Бедность-Элита

      Вещи многое могут рассказать о человеке.       О том, какой он. Что любит и чем увлекается. А их состояние может натолкнуть и на качества характера их обладателя.       Опрятность, педантичность и чистоплюйство, неряшество или забывчивость, неаккуратность.       Изысканность вкуса, блёклая простота или же серьёзная практичность.       В своей жизни я видел множество вещей, как минимум треть из них была весьма дорогостоящей.       И, конечно же, ни одна мне не принадлежала.       Владельцами были другие. Разные незнакомцы. Чья жизнь буквально просачивалась сквозь каждую из безделушек. Лентой видеозаписи окантовывая края, растекаясь изображением чужой обыденности по поверхности предмета.       И они не врали. Не юлили, не утаивали и не притворялись, выдавая всю правду о своих хозяевах.       Несмотря на потонувшее во тьме пространство комнаты, благодаря настольной лампе, ярким ударом света бьющей на дубовое покрытие, я смог заметить выделившуюся неоновой вспышкой одну единственную, из многочисленных вещиц, деталь, разбросанных по столу и привлёкшую моё пристальное внимание.       Я запомнил её, блеснувшей на миг пластиковым брелком, испачканным синей краской.       Запомнил, несмотря на то, что, вытащенная из кармана чужого пиджака, была тут же вновь обратно спрятана, как только в замочной скважине два оборота сделала, запирая дверь с внутренней стороны.       — Этот ключ, — не отрывая взгляда от приковавшей всё моё внимание вещицы, произношу медленно, рассматривая отметку «М» на специальном окошке для записи номера кабинета, заляпанной ярким цветом, — от мужского туалета?       Вопросительных интонаций в моём голосе едва ли, потому что и так понимаю прекрасно, что да. Это он.       Тот, который совсем недавно держал в руке один из моих одноклассников, ограждая пространство будущих экзекуций от лишних глаз.       Наблюдая как блестят железные грани ключа в свете неона чувствую, как постепенно сходит на нет странное ощущение, горячей волной поднимающееся внутри, обволакивающее рёбра и всю грудину.       Странное ощущение некого трепета перед этими глазами, перед этой пропастью, ласковой, проникающей и покрывающей все извилины мозга, превращая главный человеческий орган во что-то совершенно гладкое, мягкое и рыхлое. Бесполезное, окутанное пеленой настолько плотной и беспросветной, насколько тёплой и приятной. Чтобы выбраться из неё, противостоять ей и мысли не возникло.       Терпкая сладость, манящая красота — это не сила. Не та, что разрушает, сметая всё на своем пути; не та, что подавляет, заставляя опуститься на колени.       Но это опасность. Настолько тихая, нежная, насколько и мощная.       Потому что ей противиться не то что не хочется — невозможно.       Ким Тэхён молчит и только взглядом понять даёт, что да. Предмет за его спиной, на его столе — тот самый ключ, который едва ли мог оказаться у простой шестёрки за просто так.       «Откуда он у них?» — вспомнилась мелькнувшая тогда в голове мысль.       Вопрос снят.       Раздражаюсь, сжимая челюсти и руки в карманах брюк, потому что наивно поверил, поведясь на чужую тонкость, нежность и обезоруживающий мягкий свет в его внимательных глазах. Но не ступил, к счастью, ближе в этот капкан, в эту клетку, что однозначно бы закрылась за моей спиной, стоило только войти в эти неизученные до конца, но такие притягательные, дебри. Не подозревая, что, подобно щелчку затвора, захлопнется и ловушка, громогласно объявив о сокрушительном поражении.       Раздражаюсь, понимая, что действительно на несколько мгновений открылся, пойманный почти этим тягучим, хриплым и показавшимся даже вполне себе искренним «нравится».       Таким негромким, почти интимным.       Сокровенным.       Мне никто и никогда подобного не говорил. Никто и никогда на меня так не смотрел, со мной подобным тоном не говорил.       Это с непривычки — пытаюсь оправдать свой интерес, свое расположение к абсолютно незнакомому человеку.       