Бедность-Элита

      Как оказалось, Хэвон может быть не только маленькой ссыкушкой-амёбой, пассивно-плаксивно принимающей за обе щеки всё, что даст ему жизнь, но и довольно настойчивой и уверенной в своих желаниях, а, если точнее, — убеждениях, прилипчивой занудой.       Такие, если уверуют во что-то, попробуй потом докажи, что это не так. Точку зрения не поменяют, выслушают, покивают, но на своём до последнего стоять будут.       Таких раньше на костре сжигали. За то, что доказать пытались, что земля — это всего лишь круг, сфера — не более. За то, что нормам общественным противоречили, отличались от однообразного мышления других, от мыслей чужих, речитативом заложенных в каждую башку божественной молитвой.       Но это я уже загнул конечно, те — великие мыслители, первооткрыватели, философы и учёные, которые за свою идею умереть были готовы. Малышу Хэвону до них как коляске до танка, но, как оказалось, из его башки бредовые в своей непостижимости и совершенно ирреальные суждения выбить настолько же трудно, насколько проблематично было переубедить всё того же Джордано Бруно.       Потому что: «Чонгук, прости, что злился на тебя. Ты ведь помочь мне хотел. Ты правда хороший человек, а я обижался, как дурак. Не понимал» — это, мягко говоря, неожиданно.       Уверен, что такое же выражение, с каким я сидел в классе во время перемены, выслушивая эти тихие изречения, которыми Хэвон меня искренне и натужно обливал, приняло и сморщенное лицо какого-нибудь монарха в веке так двенадцатом, когда ему вдруг сообщили что пчёлы — отнюдь не птицы.       Потому что: «Знаешь, по правде говоря, это было круто, то есть ты… ты был крут. Я, если честно, плохо запомнил, что ты им там говорил, но, правда, их реакция того стоила. Никогда раньше не видел их такими… ну, знаешь, смирными… Это просто… вау. Я восхищён» — воспринимается, как нечто абсурдное.       Неуместное и глупое.       К чему эта благодарность, проступившая в чужих глазах сквозь вечную призму страха и подавленности? К чему эта радость щенячья и скромная улыбка?       Неужели и вправду думает, что ради него все это делал? Что защищал его? Что пожалел?       Смешка не сдерживаю, качая головой.       А ведь я прямым текстом разъяснил свою позицию и его в нём положение.       И, тем не менее, он все равно питает какие-то надежды? Лапиндос щекастый…       Дверь в уборную открывается бесшумно, а потому, что кто-то зашел, понимаю лишь по звуку шаркающей походки, что со скрипом принимают на себя блестящие напольные плиты. А, подняв взгляд от раковины, упираясь точно в отражение на зеркальной поверхности за своей спиной, только убеждаюсь в чужом присутствии.       И, серьёзно, это настолько предсказуемо, что даже не смешно.       — А вот и наш «мистер-крутой», — почти радостно позади протягивают. Приторно-мерзко. Предвкушающе.       Стряхиваю руки от воды, в стороны пуская мелкие брызги, выключая кран, в зеркале видимым превосходством чужая морда, довольная, уже представляющая скорую расправу. Позади Кван Мину (местного заводилы всех задир, как выразился совсем недавно Хэвон) ещё фигуры маячат — его вечная процессия.       Три рожи, и все, как на подбор, ухмыляются, переглядываясь. Ещё только на прошлом уроке вид у них был посмирнее — и такими они мне больше нравились, даже по голове одобрительно похлопать хотелось. А сейчас видно, с подачи своего «лидера», вновь воодушевились, надеются на что-то. Да только эта их излишняя самоуверенность напрочь сбивает осознание ситуации.       Но хорошо, что хотя бы один человек в этом помещении может трезво оценить расклад вещей.       — Вот ты и довыебывался, — и разве что в ладоши от счастья не хлопает.       — Всё-таки попёрлись за мной, — вздыхаю, поясницей опираясь о холодный бок раковины, глядя, как тот, что у двери стоит, медленно, будто бы смакуя, запирает её на ключ.       Разлёт бровей непроизвольно вверх, прямо под челку.       Серьёзно, у них есть ключ от школьного туалета? Специально для особых случаев видимо.       