Бедность-Элита

      На дворе разгар весны, причём «разгар» — в прямом смысле этого слова. Потому что стоит только выйти за пределы тени, что широким мазком расстелилась по всей площади перед главным входом, ребристостью ложась на рельеф укладки тротуара, как чувствуется почти сразу, что макушку начинает припекать.       Детская шуточка про голову, которую можно использовать вместо фритюра, вспыхивает налётом блеклым, эфемерным почти что, но всё равно заставляет едва улыбнуться. Сейчас лишь мысль о том, что когда-то это действительно вызывало искренний смех и вообще хоть как-то веселило кажется бредом.       Глупым, далёким.       Нелепым.       Как и всё детское: дебильный каламбур, ссадины, покрытые пылью и грязью, и группка друзей-дошкольников со двора, что с годами начала редеть, растворяясь во времени точно сахар в кипятке. Терпкой сладостью в воспоминаниях и затонувшим глубоко в душе и по самому дну распластавшимся осадком.       Скребущимся в грудине и то и дело всплывающим на поверхность, стоит только растрясти немного этот метаморфический духовный сосуд.       Который последние два дня словно попал в зону турбулентности.       — Всё точно в порядке? — нудит позади Хэвон, едва ли не наступая мне на пятки.       Сдерживаю раздражённый вздох и глотаю уже готовую слететь с языка грубость. Обычно моего терпения хватает на подольше, но, серьёзно, один и тот же вопрос в течение почти получаса, будто заезженный в бесконечном репите, выбешивает не только занудством, но и беспочвенным состраданием, почти что сочувствием.       Ещё не жалела меня жертва подростковых издевательств.       Докатился, блять.       Упрямо сжимаю челюсти, решив, что с Хэвона вполне себе правдивого «всё со мной нормально» хватит и направляюсь к единственной свободной скамье под навесом, на ходу снимая с плеча сумку и закидывая на лакированное покрытие дерева в след за пакетом с обувью, с которым, почти любовно повесив тонкой ручкой на запястье, таскаюсь уже на протяжении часов так семи, помахивая им из стороны в сторону, будто мешочком полным конфет.       Ненавижу конфеты.       Хэвон следом к скамейке подходит, явно не понимая, почему я вообще остановился. Не обращаю внимания на чужую озадаченность, и, снимая с себя пиджак, лишь диву даюсь, как он в своей вязаной безрукавке ещё в запечённую форель не превратился. А тот топчется рядом, гадая пора ли уже смыться домой, тихо попрощавшись или же еще постоять, обсудить жизнь, погоду жаркую, возможно ещё раз спросить «всё ли в порядке». И, честное слово я даже готов потрещать на тему политического убежища для беженцев из Ирана, лишь бы не вспоминать инцидент, благодаря которому я и обзавелся ссадиной, что видимо вызывает у Хэвона сбой системы в речевом аппарате.       «Боевое ранение» — пытался я даже отшутиться.       «Тебя избили?..» — читалось в виноватых, огромных, как у Бэмби, глазах Хэвона.       «Вот олень» — подумал тогда я, молча покачав головой. И включил, наконец, компьютер.       — Где ты живёшь? — спрашиваю только потому, что Хэвон уходить, видимо, не собирался и явно не знал с чего начать разговор, про что посплетничать — а, судя по его неуверенному трепыханию на одном месте, то и дело раскрывающемуся рту, до разговоров он сейчас охоч. Но так как определённую тему Хэвон, судя по выражению физиономии, выбрать не может (за неимением опыта общения со своими сверстниками?) (наверняка), начинаю первым, потому что, серьёзно, если он спросит всё ли у меня в порядке, то отправится обсуждать душевное и физическое состояние с Кван Мину, на соседнюю койку в медпункте, после того как парень (по словам местных сплетниц) неудачно поскользнулся на кафеле в туалете и повредил колено.       Как оказывается продуктивно сидеть впереди девушек — как будто новостное радио слушаешь.       Спасибо, Ким Сокджин, место, дарованное тобой, оказалось не такой уж и парашей, если хорошенько постараться.       В конце концов, везде есть свои плюсы.       Если хорошо поискать.       — Ну, в общежитии, — неловко раздаётся сбоку. Киваю, показывая, что внимаю и между тем вниз пялюсь, пытаясь завязать рукава пиджака вокруг пояса — таскаться с ним в руках мне лень, в маленький пакет и вмещающую в себя только лишь тетради сумку — не запихнешь, а ходить в такую жару в верхней одежде ужасно некомфортно. Была бы моя воля, снял бы к херам еще и майку, но тогда бы сначала пришлось избавиться от рубашки. Комплексов у меня нет, на духовную организацию подобная мелочь уже не сможет повлиять, вот только не уверен, что это работает и в обратную сторону, а двор сейчас буквально кишит расползающимися по кампусам, выходящими за ворота и удаляющимися в сторону стоянки учеников и преподов.       Да и мысль, что где-то здесь возможно шатается Кан Сери, вызывает отнюдь не трепет и отбивает всякое желание хоть как-то отсвечивать.       Сажусь на скамью и хлопаю по месту рядом, с той стороны, что не завалена моими вещами. Хэвон улыбается неуверенно, но сбоку послушно опускается, руки сцепив в замок на коленях. Я же на деревянную спинку, что дугой в наружную сторону изгибом идёт, откидываюсь, чувствуя, как ползёт тёплый ветер по шее и вниз по открытым ключицам.       — В общежитии… — продолжает Хэвон тихо и медленно. Спина его будто в противовес скамье — скобочкой во внутреннюю сторону, сдерживаю желание вдарить между лопатками, чтобы перестал корчиться как дождевой червяк. Не удивлюсь, если он спит в позе эмбриона, а зимняя шапка у него с дурацким помпоном. Он вообще своим внешним видом очень напоминает гнома, переборщившего с шоколадками. — насколько я знаю, живут лишь те, кто на стипендии. Ну, то есть… победители всяких олимпиад, отличники из других городов… В общем…       — Те, кто попал в Джэхва благодаря знаниям, — киваю, заканчивая чужую фразу, что явно грозится потеряться в ворохе путанных мыслей. — Бедняки.       Бедняжки.       Окидываю взглядом так и не рассосавшиеся папилломы, что маячат перед глазами, сверкнув то браслетиком дорогим, то брошью или часами. Затыкаю внутренний профессиональный голос и, закидывая ногу на ногу, положив щиколотку на обтянутое подвороченными брюками колено, интересуюсь, прикрыв глаза, активно пытаясь направить мысли в другое русло:       Как же трудно избавляться от старых привычек.       — И много вас там?       Слышу, как елозит задницей по сидению, будто устраиваясь поудобнее, но на самом деле наверняка дико нервничая.       Какие же мы беспокойные.       — Не так чтобы очень… Около, — задумывается, затихая, взглядом по небу шарит — вижу краем глаза, как голову запрокидывает, а сам невольно в сторону окон смотрю, что сейчас напротив — эти выходят с коридоров и на белом фоне мимо друг друга проплывают немногочисленные фигуры, — тридцати?.. Точно не знаю, но нас мало, раз в пять меньше, чем остальных. Да и общежитие само небольшое… Но, знаешь, там так здорово. Как на какой-нибудь рекламной афише про жилье. Красиво и просторно…       Представить подобное место не трудно, когда всю свою жизнь грезишь о лучшей жизни, а добрую её четверть пытаешься эту самую жизнь себе заполучить. Врываясь, без спроса и не совсем законно, в это самое жильё «как на картинке». Совершенно не трудно себе это вообразить, гораздо сложнее самого себя в эту жизнь вписать.       Потому что «хочется» и «получается» — не синонимы.       И даже такому хамелеону как я иной раз трудно слиться с обстановкой. Потому что отторгает как нечто инородное.       — Да и сам я чувствую себя, ну, знаешь, как-то… комфортно что ли… В конце концов, там ведь почти такие же, как и я живут. Приехавшие из провинции, медалисты всякие, стипендиаты, ну, как ты и сказал… Не особо богатые. Вернее… вообще не богатые.       Киваю на несколько муторную речь, с перебивками на «подумать». Настолько монотонную и медленную, что в сон клонит как после лошадиной дозы снотворного. Усыпляет, тягуче мозг обволакивая, прикрываю глаза, жалея, что не в кровати — сейчас отличное состояние чтобы забыться в черной поволоке, отключившись от внешнего мира и медленно наполняться приятной негой, заряжаясь, пополняя истощённый резерв.       