За всю гребаную жизнь — ни разу.       Его внешность сбивает с толку. Тембр голоса, взгляд — всё это путает. Сокрывает от восприятия главную истину — он всего лишь человек, со своими проблемами, недостатками, страхами и слабостями. За всем этим томным великолепием, чистым и светлым, скрывается обычный человек. Такой же порочный и лживый, как и все мы — обыкновенные смертные. Такой же, как и все.       — Можешь не отвечать, не утруждай себя, — медленно, но верно теряю прямо на чужих глазах весь видимый и спрятанный в глубинах интерес, предвкушение, даже азарт от встречи с чем-то явно ранее невиданным, с чем-то возвышенным, но… нет, типичный притворщик — понимаю слишком ясно, резко и на контрасте с этим таинственным полумраком, ласкающим контуры фигуры напротив.       Такие не загоняют жертву в угол, не утруждают себя погоней, они терпеливо ждут, притаившись, когда еда сама в ловушку попадет.       Подойдёт точнее.       — Уже уходишь? — тянет даже как-то разочарованно. Но и я в итоге остался далеко не в восторге, так что, всё честно.       Уже было к двери подхожу, как останавливаюсь, так и не сделав последних нескольких шагов, чтобы до ручки дотянуться можно было.       Ну не могу свалить так просто, понимая, что этот парень сначала приписывался ко мне с неоднозначными фразами в сообщениях, а потом, ровно в этот же день, создал все условия для персональной расправы.       Больше ни на что неспособных нытиков я не переношу лишь двуличных лицедеев, которые в уши заливают серенады, а за спиной осыпают проклятиями.       И, да, притворяться и привыкать — разные вещи.       — Знаешь, — оборачиваясь к Ким Тэхёну, наблюдаю его в прежнем положении — ни шагу в сторону, всё та же статная поза: ладони, скрытые широкими рукавами за спину заведены, плечи расправлены, взгляд из-под ресниц — хоть сейчас выпускай на подиум. — Могу и остаться, только, боюсь с преподом накладка возникнет. Но, может, подсобишь?       — Варианты? — смотрит, едва улыбаясь, уже понимает к чему веду. Понимает наверняка, что раскрыл, осознал, кто стал катализатором недавнего происшествия. Но ничего не предпринимает, ждёт моей реакции, чуть наклонив голову вбок и едва подбородком вниз — так чужой взгляд, с острой внимательностью хирургического скальпеля, выходит исподлобья, смягчается, приглушенный отсветами, а само выражение получается немного детским, обезоруживающим.       Но я на эти его театральные выкрутасы больше не ведусь.       В конце концов, в тот возраст, когда дети верят в сказки я так и не вошёл. А потому и выходить мне было неоткуда.       Поворачиваюсь уже всем корпусом в сторону белокурой шевелюры, что светлым пятном отпечатывается в пространстве наложенных на комнату теней. Плечами повожу, прищуром глаз в зрачки напротив, подмечая чужое довольствие, что вполне себе оскорбительной насмешкой мне прямо в морду.       Как боевому петуху кинутое с похвалой мясо за то, что изрядно повеселил во время драки.       От подобного сравнения ощутимо перекашивает, но лицевой спазм давлю еще на этапе формирования, над вышедшим же довольно низким и грубым не парюсь вовсе:       — Даже не знаю, например, выслать его куда-нибудь к херам? — вздёргиваю брови вверх, а за ними и подбородок, на пару шагов ближе подхожу, вытаскивая руки из карманов, как если бы готов был тут же их задействовать, но нет. Не сейчас точно, — чтобы о моем отсутствии не знали. Чтобы я мог здесь, с тобой, на подольше остаться.       Сам возвращаю то расстояние в пару метров, что было прежде. Каждый шаг отзывается в тишине комнаты скрипом деревянных половиц, знаменуя утекающие прочь сантиметры дистанции.       Подойти ближе в эту утопическую бездну оказалось не так волнующе — не может быть места трепету в этом маленьком лицемерном спектакле, в сюжет которого меня определили, как козла отпущения.       