Вот только откуда он? — стучит вопросительно, но решаю отложить это на потом. Сейчас мне другое любопытно.       — Вас как с урока-то отпустили такой дружной компанией? — повожу пару раз бровями заинтересованно и обращаюсь уже конкретно: — Или учителя в курсе, что ты и мочиться в одиночку не способен, Кван Мину?       — Вот ты реально тупой. Не всекаешь что ли в каком сейчас положении? — тут же вперёд выходит. Походка медленна и ленива. Конечно, к чему поспешность? Жертва никуда не сбежит. Загнал в ловушку, какой молодец. Руки в карманах брюк, поза расслаблена, а голова чуть в сторону откинута. Взгляд полный превосходства. — Моих связей хватит и на то, чтобы препода на «важный разговорчик» в учительскую выслать, и чтобы тебя, говорливого, как следует проучить. Чтобы допёрло, с кем связался и на кого гнать решил…       Признать стоит — как держать себя перед противником он знает. Вот только сила эта едва ли изнутри идет. Кроме пафоса от него более ничего не исходит — ни опасности, ни предостережения. Нахохлился, уверенный, что группа поддержки за спиной его облик закаляет, завершает образ «босса». Увесистости ему конечно компашка позади придаёт (заполняя своими телами скучное однотонное пространство стены), но вот силы — ха.       Если уж запугать решил, сам страх вей, не полагайся на других.       Но…       — Телефон свой дай и тогда, возможно, кто ж знает, — с усмешкой в сторону дружков и вновь на меня внимательно, — побьём не так сильно. Может даже не до крови.       И тут же ломает свой какой-никакой «образ» просто вдребезги, парой угроз. Так ещё уметь надо.       Голову на миг опускаю, пытаясь смешок проглотить — не получается. Выходит рвано и с выдохом, а затем снова взглядом впиваюсь в аскетичное лицо, что уже на пару шагов ближе, поражаясь чужой непроходимой тупости.       Дурачок… Я ведь теперь, понимая, на что давить, тебя во все позы камасутры согну. А я их много знаю.       — Телефончик мой значит хочешь? Прости, конечно, но ты не в моем вкусе, — и добавляю, войдя в некий раж, почти не думая, просто чтобы поиздеваться. Просто, чтобы чужая морда желваками под кожей ходила: — Мне больше светленькие по душе.       Краснеет. Непроизвольно, почти рефлекторно взгляд в отражение кидает, на свою коротко стриженную чёрную башку, тут же этот жест мимолётный взглядом пожираю, а он видит, что заметил эту маленькую заминку, чужую жалкую растерянность и злится сильнее — меня веселит ещё хлеще.       Забавно.       — Ты, значит, ублюдок, по-плохому захотел? — шипит рассерженной гадюкой, фигуры сзади подбираются, ближе подходят. А я так и стою, подпирая умывальник поясницей. — Я сейчас твой ебальник об стену размажу. Посмотрим, будет ли тебе также весело с выбитыми зубами. Ты не перед тем выпендриваться начал, хуесос блядский…       Медленно смакую эту дикую агрессию, нефильтрованное презрение, почти ненависть. Неконтролируемую. Неадекватную.       Усмехаюсь, тяну:       — Какие мы ранимые…       Когда действиями в бою и каждым ударом управляет настолько несдержанная ярость, настолько необузданные эмоции — это не бой даже. Так, пьяное махалово. Где оппоненты за пеленой неадекватности даже не знают толком куда бить. Главное — достать, больно сделать. И вот оно.       Размазать, растоптать, — речитативом в чужом, потемневшем взгляде.       Замахивается тут же, резко и дёргано. Зубы щерит, как пёс дворовой. Только пена не льётся. Но это, наверное, пока?       В лицо здоровым таким кулаком целится, второй рукой пытаясь за плечо ухватить. Задние ряды пока смотрят, не вмешиваются, пути отхода перекрывают. Вот только не моего отнюдь.       Подбираюсь, уже зная, куда уклониться будет удобнее и быстрее.       Мельком на застывших у двери: напряжённые, как перед броском фигуры, — правильно, готовьтесь, скоро вашей неадекватной подружке понадобится группа поддержки.       