Вот только как глаза прикрыл, так же и открыл их, несколько резко и удивлённо, потому что доходит кристальной ясностью, сквозь мутную оболочку чужого заунывного лепета.       «… в общежитии… живут лишь те, кто на стипендии…»       «…такие же как я… приехавшие из провинции, медалисты всякие, стипендиаты…» — Кстати, а ты ведь тоже на стипендии. Спортивной, да? — снова Хэвон оживает.       Понимаю к чему ведёт, и что за этим далее последует и раздражаюсь даже немного, от того что до обоих дошло почти что вместе. С одинаковой оттяжкой, но в один миг.       Абзац, я расслабился.       — А… почему тебя не определили тогда в общежитие? — а потом спохватывается как будто, неуверенно добавляя и теребит край рукава пухлыми пальцами: — Можно узнать?       Смотрит, заискивающе в глаза мне заглядывая. Думает, что нашел отправную точку к сближению.       Больше вопросов — больше информации — больше общих тем для разговоров и причин совместного времяпровождения. Но для меня эта вереница, из простых знакомых делающая закадычных друзей обрывается на пункте «больше информации».       Ведь, как по мне, это не компонент дружбы, а способ манипуляций.       Подобным нельзя разбрасываться по сторонам и делиться с окружающими за бесценок. Даже непроверенная, ложная и переиначенная она может вызвать смуту, что уж говорить о ею же личной и правдивой.       В умелых руках информация — бомба секундного или же замедленного уничтожения. Массовая или персональная.       «Умелые руки» — то конечно не про Хэвона. Вряд ли он, своими короткими сосисками пуговицы на рубашке с первого раза застегивает.       Но вот «язык без костей» — явно ему намного ближе.       И даже не в том смысле что трепло или балабол, нет, в самом прямом своем контексте — без костей. Без какого-либо внутреннего каркаса или стержня. Из такого выбить ответы — раз плюнуть. Причем даже без применения насилия. Припугнуть или обдурить — и запоёт звонче соловья.       С таким в разведку я бы не пошёл.       — Ничего интересного, просто снимаю хату у приятеля, — лениво голову в сторону Хэвона поворачиваю, глянув прямо в дружелюбные глазки, — он мне цену скидывает. Друг же. Хотя откуда тебе знать, правда?       Заострённой иглой по чужой мягкой совсем оболочке.       Наблюдаю как сдувается воодушевлённый пыл, а проклёвывающаяся было радость от мнимого сближения потухает в чужой радужке, так и не расцветя полностью.       Отворачивается, стушевавшись. Явно только что столкнул человека в омут тяжёлых дум самоуничижения.       Но пусть он лучше будет размышлять о себе, о том какой он несчастный, одинокий, умный, но недооценённый, чем задаваться вопросами о моей личности; о том какой я, где живу, что люблю делать в свое свободное время и какого цвета на мне сейчас белье. Ведь больше того, что я мудак, которому он помогает с учебой взамен на ограждение его от других мудаков, Хэвону знать не нужно.       Потому что, ещё раз, мы не друзья. И не будем ими.       Мне такой балласт не нужен.       — Ну, я, наверное… — уже встать порывается, неловко оглядываясь в мою сторону.       Киваю, распластав руки по ребрам деревянной спинки позади, всем своим положением, развалившимся по лавочке, намекая, что уходить я пока не собираюсь. Сейчас только три, а тащиться по улицам в самый солнцепёк как-то не ах какое предложение. Поэтому намереваюсь остаться в весьма удобной позе еще так минут на шестьдесят-семьдесят, пока солнце не уймёт немного ультрафиолет, а квартира Кан Сери не станет более гостеприимной.       Ха.       Мечтать вредно.       Хэвон к тому времени уже почти встаёт. Поднимаю руку со спинки, чтобы на прощание махнуть, ограничиться лишь кивком уж как-то совсем не культурно (я же не хамло какое). Но не успеваю даже ладонь от нагретого дерева оторвать, непроизвольно поведя бровью, Хэвон тоже реагирует мгновенно, не успев полностью встать и так и замирая в полуприсяде.       