хэвона.       Окружённого, уже морально забитого, податливо почти голову опустившего.       Пиздец, размазня и главный клоун в разворачивающимся цирке.       Только вот хищников не хватает, на сцене пока одна только лишь бездарная пантомима. Но ничего. Сейчас добавим красок в это скучное шоу.       Уж я постараюсь.       Ведут они его, чуть ли не под руки, в сторону от главного входа — там камера, вспоминаю расположение аппаратуры, которую еще вчера заприметил, и она тут не единственная: внутри, в коридорах и по периметру школы еще несколько, я точно видел.       Проходят дальше, обходя центральный кампус, — тут же припоминаю чертежи на карте корпусов. И понимаю, что путь держат к небольшому палисаднику, туда окно выходит из кабинета живописи, однако сейчас там наверняка пусто — Ким Намджун говорил, что все кружки лишь после уроков проводятся — а значит, никаких свидетелей. И судя по тому, что именно там они и остановились зажав Хэвона, только-только начавшего слабо сопротивляться, у стены — это слепая зона.       Оглядываюсь, подходя ближе, и, действительно, камер нет. Ни одной.       Чудно.       Тут же восполняю небольшой недостаток этого места с прелестнейшим ландшафтным оформлением. Телефон из кармана выходит плавно и бесшумно. Меня, за низкими ветвями, тяжело опустившихся под грузом листьев и каких-то плодов, которые я с невольным любопытством оглядываю, и не видно вовсе. Заметить, конечно, можно, если специально искать или смотреть тщательно, но куда там, всё внимание этих дегенератов сейчас на разворачивающееся перед взором кино направлено. Впрочем, как и камера моей мобилки.       Вот вы и попались, тупые тинэйджеры.       — Ну что, Хэвон-и, как твои дела? Все так же жалок и безотказен, как я погляжу? — раздается голос в тот же момент, как чужая ладонь пихает парнишку под рёбра, сильнее пригвождая спиной к холоду каменного здания.       — Хэвон, ты действительно просто отвратен, тебя даже когда по роже бьют только плакать и способен. Не мужик, а сопля. Просто мерзость, — а вот эти раздражающие тона я узнаю. Паучатина тоже решила вставить свое до охуенности ценное мнение.       — «Мужик»? Ты сейчас серьезно сказала это слово? Да ты только глянь на него, Ёнхи, у него сисяндры больше чем у нашей Терминаторшы Кан. Это же просто пиздец.       Красивый яркий палисадник, увенчанный сотнями переливающихся на солнце бутонов цветков, тут же веселый гогот разрезает. Буквально убивая всю атмосферу прекрасного.       Хэвон бормочет что-то настолько тихо, пытаясь руками прикрыться, отгородиться. И я, если бы лица его не видел, так бы и не понял вовсе, что пару слов он всё-таки обронил. Дать отпор уже и не пытается даже.       Смиренно ждёт, когда наиграются и отпустят.       Дурачок.       Такие ведь наиграются лишь тогда, когда игрушку сломают. Да и потом новую себе найдут.       Моральное разложение — это не лечится.       Выражение у Хэвона и вправду такое, будто вот-вот и слезки водопадом по раскрасневшимся щекам вниз покатятся. Дышит заполошно, грудь под чужой рукой ходуном ходит.       Боится.       Действительно заплакать готов, обиженный, опущенный. И ради чего столько издевок над личностью? Поднять настроение и собственную планку?       Как же это низко. Самоутверждаться за счёт слабых, причём в глазах таких паскуд. Или же?..       Уже было собираясь выйти, чтобы прекратить дурацкий фарс, замираю на полушаге. Потому что прикладывает по темечку внезапной догадкой.       Или же не в их глазах?       Хмурюсь непроизвольно, перебирая всю полученную за эти дни информацию, все воспоминания.       Что вчера сказал Ким Сокджин? «Будешь так стараться и точно вскоре на золотую аттестацию пойдешь»?       Что еще за золотая аттестация? Ни разу о такой не слышал…       Интересно.       — Капец, ты реально как червь и что ВИПы только могли найти в таком как ты?       — Так он же у нас типа «гений».       — Бля, ну и что?! И из-за этого на Золотую? Да ты посмотри на него, он же сейчас от страха штаны обосрёт…       — А что, прикольно. Уверена, если Сокджин-оппа об этом узнает, даже не посмотрит на него больше. А может из школы, наконец, выгонят, чтоб не позорил других.       Вот и подтверждение. Теперь мне хотя бы понятны мотивы этой глупой, никчемной травли.       Офигеть.       