Резко вбок, ногой отталкиваясь от кафельной плитки. Требующее минимальных затрат движение — и вот, чужая рука костяшками в зеркало. Громкий стук от неласкового соприкосновения, лёгкая дезориентация от боли, что морщинками на чужом лице и мой выпад вперед. Потому что открыт, ослаблен. На несколько мгновений, пока вспышка не уляжется, но мне и этого хватает.       Носком кроссовка бью в ногу, точным ударом в поверхность под коленной чашечкой, туда, где у толщи мышц образуется сухожилие, туда, где при ударе больно, потому что вязь нервных окончаний. Прицельно и коротко, вложив всю силу в мощный, точный рывок. Кван Мину охает, с шумом воздух из раздувающихся ноздрей выпуская, тут же непроизвольно опускаясь на колени. Он сейчас болью оглушен, что импульсами в мозг, ускоряя биты сердца, приглушая все рецепторы, в попытке абстрагироваться от неприятных резких ощущений.       Не опасен.        — Отдыхай, — на голову чужую ладонью давлю, повалив пластом у своих ног.       Знаю, что больно. И настолько, что перед глазами плывут очертания пространства, а в голове чуть ли не пищат от напряга сосуды. Закладывает уши. Только потом, на смену адской вспышке придёт легкое онемение, но уже через час-полтора можно будет вдоволь насладиться не резким, но оглушающе тягучим, непроходимым, подёргивающим за переплетение связок, мучением.       Кто бы знал, насколько быстро и эффективно можно вывести из строя соперника, зная болевые точки на теле человека.       Лично я знал.       — Ну, — переступаю через корчащееся на полу тело, уже не обращая на него внимание. От Кван Мину сейчас всё равно никакого толку. Все его силы в данный момент уходят на то, чтобы привести в порядок непослушные, резью прострелившие, нервные узлы, что дрожью по мышцам бедра и голени. До меня ему сейчас дела нет никакого. Ни на кого вообще, если уж на то пошло. — Кто следующий?       Переглядываются, неосознанно назад отступая.       А ведь я только разогрелся — и видят же, по крайней мере хочется верить, что до этих дегенератов дойдёт, — не на того решили ощериться, не того правилам поучить. Я не Хэвон. И меня ни проучить, ни выучить ни у кого из этих упырей не выйдет.       Ближе подхожу, внимательно оглядывая чужие лица, глаза еще мечущиеся между жаждой «справедливости» и сильным нежеланием закончить это вершение самосуда так же, как и их херов предводитель.       Терпением я никогда особо не отличался, а ждать вообще всегда ненавидел, поэтому произношу в своей обычной манере, не сдерживая в голосе грубости, а во взгляде томительного желания вывернуть чью-нибудь руку под неестественным углом и воющие, несдержанные крики.       — Значит так, даю вам пять секунд на стратегическое отступление и если по их истечению вы всё ещё будете находиться в этом помещении — я приму это за весьма недвусмысленный намёк… И тогда, поверьте, с вас живых я уже не слезу.       — Только попробуйте, блять, меня здесь бросить, вы, хуевы засранцы! — шипят яростно за моей спиной и, судя по возне, отчаянно пытаются встать. Но я-то знаю, что самостоятельно подняться у Кван Мину получится лишь к завтрашнему дню, поэтому даже не оборачиваюсь, всё также поедая взглядом чужую спесь.       И её с каждым мгновением все меньше.       — Он того не стоит, — качаю головой под аккомпанемент чужих жалких угроз, что периодически, сначала в мою сторону с оттяжкой, а потом и в адрес своей «банды», — лучше идите на урок и зарабатывайте хорошие оценки. Радуйте родителей, читайте умные книжки и ешьте больше фруктозы. Быстро.       И конечно же они, как и каждый человек, поступили в угоду себе. А кто вообще захочет выяснять отношения (быть избитыми) в уборной, когда можно спокойно сидеть на жопе смирно в уютном кабинете и симулировать мозговую деятельность? Уж точно не эти кретины, и никто другой. Кроме меня. Потому что остаюсь, а когда тихо закрывается дверь за также бесшумно, но довольно спешно уходящими прочь одноклассниками, оборачиваюсь, в круговую пятками твёрдой подошвы по гладкой поверхности пола.       — Тупые ублюдки… Они за это ещё заплатят… блять, больно… — Кван Мину уже смог кое-как сесть, опираясь о встроенный шкафчик под рядом раковин.       — А ты всё никак не уймешься? — руки в карманы брюк засовываю, подходя ближе и вполголоса добавляю, скопировав интонации. — Не всекаешь что ли, в каком положении сейчас находишься?       Всё это время отчаянно пытающийся пододвинуть к себе травмированную ногу, цепляясь за неё руками, замирает. Смотрит исподлобья, а до побеления сжатые губы, выпускают сквозь плотно сцепленные зубы шумные, почти шипящие выдохи.       Как, должно быть, неприятно осознавать собственную беспомощность. Сидеть на полу школьного туалета, пропитываясь своей жалкой ничтожностью и неспособностью ни то что отпор дать, а даже уйти отсюда самостоятельно.       Но не сдаётся, крысится вновь, рот свой открывая, ещё надеясь сохранить остатки гордости хотя бы в своих глазах. И это решение кажется более верным, потому что в моих у него никогда и не было вовсе ни чести, ни достоинства. Сплошное тщеславие, покрытое пустым гонором, что сейчас крошится, сначала мелкими трещинами, а потом и вовсе грязными лоскутами распадаясь на части, открывая взору всё то убогое и дешёвое, что так старательно было сокрыто.       — Сукин сын… Ты же понимаешь, что так просто для тебя это не пройдёт?! Мы с моими друзьями тебя закопаем… Уж поверь, церемониться с тобой они не станут, выродок…       — И с какими же именно друзьями? С соплежуями, что только что смылись? Или с теми, у которых ты «и так не на хорошем счету»? — голову едва заметно в бок повожу, медленно присаживаясь на корточки и внимательно наблюдая за чужой реакцией. И она не заставляет себя долго ждать — Кван Мину вскидывается резко, почти ошарашено глядя на меня чёрным, разгневанным взглядом, настолько же яростным, насколько задетым и отчаянным, полностью подтверждая мои догадки.       Собеседника Ким Сокджина, того самого «хёна» можно было вполне и по голосу узнать, но я никогда не беру на веру то, что лишь слышу. Визуальные доказательства тоже немалой роли играют. Каждая догадка, мысль, слух — всё это должно являться безукоризненным. Без сомнений, без колебаний — лишь твёрдая, неопровержимая уверенность.       И теперь, по отношению к Кван Мину, она есть.       Когда замечаю, что снова свой скривившийся рот открывает, тут же прерываю, — из этой дырки всё равно только одно бестолковое и бесполезное говно выходит, — чужую ногу крепко пальцами сжимаю, указательным надавив на впадину под коленной чашечкой, в переплетение задетых нервов и сухожилий, остальными впиваясь в кость с других сторон. Вскрикивает тут же задушено, хватаясь за мою руку, пытаясь отодрать, но впиваюсь, напрягая фаланги, только сильнее, не отводя взгляда от чужого покрасневшего лица, наблюдая, как на загорелом лбу вздувается венка, проступает пот.       Это больно, я знаю, больно настолько, что даже руки судорогой заходятся, а от того и не могут в полную свою силу функционировать — потому сейчас у Кван Мину ни шанса отодрать мою ладонь от колена, только дышать глубоко и загнано, глядя на меня сквозь непроизвольно проступившие на глазах слезы.       — Убери… руку… — отрывисто, жалостно, тут же рожу опустив так, что видно только напряжённый квадратный подбородок.       — Подними голову и попроси еще раз, — произношу вполголоса чуть приближаясь к чужому уху, левой рукой колено сильнее стискиваю, чтоб послушался быстрее, и тут же немного ослабляю хватку, правой ладонью накрывая напряжённое плечо, вжимая пальцы в кожу, скрытую одной лишь тканью рубашки. Чувствую, как напрягаются мускулы и вижу, что наконец поднимает ко мне лицо. Слежу за этой безысходной, оттягивающей момент, медлительностью, и не могу не усмехнуться, когда вижу это выражение.       Выражение, с которым смотрит на меня Кван Мину — лидер местных хулиганов.       — Знаешь, всё-таки, я ошибся. Ты вовсе не пёс, что на привязи у ВИПов — тяну, потому что спешить нам некуда. Вот сейчас действительно — жертва никуда не денется. Поэтому придвигаюсь так, что в чужом взгляде уже ничего кроме меня не отражается и со скорбной улыбкой заверяю. — Ты всего лишь маленькая, никчёмная сучка…       Которая тут же взрывается.       — Я… я всё директору расскажу, ясно?!.. Он об этом узнает, вот увидишь, и тогда тебя от сюда нахер выгонят!.. — почти выплёвывает, задетый, обиженный. Вновь начавший своё жалкое сопротивление, которое обрубаю на корню, крепко сжимая пальцы. Тут же давится вдохом, замолкает, чуть ли в пружину от напряжения не скручиваясь.       — Опять угрозы… — выдыхаю, возведя глаза к блеску потолочных плит. Эта маленькая игра перестала вызывать интерес, наскучила и уже начала раздражать. Отпускаю сначала травмированное колено, а затем и плечо, напоследок ощутимо сдавив пальцами и то, и другое, поднимаюсь на ноги под чужое болезненное шипение.       Расправляю полы пиджака, оглядываясь на дверь, — та плотно прикрыта, за ней ни звука. Пока по привычке подсчитываю утекшие в никуда минуты, и оставшееся время до звонка, вновь закатываю чуть приспустившиеся рукава.       Скрупулёзно следя за одинаковой шириной подворота ткани, обращаюсь к вновь начавшему предпринимать попытки встать Кван Мину:       — Конечно, ты расскажешь директору, — даже киваю низко в такт словам и, покончив с рукавами, засовываю ладони обратно в карманы брюк, глядя на парня, копошащегося по глянцевому покрытию, — расскажешь, как тебя избил новенький, и как твои дружки сбежали, бросив здесь одного. Расскажешь, как трепыхался на полу в неудачных попытках встать. Расскажешь, как я издевался над тобой и как тебе было больно. Расскажешь ведь? Обещаешь?       Конечно же нет. Он никогда и ни с кем не обмолвится о таком позоре. Подобным ему легче удавиться, нежели признать перед кем-то свой сокрушительный провал.       И это тоже отнюдь не достаток, а просто зубодробительная слабость. На которой я сейчас и поиграю.       — Знаешь, я даже облегчу тебе задачу и не буду оправдываться, вот честно. Признаюсь во всем. И директору, и учителям, и всем-всем ученикам. Хочешь? — пытаюсь говорить как можно более дружелюбно, дёргаю уголками губ, наблюдая за чужим непониманием, дезориентированностью почти. Такой жалкий. А затем резко тон меняю, обдавая холодным пренебрежением: — Я расскажу, как ты плакал. Как умолял меня остановиться. Расскажу, как ты сопротивлялся и звал на помощь. Звал мамочку, папочку. Припоминал всех богов, молился Будде и Ктулху. Ползал передо мной на коленях…       Понимаю, что увлёкся, но не останавливаюсь, пока не прерывает, чуть ли не рявкнув, причём довольно запальчиво для сложившейся ситуации:       — Этого не было!..       — Конечно нет, — соглашаюсь тут же, даже не собираясь оспаривать, чёлку пятёрней назад зачёсывая и вновь руку в карман укладывая, — но кто поверит, что именно этого не было? Кто тебе поверит? Историю пишут победители, а здесь… — лёгким кивком указываю на его нынешнее положение, — очевидный крах.       И уже по дороге к выходу, приостанавливаясь у двери и, глядя через плечо, бросаю:       — Надеюсь, теперь ты понял, что я не такой, как Ю Хэвон, — молчать не буду и тебя самого как следует покричать заставлю.

***

      Не успеваю по коридору и семи шагов сделать, как за следующим же поворотом слышу чеканящий по полу стук каблуков и холодные интонации в голосе Кан Сери, перемежающиеся с неуверенными вставками тихим и даже сейчас по-прежнему дружелюбным тоном Ким Намджуна. И если дорогую тетушку признаю сразу же, то, чтобы понять о присутствии еще и классрука, мне требуется секунд так пять, а затем доходит до осознания и то, что идут они прямиком в мою сторону. Столкновение с этим удачно совпавшим дуэтом может несколько омрачить мой триумфальный уход с места небольшой баталии. Потому что обнаружение меня рядом с туалетом, в котором сейчас Кван Мину с отбитым коленом (и даже не факт, что он просто подтирает задницей пол, а не ползёт к двери, грозясь спалить свое физическое состояние, когда я ещё не успел ретироваться подальше) явно не сулит мне ничего оптимистичного. Если же перед Ким Намджуном, которому, судя по всему, можно загнать вообще любую бредовую сказку, или каким-нибудь другим преподом я ещё могу виртуозно отвертеться, то вот Кан Сери вряд ли поверит в мою к данному обстоятельству непричастность.       