Я бы с него обязательно усмехнулся, если бы так не сосредоточился на кое-ком другом.       — Ю Хэвон, — резко и дерзко, выруливая прямо перед лавкой. Пока говорит, отчеканивая каждую букву недовольным голосом и повелительным тоном, осматриваюсь, гадая с какой стороны подошла и одна ли. — Сокджин-оппа велел к нему подойти. Причём срочно. Что ты рот разинул?!.. Встал и пошёл, оглох что ли? Будет еще оппа ждать кого-то вроде тебя.       Хэвон валится оторопело обратно на сидение, а я, наконец, нахожу, откуда эта паучатина могла вот так преспокойно вывалиться. Сбоку от скамейки узкая каменная дорожка, ведущая в сторону небольшого декоративного фонтанчика, окружённого щебнем, а позади тренировочная площадка с турникетами. Встречаюсь взглядом с несколькими парами резко округлившихся глаз (далеко не в первый раз за день) и не могу себе отказать, подмигиваю, многозначительно подвигав бровями. Один тут же установленный контакт прерывает, скрыв ебальник за железной перекладиной, другие просто зенки свои прячут притворившись, что ни я, ни Бон Ёнхи им не знакомы. И пришли вовсе не с ней, а меня так вообще впервые видят.       Отличная позиция.       Бон Ёнхи, к сожалению, таковой не разделяет, а потому и в мою сторону пренебрежительно, но уже не так дерзко прилетает.       — Или думаешь с этим… ублюдком связался, так теперь крутым стал? Да как бы не так. Сокджин-оппа всю спесь быстро собьёт с вас обоих, — и на меня впервые за все это время смотрит, прожигая взглядом из-под огромных ресниц.       И, признаюсь, эти паучьи лапки поверх глаз, даже придают ей некое подобие устрашения. Хотя, весь общий вид будет легче описать даже не словом «страшно», а «стрёмно».       Да. Стрёмная девка.       И не очень умная, судя по всему.       Хэвон с места медленно поднимается, ручки дрожат, сжимая ткань безрукавки в кулаках. Ладонь всё-таки от спинки сидения отнимаю, чтобы за локоть чужой ухватиться, и, так и не отводя взгляда от неприязненного взора напротив, что только злее становится, полыхая негодованием, когда Хэвона резко назад дёргаю, заваливая обратно на лавку и вместо него медленно встаю, смакуя вновь сменившиеся чужие эмоции.       Меньше презрения, почти в двое снизившееся превосходство и в геометрической прогрессии вспыхнувшее опасение.       Та явно оторопела, непроизвольно назад шагнув, я же лишь вперёд наступаю, пока не берёт себя в руки и не останавливается, я — нет. Подхожу ближе, глядя сверху вниз на это безобразие в короткой юбке.       Трудно, наверное, вскидывать подбородок и нахально щериться, когда гораздо ниже своего оппонента.       Причём во всех смыслах.       — А теперь слушай и запоминай, потому что тебе придётся бежать обратно к своему «Сокджину-оппе». Я постараюсь объяснить кратко и просто, чтобы ты не запуталась и ничего не забыла, — вкрадчиво и чуть ли не по пальцам, как с тугоухим. — Хэвон, — кивком в сторону оного, впрочем, не оборачиваясь и не прерывая зрительного контакта с близко посаженными маленькими глазами. У Ким Сокджина, похоже, плохо со вкусом раз он реально держит при себе кого-то столь недалёкого (даже не окупив маленький мозг большой грудью) и в ту же меру совершенно не красивого. — никуда не идёт. Если ты не заметила, то сейчас внеурочное время и Ким Сокджин теряет все привилегии старосты перед учениками. Поэтому единственное, что он может сделать, чтобы увидеться с Хэвоном, это сам к нему подойти. Или же просто позвонить, возможно написать — в двадцать первом веке вообще много средств связи. Хотя, если он просто хотел избавиться от твоего общества, что же, это было очень тонко. Думаю, такому стоит и поаплодировать. Я даже понимаю его. Знаешь, я и сам, пожалуй, так попробую, конечно, тонкость — это не моё, но я отличный виртуоз и импровизатор, так что скажу просто: Бон Ёнхи, вали отсюда и перестань, наконец, отсвечивать у меня перед носом. Это раздражает.       