Мне этот сценарий понравился не особо, вот и начал его менять ещё с самого начала, списывая нахуй бесцветных персонажей, оставляя на себя роль главного героя сей эпической трагикомедии, но тут как говорится, если уж начал — доводи до конца. Поэтому до финала этого метаморфического сюжетного плана дохожу, перечёркивая чужие каноны, в которых скрытый в тени антагонист остаётся без внимания.       — Или ты только со стороны наблюдаешь? Что, страшно в эпицентр событий? — в глазах напротив уже крапинки различаю, что карими прожилками перемежаются с общей мглой радужки. Ещё ближе, ведомый желанием задеть, подцепить и вывести наружу, на эмоции, чтобы убедиться — он такой же как все. Опустить до невменяемого уровня Кван Мину, сбив это глупое высокомерие хотя бы наполовину. — Конечно страшно, ты посмотри на себя. Один удар, лишь один, крохотный и тебя к хуям надвое переломит. И, знаешь, эта твоя позиция — она даже верная, таким, как ты, лучше здесь прятаться в тени красивого обиталища и за сотнями оловянных солдатиков, потому что наедине, в одиночном столкновении с самой уродливой стороной жизни, ты — смазливая конфетка — и секунды бы не выдержал. Хрустнул бы громче, чем любой из твоих брюликов под наковальней.       Не замечаю, как самого кривит, точно в разбитом зеркале, а голос, словно наждачкой натертый, с грубым переломом тонов ровно в чужое лицо с каждым выдохом. Но отдалённо подмечаю, пытаясь попутно хаос мыслей в желчную кучу собрать и отравленной гранатой кинуть оппоненту, что опять монолог уж больно затягиваю, увлечённый разбором собственных суждений — это странно: размышлять над сказанными словами ровно в тот же миг, в который они были воспроизведены, но эту свою точку зрения я не часто озвучиваю в слух, да и сказать подобное ранее пока не довелось никому, поэтому анализирую непроизвольно, как это звучит, и доходчиво ли я вообще передал весь смысл.       Я бы ещё многое добавил (многое, что цензура вряд ли бы пропустила), но осознанием вдруг бьёт, когда рассматриваю чужое лицо целиком, не зацикливаясь на точке зрачка, пока непечатный поток оскорбительных выражений пытаюсь облечь в доходчивую жесткую и жестокую в своей правдивости оболочку, что Ким Тэхён меня едва ли слушал. Взгляд напротив какой-то рассеянный, будто пленкой прозрачной покрытый, сверкает в самом краю, окантовывая растушеванную гладь радужки, будто резко приглушенную, потемневшую.       Рассматривая это непонятное выражение, вспоминаю отдалённо что после своей тирады хотел удалиться из этой локации прочь.       Подальше убраться от приглушённой тени.       Выбраться из неё. Но вдруг на предплечье чужую хватку чувствую, и это касание бьёт ещё большей неожиданностью, чем масляный взгляд напротив.       Ты слишком близко, — хочется сказать, но понимаю вдруг кристально ясно, что сам к нему подошел.       Убери руку, — пытаюсь произнести, даже рот успеваю открыть, чтобы предостеречь грубо, но готовые вырваться из уже раскрывшихся губ слова, так и не обретя форму, резко назад оборвавшимся выдохом. Потому что Ким Тэхён своими резко прижимается, дёрнув на себя за удержанное крепкой хваткой предплечье. Зубами сталкиваемся, а я, от неожиданности, запнувшись о чужую ногу, только ближе прижимаюсь, в попытке удержать равновесие хватаясь за тонкую ткань рубашки в районе талии явно спятившего придурка. И именно в этот момент, когда в приоритет была поставлена цель не свалиться на пол к чужим ногам, кусает, сомкнув резцы на моей нижней губе. Шиплю тут же, чувствуя, как лопается кожа от такого напора, ощущая, как по саднящей ране горячим языком проходится, усиливая боль, как второй рукой ведя по шее всей поверхностью ладони, большим пальцем на кадык давит, заставляя собственным дыханием буквально захлебнуться.       