Так вот, что им не давало покоя, заставляя крыситься и не давать прохода пухляшу.       Самое мерзкое и низкое чувство.       Зависть       Хотя чего ещё ожидать от таких примитивных ничтожеств?       — Хах, а что, идея, — окружающим это явно по душе пришлось, подтянулись ближе, полностью сомкнув круг.       — Эй, мешок с говном, как насчёт того, чтобы вытрясти из себя немного?.. Да не сопротивляйся ты, уебище, нас всё равно больше. Никуда ты не денешься, — что делают толком и не разобрать, Хэвона почти не видно. Но, судя по звукам, вещи эти едва ли носят хотя бы отдаленно адекватный характер.       Головой качаю, подавляя испанский стыд и желание приложиться лбом о шершавую кору, желательно несколько раз, чтобы вытряхнуть эти несколько минут своей жизни из памяти. Какое позорище. Даже в колонии было поинтересней. Никакого креатива.       Вот тебе и нынешняя интеллигенция.       Вот тебе и «золотая молодежь»       Фу, блять.       Морщусь. Сплюнуть охота и желательно кому-нибудь в ебальник. Выхожу вперед, под вновь разразившийся гогот, потому что реально походу вознамерились его с фекалиями смешать, пока, возможно, только морально, но проверять, что могут дальше учудить желания нет совсем. А до этого «дальше», видимо, уже совсем не далеко.       Наказание неугодного со всей справедливостью и нравственностью обиженных? Да хуй там. Просто вонючие экскременты, слипшись в большую кучку испражнений решили устроить высокоморальный самосуд.       Я слишком красив для всего этого дерьма, — сарказмом бьётся в голове.       Однако падальщики пойманы, пора бы и выпускать рыбку из сети, пусть и немного замаравшись.       — И… снято! — громко, чтобы все актёришки услышали, фиксирую камеру, вытягивая руку вперед, снимая все обернувшиеся в удивлении и мимолетном страхе (расслабьтесь, паскуды, я не препод) рожи в объектив, а затем торжественно нажимаю на кнопку завершения видеозаписи.       Какими всё-таки прелестями наполняется моя галерея, аж глаз от радости дергается.       — Ты… ты чё тут делаешь? — спрашивает серая морда, которую я не припоминаю — точно не из нашего класса.       Стоят, фигеют и только Хэвон, когда его непроизвольно из рук выпускают, по стеночке тихонько вниз и на корточки съезжает. Первой из осадка выпадает паучатина, искривив свою и так не особо приятную физиономию.       — Совсем ахуел, дебил? Снимал нас что ли?! — как будто телефона в моей руке и характерного щелчка недостаточно, и её маленьким мозгом как прямое тому доказательство просто не идентифицируется, решает скромно поинтересоваться одноклассница.       Серьёзно, у неё что, вместо полушарий — сахарная вата? Или косметические спонжики?       Как же хлопотно иметь дело с непроходимыми тупицами.       Сдерживаю страдальческий вздох, но глаза устало всё же закатываю. Не могу себе в этом отказать.       Позади тут же оживляются, подёргивая конечностями, несколько парней, в том числе и главный хэвонов «потрошитель», вперёд угрожающе выходит, кулаки стискивая. Тут же предостерегаю, притянув ладонь с телефоном к себе поближе, но взгляда от этой своры не отрываю.       В подобных случаях отвлекаться нельзя, медлить и мяться тоже. Первенство, как и контроль над ситуацией, сейчас в буквальном смысле в моих руках, о чём спешу сообщить.       — Нет-нет. Я бы на твоем месте не делал резких движений и такое изуверское лицо, — вторую руку в карман брюк кладу, картонным краем пакета задевая колено, и переношу вес на левую ногу. — Видишь ли, я натура очень чувствительная, любой тяжёлый взгляд в мою сторону и ка-ак разнервничаюсь: ладошки запотеют, задрожат и — кто знает? — палец нечаянно дрогнет, коснувшись значка отправки видеозаписи. Вот раз и одним движением прямо контакту Кан Сери или… как вы её там назвали? «Терминаторша Кан?» — ну очень мило. Уверен, она обрадуется…       Глава всея хулиганов тут же прерывает, резко выплёвывая. Остальные сзади стопорятся уже не такие крутые и бесстрашные, какими запомнила их камера.       — Ты чё, уёбище, угрожать нам вздумал? Да ты хоть знаешь на кого вякаешь? … —        Лучшая защита — это нападение, да?       Вот и первое послабление.       — Какие угрозы, чувак? — брови приподнимаю, страшно округляя глаза (ладно, немножко переиграл), и продолжаю доверительным тоном: — Так, простое напутствие. На моем месте мог оказаться любой и использовать эту запись, как компромат, причём довольно-таки весомый, — затем уже более жестко припечатываю, взглядом вперившись в чужое лицо: плотно сжатые губы, суженные глаза, раздувающиеся крылья широкого носа — вот-вот и драться полезет. — Но это всего лишь я. Обычный новенький, который вежливо попросит вас всех разойтись по классам. Который не будет посылать это видео ни госпоже заместителю директора, ни даже в сеть. И которое, о, я уверен, разойдется словно вирус по воздуху. А как иначе? «Ученики элитной школы заставляют одноклассника срать себе в штаны» — вот так заголовок. Прямо-таки лучшая статья в министерство образования. Просто увау, а не новость. Уверен, все уписаются кипятком от восторга. В конце концов страна должна знать в лицо своих героев…       Вид делаю будто набираю текст в телефоне, готовясь отправить файл на какой-нибудь сайт, а сам только в заметках символы перебираю, плюсики дублирую, даже сердечко, куда-то тыкнув, нашел. Вид делаю, потому что не то что куда-то что-то посылать, да еще и с таким быстрым печатным ходом — а даже сохранить номер Кан Сери, что дала сегодня утром, только через минут так пять получилось.       Современные гаджеты, чтоб их.       — Эй, придурок, хватит! Мы же шутили, это просто шутка! Ты что, не понимаешь, кретин?! — выкрикивает незнакомая девка с высветленными до блонда волосами.       Поглядываю на нее поверх телефона, натужно изображая сомнения на лице. Однако на чужой защитный выпад решаю не реагировать.       До таких тупиц нужно предельно ясно ситуацию доносить. Разжевать и в морду выплюнуть, что с таким отношением к окружающим можно когда-нибудь дорваться. И не до чужой искалеченной души, сквозь вспоротую грудную клетку, а до серьёзных, необратимых последствий.       Так что, считайте, доигрались.       — Даже не знаю… С одной стороны, было бы грустно, если бы вас всех исключили — вряд ли руководство школы и дальше держало учеников так сильно подпортивших, я бы даже сказал посрамивших, репутацию Джэхва — это слишком хлопотно. Легче избавиться от проблемы, обрубив все на корню, не так ли?       — Да с хера ли тебе вообще сдался этот придурок?! Что ты его прикрываешь? — вновь голос подает паучатина.       Вздыхаю, постукивая самым краешком телефона по подбородку, чуть покачиваясь с пятки на носок, напрягая икроножные мышцы.       — Скажем так. Я тоже давить люблю. Вот только не слабых рыбок, а жалких тараканов. Но поскольку для меня здесь все ново — хочу сохранить с окружением нейтральные отношения, даже если это мерзкие ползучие твари, — ближе подхожу, в сторону отпинывая попавшийся под ноги камень, за каждым слежу, медленно скользя по чужим лицам внимательным взглядом. Меняю тональность на привычную мне — низкую и грубую, более не строя «добродетеля», приподнимая подбородок и глядя сверху. — Так что… не искушайте. На данный момент мне на всех вас плевать абсолютно, и я очень советую не менять эту мою позицию. Сейчас вы меня ненавидите, возможно кто-то презирает — рекомендую и дальше держаться этой точки зрения. Потому что, поверьте, вам не понравится меня бояться…

***

      Xvony:       Ты все это заранее спланировал?       Оглядываюсь, чтобы проверить и действительно — сидит, уставившись в телефон, горбится низко, чуть ли не носом в экран тычась. И это на уроке-то.       Вот тебе и ботан.       Усмехаюсь, не вытаскивая рук из-за парты, набирая ответ. На препода мельком гляжу, но тот также, как и Хэвон, сидит, уткнувшись по самые уши, да только в книжку и неразборчиво бурчит какой-то дофига важный для истории миф о египетских пирамидах. Читает он, будто только для себя, поэтому и не слушает его особо никто. Даже отличник вон, решил улучшить момент чтобы послать сообщение.       Спросить до начала урока, конечно, не мог.       Столько шока, столько испуга.       Семенил медленно, покачиваясь из стороны в сторону, и если бы в спину не подталкивал, регулируя направление, точно бы в ближайшую стенку в коридоре рожей ебанулся.       И вот, пожалуйста, почти полчаса прошло, а он только очухался.       Я с этих детишек просто фигею.       Cook:       Не всё. По крайней мере, не время. Оно уже от них зависело.       