Мордочка напротив веками хлопает, приоткрывая рот, сказать что-то пытается, бегая глазами по моему лицу почти ошалело, возможно решив, что ей послышалось. Но после вздыхает резко и по крепко сжавшимся ладоням, понимаю, что сейчас раздастся что-то оскорбляющее (от оскорблённого) и очень визгливое. Палец к своим губам прикладываю ощущая подушечкой подсохшую корочку ссадины.       По голове невольно воспоминанием бьёт, но стараюсь отогнать и жути нагнать низким голосом, наклонившись к чужой пустой башке.       — Эй, — перебиваю тут же заготовленное (что?) ругательство, угрозу? Плевать. — ты разжигаешь во мне тёмное… и очень плохое желание, которое я еле сдерживаю. Не доводи до греха, — и еще тише, чтобы Хэвон не услышал, почти в чужое ухо, слушая трепет прерывистого дыхания. — Ты ведь не хочешь к Кван Мину в качестве соседа? Согласись, быть посетителем гораздо приятней. Ничего не болит. Ни за что не стыдно…       Отталкивает в сторону почти тут же, подальше от себя. Плоская грудь ходуном ходит, невольно ассоциацией в сознании всплывает другая, прикрытая атласом рубашки, но такая же, с шумом втягивающая в себя воздух и с тем же шелестом его наружу испускающая. Смаргиваю навязчивое и, без сомнений, более эстетичное видение (чистой красоты, да), наблюдая за покорёженным выражением, и этим замечательным испугом в чужих глазах.       Угрожать девушкам — низко.       Угрожать курицам… — весело? Определённо. По крайней мере, опыта по запугиванию индюшек у меня еще не было. Зато как получилось! Будто профи работал.       Как приятно, однако, обнаруживать в себе новые врождённые таланты. И смотреть на в спешке удаляющиеся прочь спины поверженных и обосравшихся от паники.       Да. Это никогда не надоест.       Пару шагов назад, не оборачиваясь, и падаю обратно на скамью, сразу же заваливаясь на спинку. Хэвон сбоку копошится, явно желая что-то сказать.       Молчу, жду. Через тридцать две секунды, наконец, рожает.       — Это было грубовато, Чонгук, — мягко, совсем не укоризнённо, скорее даже как-то виновато, будто извиняясь за собственные слова, а потом добавляет, немного подумав, неуверенно и скомканно: — А если… у Сокджина что-то важное ко мне?       Ну ты еще скажи, что действительно хотел с ней пойти. От того и видом всем своим напоминал возведённого к эшафоту.       Дурак.       Вздыхаю, уже даже устав поражаться чужой недалекости.       И недальновидности.       — А с чего ты вообще взял что тебя звал Ким Сокджин? — запрокидываю голову назад, прикрыв глаза. После, недолго думая, ещё и ноги вперед вытягиваю, проезжаясь пятками кроссовок по асфальту.       Так определённо лучше.       Хэвон, судя по скрипу, тут же выпрямляется.       — Но она же сказала, что…       Прерываю тугодума. Рыбка на сей раз на крючок подвернулась на редкость наивная и глупая.       Вот где точно синонимы.       — И ты ей сразу поверил? Возможно, я открою для тебя страшную тайну, но она могла соврать. Могла вообще все это на ходу выдумать… — и вдогонку с небольшим смешком, — хотя, нет, это вряд ли…       — Но с чего ты взял что это враньё? — явно пододвинувшись ближе и, наверняка, жалостливо заламывая пальцы и свои редкие брови.       — А с чего ты взял что правда? У меня, конечно, нет доказательств её лжи, но и в обратном мы убедиться не можем, — открыв глаза, оборачиваюсь, кидая взгляд туда, где раньше стояла небольшая группка. Полянка с турниками конечно же пустует. — Прежде чем верить, проверь, ясно? На твоём месте я бы и шагу ни сделал трижды, не удостоверившись в правдивости чужих слов, а ты за девкой, которая измывалась над тобой ради забавы, готов пойти по первому же мановению.       «Самоубийца» — вынес бы резкое, жёстко задев чужую доверчивость и почти что детскую наивность, но почему-то сказать такое не решаюсь.       Не хочется, да и не можется подобное выражение связывать с простушкой Ю Хэвоном.       Поэтому просто головой качаю. Взглядом на пухляша ярлычок вешая «запущенный случай».       Но когда рядом, почти бок о бок «осторожно: злая собака», признать стоит, в целом восприятии не так уж и плохо выглядит.