Всё это настолько быстро происходит, что оттолкнуть от себя явно слетевшего с депрессивно-пассивной фазы психа в возбуждённо-маниакальную получается только когда чужой язык уже по ряду моих зубов проводит, явно норовя скользнуть глубже, но тут же челюстью щелкаю, плотно смыкая влажные губы, чувствуя на них не только собственную слюну, но и до сих пор оседающее фантомом глубокое дыхание, что сейчас с перерывами наружу, уже со свободным, не впитывающимся в мой же рот, выдохом, потому что толкнул в сторону, сдерживая силу и желание после себя так же ссадину оставить, только размером с кратер, черт возьми.       — Ты совсем ёбнутый?! — поражённо, с небольшой одышкой и такой же микроскопической заминкой, стараясь говорить спокойно, сохраняя спокойствие, но то и дело прерываясь на грубое шипение между слогами и на совершенно неспокойный пульс, что хаотичным битом по черепной коробке и внутрь нее.       Как при выбросе адреналина.       Ужас и шок тоже является довольно-таки острым ощущением.       На едва ли риторический вопрос в ответ лишь молчание. Чужие глаза до сих пор ещё с момента того инцидента за мягким облаком челки скрыты, бросая тени вниз: на тонкую переносицу и ярким блеском на безукоризненно белом полотне лица отпечатавшиеся полуоткрытые губы, через которые дыхание наружу, в такт грудной клетке, что так же ходуном под атласом рубашки ходит.       Рукавом подвёрнутым вытираюсь, пытаясь избавиться от этой влаги, от ощущения чужих касаний: чужих губ, что сминали мои с неожиданной силой, зубов, что вцепились в тонкую кожу и языка, пытавшегося открывшуюся ранку, как по мне, до мяса вылизать. Всё ещё чувствую металлический привкус и невольно взгляд к лицу Тэхёна поднимаю, вскользь по все так же скрытому взору и на блестящий от слюны рот, с внутренним содроганием осознавая, что там она далеко не только лишь его…       Теряюсь во всей это абсурдной ситуации настолько, что даже забываю вдарить ему в смазливое лицо. Теряюсь и, признать честно, просто не знаю, как реагировать.       Потому что, окей, у меня есть тысячи хорошо продуманных моделей поведения и различных планов действий в зависимости от обстоятельств и положения, но, блять, что делать, когда привилегированный в обществе подросток тебя (что?) целует?.. А это вообще можно назвать поцелуем? Потому что, как по мне, так я только что подпустил к своей роже пса — меня всего обслюнявили и укусили.       — Получилось… не особо нежно, да? — вдруг выдает хриплым баритоном, сбивая меня с мысли. Голову медленно поднимает и чужой взгляд из-под навеса светлых прядей всё тем же размытым, беспросветным омутом обжигает. Дыхание его, в отличие от моего уже выровнявшегося, всё ещё глубоким выдохом меж покрасневших губ. А я, следя за этим немного рваным тактом, опешив как никогда ранее, даже подвиснул ненадолго.       — Так это, типа, должна была быть нежность? А я-то наивный подумал, что ты хотел мне лицо обглодать, — кривлю выражение и губы, что тут же болью саднящей на это движение отозвались, вновь растворяясь во рту металлическим послевкусием этого… поцелуя, блять.       Уже было собираюсь послать гормонально нестабильного куда подальше и припугнуть парой угроз, обозначив дистанцию в несколько километров, как снова, уже во второй раз за эти грёбаные и, возможно, самые трэшовые пять минут в моей жизни, перебивают. Но уже, к счастью, не Ким, от которого я благоразумно отошёл подальше, а резко открывшаяся дверь, с громким хлопком встретившаяся с поверхностью стены.       — Тэ, у тебя вообще-то сейчас урок китайского письма. Мог бы ради приличия появляться там хоть раз в месяц!.. О, — на возмущённо-ласкающий тон с примесью весёлых ноток и явно хорошего расположения, несмотря на видимый слуху упрёк, оборачиваемся с «Тэ» вместе до смешного синхронно. В приглушенную темноту помещения вливается третья фигура, на миг озаряя пространство светом из коридора. — Помешал?..       Незнакомый мне парень сначала в сторону Ким Тэхёна глядит с довольно чётко обозначившимся вопросом в раскосых глазах, а потом на меня взгляд с заметно проступающим любопытством переводит.       