Краем глаза улавливаю, как дёргается полная тушка, всё также светом солнца контрастом оттененная, и на меня смотрит, резко вскидываясь. Лениво взгляд к нему перевожу, чуть наклоняя голову, чтобы тут же с чужим столкнуться. Обиженным таким, даже возмущенным. Пырится активно, брови свои редкие нахмурив, а губы дрожат, как у собачки побитой. Чувствует себя наверняка использованным, возможно даже преданным.       Вздыхаю, понимая, что и для этого придется всю ситуацию разъяснять медленно и с расстановкой. Беда-а…       Локоть на спинку стула закидываю, оглянувшись назад.       И почему меня окружают одни дебилы? — спрашиваю взглядом у тех нескольких одноклассников, с которыми сегодня имел честь познакомиться и узнать гораздо ближе. Паучатина, пойманная за пристальным вниманием, тут же губы до побеления сжимает в упрямую полосу, но послушно очи намалёванные вниз опускает, дёрнув плечом, морщится вновь и лицо прячет — фатальное поражение.       От других почти та же проскальзывающаяся в жестах очевидная капитуляция, на меня не смотрят, всякого контакта избегают и лишь на впереди сидящего с надеждой поглядывают — и это самое интересное.       Ищут защиты, поддержки. Буквально потерявшиеся, растерявшиеся ждут, когда скажут, что же делать, как теперь выкручиваться?       Я тоже жду.       Всем корпусом почти оборачиваюсь, так и не убрав локтя с ребра лакированной спинки стула. Смотрим уже вчетвером, те трое придурков сзади, чужую спину глазами буравя, не желая сталкиваться с моими, я же, сидя впереди, имею возможность без стеснения разглядывать аскетичное лицо. Того, кто ярился больше всех на меня, Хэвона и, уверен, на многих других.       Тех, незнакомых, всяких мимо проходящих — на них мне плевать, а вот пренебрежение и такие презрительно-яростные взоры в мою сторону — их я тебе не спущу, — уверяю, чувствуя как дергаются уголки губ, от бушующего внутри предвкушения, потому что взгляд напротив, что так же внимательно на меня уставился наполняется такой животной яростью, таким диким нежеланием поддаваться и проигрывать, что накрывает ярким азартом, гоняя вспыхнувшую пожаром кровь по венам, стоит только представить с каким смачным хрустом я согну этого ублюдка пополам, сломаю чужое сопротивление, поставив наконец его на место.       А если точнее — швырну вниз с того пьедестала, на который, я уверен безоговорочно, его кто-то вознес.       Я же говорил Хэвону — оставаться на самой низшей ступени этой школьной иерархии я не собираюсь, так что пора бы перебираться повыше.       От затянувшихся гляделок с мысленными обещаниями стереть друг друга в пыль и рассыпать под ногами отвлекает телефон, что вибрацией ожил в моей ладони.       Перевожу взгляд на подсвечивающийся индикатор, оповещающий о новом уведомлении и, напоследок многообещающе подмигнув местной достопримечательности в виде отъявленного хулигана, поворачиваюсь обратно к доске.       Препод уставился куда-то в потрепанные страницы и, кажется, уже не читает себе под нос, а просто тупо дрыхнет, мастерски скрываясь. Откидываюсь назад, телефон все так же под партой, на всякий случай (всё-таки сидеть в самом начале ряда — это такая хренотень).       Не сомневаясь, что это от все еще дующего щечки Хэвона, отвлечённо придумываю хвалебную дичь в его честь, мол, благодарю от всего сердца, помог взять за жопу местных выбивал, герой, слава тебе и пончик в придачу, послужил на ура, мерси боку.       Но нет, как только в приложение захожу, тут же высвечивается системное уведомление.       Новый контакт.       Одно непрочитанное сообщение.       Неизвестный адрес, отсутствие фото и времени о последнем пребывании в онлайн.       А это уже интересно.       Нажимаю на диалоговое окошко.       Сколько же сегодня новых знакомств, — отчуждённо проносится в голове, качаю стопой вытянутой под партой ноги из стороны в сторону, однако вскоре останавливаю любое лишнее движение.       Нажимаю и тут же брови непроизвольно вверх, скрываясь под челкой, стоит только заметить псевдоним.       V       Назад оборачиваюсь, но место Ким Сокджина все так же пустует, а сам староста не появляется метаморфическим способом, как какой-нибудь чёрт. Не знаю почему, но никнейм отправителя сразу же наталкивает на мысли о ВИПах. И либо это действительно кто-то из них или их окружения, либо я становлюсь паникёром.       