Особенно, если брать в расчёт её ко мне несколько предвзятое отношение.       Поэтому оглядываюсь по сторонам, ища пути отступления, и, как назло, коридор, в котором стою, слишком длинный, скрыться не успею — заметят еще издалека, а Кан Сери к тому же узнает наверняка (тут как не крути, а по приходу в квартиру меня ожидает тотальный допрос, а после и разнос, которого, если честно, уж совсем не хочется). Обратно в туалет тоже никакого желания: скорее всего Кван Мину, услышав шаги, тут же начнёт голосить и просить помощи, обратив на себя внимание представителей учебной части, а прятаться в кабинке… вот уж нет.       Голоса между тем ближе, уже каждое слово в разговоре предельно ясно расслышать можно, но не анализирую по привычке — мозг судорожно ищет возможное укрытие, дабы скрыться от и так не испытывающей ко мне теплых и светлых чувств родственницы. Кроме двери, ведущей в туалет, нет больше ни одной: пространство противоположной стены прорезают до самого конца коридора высокие окна, выходящие на задний двор. Я уже в секунде от того, чтобы громко выругаться, как замечаю открытую форточку, через которую прорывается поток воздуха, качая несколько жалюзи.       Подхожу к подоконнику, стараясь ступать тихо, но быстро — кроссы в этом способствуют как никогда: если бы по-прежнему щеголял в кожаных туфлях, давно бы уже привлек к себе внимание громогласным стуком каблуков.       Высунув голову наружу, взгляд тут же напарывается на полотно каменной кладки.       — Третий этаж…– выдыхаю под нос немилостивый вердикт, внимательно оглядываясь.       В зданиях с внешней стороны всегда есть выступающие элементы — русты или розетки — за них можно ухватиться при спуске, когда главный вход-выход из помещения, а вместе с ней и лестница, заблокированы.       И здесь, конечно же, ровно то же самое, — думается, когда замечаю внизу межэтажный карниз.       Подтянувшись на руках, быстро взбираюсь на подоконник, приоткрывая окно шире. Благо проём достаточно большой, чтобы я мог туда поместиться. Ещё раз оглядываю конструкцию над вторым этажом, примериваясь к объему выступающей части карниза и, крепко стиснув пальцами нижнюю оконную раму, спрыгиваю, резко крутанувшись, чтобы оказаться к стене лицом.       Этот приём у меня был отточен довольно-таки неплохо — приятно осознавать, что за два года полного отсутствия практики как паркуриста я не растерял сноровки. Тело хорошо помнит каждое движение, мышцы напрягаются уже на чистых рефлексах, поддерживая удобное положение.       — Да, я уже отправил их и… стойте, вы это слышите, госпожа Кан?.. — голос Ким Намджуна раздается довольно близко, могу предположить, что они как раз дошли до того места, на котором стоял и я совсем недавно. Напрягаюсь, когда слышу приближающиеся шаги — вот неудобно получится если спалят.       Хотя, я бы с удовольствием посмотрел на вытянувшееся лицо Кан Сери, — бьётся в голове, когда аккуратно передвигаюсь по карнизу, еще раз вниз взглянув замечаю кронштейн, нависший над одним из окон второго этажа — он сейчас самый близкий ко мне выступ, поэтому решаю не идти дальше, а спуститься на него.       — Кажется, там кто-то есть, — вновь раздается сверху сосредоточенным голосом Ким Намджуна.       Блять, и почему он, обычно такой болтливый, вдруг решил притихнуть, прислушиваясь к малейшему шуму?       Стараюсь дышать через раз и медленно приближаюсь к рустам, хватаясь за выпирающую часть, которую можно спокойно обхватить, чтобы спрыгнуть на довольно широкий кронштейн, там, внизу. Пыль тут же бьёт щекоткой в нос, оставляя на руках тонкий серый слой, а на самом элементе декора отпечатки моих пальцев. Напрягаю их, пытаясь вцепиться как можно крепче, и, когда голоса вновь заполняют тишину, спрыгиваю с карниза.       