Понимаю, что передо мной очередной ВИП, и не столько по яркому джемперу желтого цвета (абсолютно точно не вписывающемуся в устав школьной формы), сколько по чересчур фривольному тону, с которым он обратился к Киму. Потому что, чуется мне, к этому типу обычные ученики относятся весьма трепетно. Мягко говоря трепетно.       — Чон Хосок, — несколько апатично тянет белокурый и тут же в противовес своему первоначальному пассивному безучастию и хладнокровности, вновь меня удивляет: вздыхает долго и ну очень разочарованно, чуть назад голову свою запрокидывая и дует капризно губы, сверкающие сейчас явно не от липстика, который он, видимо, вытер весь о мой рот.       И, действительно, переварив пережитый стресс и вновь сосредоточившись, начинаю чувствовать на коже вокруг рта странноватую липкость и едва ощутимый аромат какой-то ванильной фигни.       Передёргиваюсь.       От меня всякими подобными сладостями даже в детстве не пахло, а тут…       Сдерживаюсь, чтобы не выругаться в слух, а, заметив, с новой силой всколыхнувшийся во взгляде Чон Хосока интерес, понимаю, что на сегодня с меня хватит этой «чёрной элиты».       Чёрного мне вообще, на всю жизнь хватит.       На Ким Тэхёна уже не смотрю, хотя и обхожу его по дуге (нет, не боюсь. Опасаюсь просто — этого фарфорового чудика предугадать что-то нихера не получается, а я к таким, не изучив, не подхожу), в ракурс беря приоткрытый проём двери, и направляясь к выходу, быстрым чеканящим шагом, мимо высокой фигуры, облачённой в желтый цыплячий цвет. И, пока никто из этого прелестного дуэта не успел взболтнуть ничего лишнего — прокомментировать то, что происходит или же напомнить о том, что произошло, — кидаю с не до конца умявшимся в холодном тембре раздражением:       — На третьего я не соглашался, конфетка. Так что ничего у нас не выйдет. Аривидерчи.

***

      На урок, конечно же, не успеваю: звонок меня настигает на лестничном пролёте, поднимающегося к нужному этажу. В кабинет обратно уже не возвращаюсь, отписав Хэвону, чтобы мои вещи прихватил, поэтому решаю сэкономить время после занятий и прямо сейчас сходить к тренеру по тхэквондо, забрав расписание тренировок, в которые Йон Маншик должен был вписать меня еще вчера. Хотя, познакомившись с ним, понаблюдав и увидев его тренерскую, можно с решительностью заявить, что как учитель он может проявить себя весьма настойчиво и требовательно, но как человеку ему присущи рассеянность и весьма ощутимая забывчивость — вспомнить только тот огромный настенный календарь с тысячами пометок, пёстрый от маркеров и многочисленных исправлений.       Годы не щадят. И даже если ты не ёбаный алкоголик — старость возьмет своё. И не своё тоже отберет.       По дороге к спортзалу ловлю взгляды проходящих мимо учеников и если минимальное из них количество на черные кроссы направлено, то бóльшая (основная) в район подбородка.       Меня раньше били в лицо и было это даже не дома или на улице, а во время занятий тхэквондо — этот вид единоборств, как и все другие, довольно травмоопасен, но, в отличие от того же бокса, нокауты часто сопровождаются переломами лицевых костей и другими тяжелыми ушибленными травмами головы. Я много раз получал удары в рожу, ходил с поломанным носом, один раз даже получил вывих челюсти и, конечно же, губу разбивали тоже.       Сейчас, направляясь к спортзалу и чувствуя не только все эти многоговорящие взгляды, но и как пульсирует нижняя губа — понимаю, что ощущения почти те же. Плоть ноет от боли, саднит лопнувшая кожа, но есть и отличия, в конце концов, острые резцы — это не крепкие костяшки, которые в бою заденут не только один лишь небольшой участок, нет, сила удара придёт ещё и на передние зубы и подбородочную кость — и это если только по касательной пройдет. Ощущение по любому не из приятных: ни в первом случае, ни во втором.       