Морщусь недовольно, желая опровергнуть это досадное допущение и открываю, наконец, сообщение.       Читаю и тут же лёгким спазмом круговую мышцу глаза дергает.       «Мне нравится твой голос»       Хмурюсь и тут же вспомнить пытаюсь с кем из учеников за эти два дня хоть словом перекинулся.       Хэвона можно даже в расчёт не брать (особенно сейчас, когда этот пухляш, видимо, полностью отойдя от шока, вновь включил режим ботаника). Вариант, что это мог быть кто-то из участников утреннего происшествия исключается сразу. Нельзя смотреть на человека с такой ярой злобой, ненавистью почти и одновременно использовать к нему глагол «нравится».       Значит, то был не участник.       Задумчиво пальцами постукиваю по колену, глядя вниз, на лежащий поверх бедра телефон.       Что ж, похоже, у того занимательного, но непродолжительного шоу, помимо меня, был ещё один свидетель.       Нижнюю губу цепляю зубами, пытаясь понять от куда же он взялся и что из этой ситуации мог для себя выжать.       Если бы он прятался где-то позади меня, я бы точно заметил — это отметаю сразу же. По периметру палисадника тоже вряд ли — вход оттуда был лишь с моей стороны, дальше всё ограждено воротами. Камер нет, окон на первом этаже тоже, на втором лишь три — один, как я помню, — из кабинета живописи, второй — нерабочий и в данный момент закрыт на ремонт, последний находился уже многим дальше от того места, где разворачивались события, услышать мой голос с такого расстояния едва ли возможно. Говорил я не тихо, конечно, но и не повышая тон, специально, чтобы услышали лишь те, кто я хотел.       Значит, кабинет живописи. Учитывая, что занятия начинаются лишь к концу учебного дня — навряд ли это ученик. Ключ от класса может быть либо у преподавателя, либо у охранника.       А ещё…       Вздыхаю, невесело усмехнувшись.       … у руководителя кружка изобразительных искусств, конечно же.       Бля…       Опять ВИПы.       То, что это кто-то из персонала — минимальный процент из всех допустимых. Вряд ли работник школы молча наблюдал за разыгрывающимся спектаклем, даже не попытавшись вмешаться. Глава художественного клуба — Чон Хосок. По рассказам Хэвона самый старший и самый нормальный из этой пятерки.       Съезжаю немного по стулу, взглядом в закрытую, пустую тетрадь.       Какова вероятность, что это именно он? На данный момент самая значительная.       И тут, как будто желая опровергнуть мои выводы, телефон в руке снова даёт о себе знать. Видимо, заметив, что сообщение прочитано, отправитель решил более не церемониться.       Так сказать, есть контакт, к чему же медлить?       Подсветка в экране включается вновь, а я с каждым виброоткликом всё меньше верю в то, что это именно тот Чон Хосок. Тот, который самый простой.       Который самый нормальный.       Потому что прилагательное это едва ли описывает моего нового собеседника.       V:       И не только голос       Интонации       Жесты       Мимика       Особенно глаза       Нравятся настолько что себе их забрать хочется       И смотреть целыми днями напролет в глубину зрачка       Вздрагиваю, когда прохладный ветер из приоткрытого окна по классу разносится, перелистывая тонкие страницы тетрадей, когда под расстегнутый ворот рубашки проскальзывает. Вздрагиваю, когда ощутимым холодком по коже пробегается. Телефон ставлю на блокировку и экран тут же темнеет, отражая чёрно-белыми пятнами рельефы на моем лице и глубокие впадины вокруг глаз.       Себе их забрать хочется.       Что ж, признаться честно, заявление неожиданное.       Лично я никогда бы не подумал, что можно в таком идеальном равновесии соотнести смущающий контекст с настолько двусмысленным и несколько зловещим посылом.       Внутри расползается ощущение будто мне только что, угрожая, признались в симпатии — абсурдное, неясное чувство, которое пытаюсь переиначить.       Не выходит.       От такого двойственного посыла я даже растерялся, не зная, как именно на подобное стоит реагировать.       А стоит ли вообще?       Телефон более не подаёт признаков жизни, препод, так и не подняв низко опущенной головы, — тоже.       Хмурюсь в непонимании от таких вот заявлений.       И, конечно же, более не сомневаюсь в личности отправителя.       Хоть и нет доказательств. Ни прямых, ни косвенных.       Но в голове упрямо бьется имя одного из ВИПов.       Не Чон Хосока.