Прежде чем окончательно стихнув, видимо, потонув в стенах мужского туалета, раздаётся, прорезая шелест деревьев вокруг, изумлённо-озабоченный возглас Ким Намджуна.       — Кван Мину? О боже, что с тобой случилось?..       Мозготечение через анальное отверстие в три года — вот, что с ним случилось.       Облегчённо выдохнув, припадаю на колени, не заботясь о чистоте брюк и прижимаюсь боком к шершавой стене, заглядывая под кронштейн, выбирая, за чтобы такое ухватиться, чтобы влезть на подоконник, а там и через окно попасть обратно внутрь здания. После непродолжительно осмотра понимаю, что ухватиться-то и не за что, поэтому снова придётся прыгать, как и в предыдущий раз. Ладно, в конце концов, я такое сто раз проворачивал.       С негромким вдохом, усиленно сдерживая чих, подтягиваюсь к самому краю выступа и спрыгиваю, быстро сменив положение рук, чтобы резко развернуться, приземляясь на подоконник, а там сразу же на корточки и по инерции опираясь ещё и на руки, дабы точно не свалиться вниз. Выпрямляюсь и для большей устойчивости ладонью опираюсь на стекло занавешенного достаточно плотной тканью окна.       Разглядеть, как и понять есть ли кто за той стороной не выходит, видно только собственное растрёпанное отражение. С неудовольствием подмечаю, что чёлка, зачёсанная назад, сейчас чуть ли не торчком во все стороны, образуя на голове подобие хохолка у какаду. Трясу головой, но лучше, конечно, не становится, только пару прядей на лоб спадает, остальное так и остаётся клубиться в хаосе.       Плюю на причёску, поворачиваясь к окну всем корпусом, потому что в приоритете сейчас поскорее вновь оказаться внутри — неудобное положение начинает доставлять дискомфорт, да и нехорошо будет, если кто-то меня заметит.       Балансируя на краю подоконника, с облегчением подмечаю небольшую щель между рамой.       Толкнуть створку, открывая ее полностью, однако не успеваю — темная штора резко отъезжает в сторону и я, потянувшийся было к форточке так и замираю на половине действия.       Потому что чужое лицо прямо на уровне моего.       Потому что тонкая призма стекла разрезает расстояние, но точно его не увеличивает — а ведь оно, если подумать, ничтожно, метр-два — не более.       Зачем вообще было так близко подходить к окну? — бьётся на периферии, пока вновь представился шанс заглянуть в эти безразмерно-чёрные и такие же удивлённые глаза.       Фигура напротив, застыв на мгновение, в отличии от меня, тут же расслабляется и, не говоря ни слова, назад медленно отходит, а, между тем, взгляда своего, не потерявшего и доли той цепкости, пронзительности всё никак не отводит.       И это тот же глубокий, жадно изучающий каждую деталь взор, каким я его запомнил.       Решив, что спускаться до первого всё тем же ходом, что и до этого, — такое себе удовольствие (хотя что-то внутри яростно толкает меня смыться отсюда по карнизам как можно дальше), — не колеблясь, открываю окно шире, и, уперевшись рукой о подоконник уже со внутренней стороны, спрыгиваю вниз.       Деревянные доски тихим скрипом отзываются на мое приземление, а я лишь гляжу на них с ещё большим удивлением, чем на вдруг возникшее перед глазами знакомое лицо.       Я ведь уверен был, что здесь все полы линолеумом дорогущим покрыты, либо точно такими же в стоимости плитами. Как оказалось, нельзя судить лес по парочке деревьев.       Оглядываюсь и понимаю, что эта комната не только дощатая, но и довольно-таки тёмная. Основной свет прорывался через отодвинутую ранее штору, из искусственного освещения лишь настольная лампа в самом углу, а окон, ведущих в коридор, как во всех других кабинетах, здесь не было.       Он что, всё это время в темноте мариновался? И что это вообще за помещение такое? На класс похоже едва ли.       — Чон Чонгук, — вклинивается в ход мыслей глубоким баритоном, тут же взгляд с потонувшего в тенях интерьера на парня напротив перевожу, что, в отличии от меня, предмета своего изучения так, похоже, и не поменял.       — Ким Тэхён? — вопрошаю скорее от растерянности, нежели действительно его не узнав. Но, правда, кто бы мог подумать, что у этого парня абсолютно андрогинной внешности может быть настолько низкий голос? Не бас конечно, но и до тенора, больше подходящего такому… типу, довольно-таки далеко.       Белокурые, вьющиеся волосы, полные губы, даже, кажется, чем-то намазанные и эта безразмерная атласная рубашка, с тонкой полосой слабо повязанного галстука — всё это вызывает ассоциации с чем-то тихим, нежным и звонким. Приторно сладким, как и духи его многочисленных воздыхательниц, которыми он и сам уже кажется вплотную пропах. Иначе как ещё объяснить этот пряный аромат конфет, исходящий от него.       Чёрт, да он сам, как одна сплошная конфета. Терпкая сладость — не сила, не угроза.       Эта изящная тонкокостная фигура — опасности она в себе априори нести не может. От того и морщусь, сдерживая порыв замотать башкой из стороны в сторону, совершенно не понимая, почему в его присутствии так напряжён каждый мускул. Почему расслабиться полностью в этой мягкой приглушённости света не получается.       Это раздражает.       Немигающий взгляд, полная тишина и присланные накануне сообщения тоже лёгкости и дружелюбия атмосферы не прибавляют, только лишь угнетают больше, заставляя меня подобраться, ждать… удара?       А силуэт напротив же… Напротив — спокоен и невозмутим, просто верх безмятежности, как мирно плывущий по волнам херов кораблик.       Стоим, молчим и только взглядами друг друга пожираем, считывая малейшую реакцию, любое микроскопическое изменение в мимике, каждый жест — и тишина. Вот она, идиллия, мать твою.       Но мне, конечно же, надоедает первым. Стоять и бездействовать — не в моём репертуаре, противоречит экспансивной натуре иногда во мне просыпающейся, да и просто надоедает.       Поэтому, первой же образовавшейся в голове фразой прерываю безмолвность пространства, и на короткий миг — зрительный контакт, чтобы чуть пригнувшись, отряхнуть колени.       — И как тебе, сильно нравится?       После непродолжительной паузы, наконец, отзывается, а вообще очень сильно напоминает человека, переборщившего с седативными.       По крайней мере нормальные, среднестатистические люди немного по-другому реагируют на появление незваного гостя, тем более через окно — уж я-то знаю.       — Что именно? — голос интонаций не меняет, даже несмотря на очевидный вопрос, впрочем, как и позы, и взгляда, и общего вида — замер в одном положении как статуя и при этом ничуть не выглядит напряжённым.       Когда на брюках не остается и следа сероватых пятен, выпрямляюсь, вновь глядя на чужое лицо. И заинтересованности в нём хоть отбавляй (нет).       Стоит с таким выражением, будто и не он вовсе отправлял мне те сообщения, будто не он расспрашивал про меня у Хэвона. Будто не он проявлял увлечённости.       Глаза полуприкрыты, на губах еле заметная, ничего не значащая, пустая улыбка. Не удивлюсь, если он сейчас спит, вот так, стóя и с едва прикрытыми веками, во сне пуская блёклые, но так удачно вписавшиеся в контекст разговора фразы.       — То, что видишь.        Это его странное пространственное состояние слегка сбивает с толку, больше конечно раздражает, но и озадачивает немало. А вообще, беря в расчёт общий вид, включая внешность, создаётся ощущение, что диалог я сейчас веду с фарфоровой куклой в человеческий рост — с мёртвым блеском в глазах и глухой пустотой внутри — и это, мягко говоря, стрёмно, учитывая царивший вокруг полумрак и абсолютную тишину, как за дверью, так и со стороны окна.       Вот только в этой неодушевлённой бледности, взгляд горит живым, ярким пламенем, зияет огромной пропастью — настоящей, естественной, человечной — в которую невольно ступить хочется.       Потому что зовёт, просит.       Мягко, ласково почти, выжидающе.       Но только пока. Пока это лишь просьба. Тёплая и невесомая.       — Нравится. Очень нравится, Чон Чонгук, — едва заметно меняя тон, подтверждая мои мысли и его же собственный взгляд.       Подойти поближе, значит?       Что же, по крайней мере мне всегда больше нравилось действовать.