Невольно губу поджимаю, проходясь по ранке языком, и радуюсь пассивно-агрессивно, что внешне эффект от чужого клыка и кулака в итоге выглядят довольно схоже: кожа опухла и покраснела, зудит, побаливает, да блестит выступившей на ранке кровью — на результат пылкой нежности это похоже меньше всего; окружающие скорее подумают, что всё-таки достигла новичка кара здешних вершителей порядка, чем поверят, что кто-то решил меня неистово засосать.       Телефон в кармане пиджака вибрирует оповещением, когда подхожу к массивной двери за которой все звуки активной спортивной жизни.       Xvony:       Где ты? Всё точно в порядке?       Ёнхи и остальные куда-то ушли сразу после звонка       Ей сообщение кажется пришло       И Кван Мину до сих пор нет       И тебя нет…       Чон Чонгук?       Cook:       Всё нормально. Буду через 15мин.       Xvony:       Но у нас же уже через десять минут информатика       ???       Бля, серьёзно, информатика? Так это только четвёртый урок что-ли начинается?       Кидаю взгляд на время в углу экрана и понимаю, что сейчас всего лишь двенадцать. Когда как все чёртовы занятия заканчиваются лишь в полтретьего и наступает время для посещения кружков и секций.       Надсадный стон решительно рвется наружу, утопая в шуме бьющихся об пол мячей.       Прошло только три урока. Три всратых урока, а я чувствую себя так, будто уже несколько дней безвылазно тухнул в этой каменной клетке с дорогущими плазмами с какими-то развивающими программами почти на каждом углу.       И, чёрт возьми, если в колонии время тянулось мучительно долго и муторно, то здесь каждая минута будто песчинка в симметрии колб, застрявшая в слишком узком отверстии.       Ненавижу школу.       Вздыхаю с оттяжкой и собираюсь уже телефон в карман снова положить, войти, наконец, в зал, как, схватившись уже за ручку, невольно застываю, так и не толкнув дверь в сторону. Потому что на бледной поверхности кожи той руки, в которой зажат мобильник, отчётливо из-за ткани кусок черного пятна проступает. Шаг назад делаю, медленно отходя от двери и не отводя глаз от выглядывающих из-под подвёрнутого рукава чернил, лихорадочно вспоминая, когда, а, главное, по какой вообще причине он вверх вздернулся, открывая вид на нижнюю часть рисунка. Выше руку поднимаю, как будто пристальный взгляд на вытатуированную область подскажет в какой именно промежуток времени это произошло.       Осознание приходит фантомом чужих касаний, ощущением холодных, несмотря на теплоту комнаты, пальцев. Языком быстро по губам прохожусь и убеждаюсь, что да, Ким Тэхён действительно меня именно за это предплечье схватил, потянув на себя. И держал весь тот короткий промежуток именно за эту руку.       А потом, когда за челкой взгляда не было видно, а голова чужая была чуть вниз опущена, его глаза были открыты? И если да, куда он смотрел? На что?       — Сука… — тихо сорвалось с языка недовольное. Руку резко опускаю, сжимая корпус телефона пальцами немного крепче, чем просто чтобы удержать в ладони не очень-то и тяжелую вещь.       Не заметил, — бьётся досадное, шуршит в мыслях надоедливо и с явным укором.       Не заметил, — гулким перестуком на периферии, с едва заметной надеждой, вопросом, неуверенным и неподкрепленным ничем убеждением.       Не заметил?       Cook:       Успею. Расслабься       …это же просто небольшой фрагмент, даже если и увидел — понять, что это за рисунок просто нереально, — думается, когда поспешно телефон обратно в пиджак запихиваю.       Тем более сейчас вообще многие набивают себе тату — не такая уж большая редкость. Не знаю, конечно, как это в обеспеченных слоях населения, но вот у моих знакомых они есть у всех. А у половины — вообще точно такие же.       В тюрьме для несовершеннолетних преступников изображение черного кролика — знак самой высшей касты, существующей в колонии — символ активов. Но это значение распространено лишь среди уголовников, как тюремный жаргон — этакая шифровка для «своих».       Даже если каким-то боком Ким Тэхён поймет, что это за рисунок, о его значении он не догадается. Не узнает.       Никто не должен узнать.