***

      Как оказалось, Ким Сокджин Хэвона к себе и вправду не звал.       В этом мы оба убедились, когда я, охочий до воды, пошёл к тому самому декоративному фонтанчику, а сердобольный Хэвон, не выдержав, всё же написал нашему старосте в LINE вопросительно-участливое «что-то случилось? мне подойти?», и, судя по позе, в которой сидел на лавке, готовый галопом сорваться с места, если ответ получит положительный. Однако пришедшее лаконичное «нет, зачем?» вызвало ступор и лёгкую дезориентированность в пространстве. Выхватив телефон из потных ладошек и прочитав сообщения меня хватило только на удовлетворённый хмык.       Холодная вода, собственная правота, что еще нужно для хорошего настроения?       — Ты был прав… Она соврала… Хотела меня куда-то заманить, а там… избить, да? Или опять измываться надо мной… со всеми, — потеряно и непонимающе. Как будто до сих пор не веря в истинную причину. Как будто не желая верить. — И ведь никто бы… не помог.       Спустя столько месяцев унижения оправдывать своих обидчиков, пытаясь закрыть глаза на издёвки и явное презрение окружающих, — таких людей я ещё не встречал.       Но вот он, опущенный и сгорбленный ещё пуще прежнего, молчит и только дышит сорвано. И никак не может понять подобных низких побуждений. Просто не может. Просто за пределами понимания этого мальчика-отличника, глотающего книги как свои рисовые булочки во время перемен.       Стою напротив, наблюдая, как сидит, низко склонив голову, собственную ладонь до сих пор греет чужой телефон. Стою напротив, смотря и думаю, вскользь так, призрачно и туманно, что было бы лучше, если бы эта дура действительно говорила правду. Потому что вот в этой самой ситуации мне самому было бы как-то легче оказаться неправым.       Иногда полезно ошибаться.       Но я слишком хорошо знаю реальность, чтобы во что-то верить.       Хэвон в этом плане стоит гораздо выше меня. Гораздо выше многих. Поднялся на самый верх, на самый пик (чего? Наивности? Простодушия или непроходимой тупости? Чего?)       А потому и падать ему будет намного больнее.       Повезёт если не разобьется.       Потому что такой, как он, разбившись, заново себя никогда не соберёт.       Я знаю. Я видел.       — Держи, — телефон протягиваю, разглядывая трещины на сенсорном экране. Модель, видимо, старая: корпус маленький и довольно толстый. Сейчас такие не делают, если вспомнить сверкающие витрины магазинов.       Сейчас чем тоньше, тем круче, да и дороже, судя по всему.       Невольно купленный Кан Сери мобильник вспоминаю, подмечая контрасты. Судя по нынешним нормам этот — не дешёвый.       Надо будет глянуть сколько стоит такой самсунг. На тот момент в Кингдоме мне было слегка не до цен, поэтому и не следил особо что мне покупают и почём. Но сейчас действительно вдруг интересно становится. И интерес этот даже не… профессиональный, а, скорее, личный.       — Пойдём, Хэвон, — цепляю носком кроссов чужую стопу. Солнце скрылось за облаками, во дворе поубавилось шума: начались кружки, а кто хотел уже смылся домой, отдыхать или зубрить. Хэвону бы тоже свалить отсюда, позажиматься с пособиями, сожрать торт или полабзать учебники или как он там вообще стресс снимает, но не сидеть здесь на лавке, понуро свесив башку и руки, с зажатым в одной из ладоней телефоном, заставляя чувствовать себя буквально квинтэссенцией мирового зла галактического масштаба. Как будто мелкого щенка за шкирку в грязь и под дождь выбросил, ну честное слово.       Упираю руки в бока, недовольно цокая. Раздражаюсь даже, начиная чувствовать какой-то осадок.       А потом хмурюсь в непонятках, надеясь, что послышалось. Но нет.       Всхлип раздаётся снова…       Да вы, блять, издеваетесь.       — Ты что… ревёшь?.. — почти с воем наружу, с громким выдохом запрокидывая голову к небу, взглядом в итоге упираясь лишь в железный навес.       Я не настолько мудак, чтобы заслужить всё это!       Молчит, но новый всхлип сам за себя говорит, вдобавок и плечи характерно подрагивать начинают.       Ну вот что мне делать? Не умею я утешать.       Быть причиной слёз — это же так просто.       А вот поднять чужой дух… Как?       Я и себя-то во времена истерик с трудом могу успокоить, а другого, чужого…       Ближе подхожу, опуская ладонь на гладкую макушку, вздыхаю и начинаю похлопывать. Типа утешающе, типа поддерживая.       — Не плачь, тряпка, — наблюдая за едва качающимися ветвями, уныло тяну смиренным и недовольным тоном.       Всхлипывает намного громче и будто даже из вредности носом шмыгает, давая понять, что это не очень работает и нихера не успокаивает, но в итоге лишь наведя на мысль, что кое-кому нужно срочно высморкаться если он не хочет захлебнуться собственными соплями.       Сопля…       — Слёзы — это защитная реакция организма!.. — учит меня эта плаксивая булка, даже не поднимая головы, но по голосу можно понять, как возмущён моим равнодушием.       Вот и старайся после такого вызывать у себя жалость к чужому горю. Хотя какое нахер горе?..       — Защитная реакция организма — это болевой захват. Ну, на крайняк хук справа или ребром ладони по глотке, — не переставая хлопать по чужой башке разъясняю суть бытия, слушая как болезненно хлюпает, прикрывая голову руками от уже довольно ощутимых ударов, — но уж никак не нытьё.       Скрючивается ещё ниже, пытаясь уйти от всяких касаний, я же, решив, что моего вклада в его душевное успокоение достаточно, шаг назад делаю, возвращаясь на место, напротив этого колобка. По привычке руки в карманы брюк пытаюсь засунуть, но наталкиваюсь на ткань обвязанного вокруг пояса пиджака и в итоге просто складываю их на груди.       Наклонив голову чуть вбок, слушаю, как бурчит что-то про «насилие — это пло-оха», но уже не внимаю особо, потому что со слухового восприятия переключаюсь на осязательное. Повожу невольно плечами чувствуя чужой взгляд в спину. Не особо приятное, но очень знакомое ощущение. Причём настолько, что распознается мозгом в долю секунды и обрабатывается в итоге примерно вот в такой вот сигнал:       «На тебя пялятся. Только не оборачивайся»       Вспоминаю, что позади главный вход и окна, ведущие в коридоры. Смотреть может кто угодно, начиная уборщицей и заканчивая директором. Но внутри сигналит, семафорит всеми цветами радуги отточенное до статуса «превосходно» за все годы существования чутьё, что это не просто бесцветно-равнодушный взгляд незнакомца, а вполне себе длительное и пристальное наблюдение кого-то знающего. И от этого формируется, складываясь в целостность убеждения, что вскоре мне придет сообщение под тип:       «У тебя такой одухотворенный затылок» или «я бы замариновал твои лопатки на зиму и пялился на них холодными вечерами»       Или что ещё может выкинуть не вполне себе адекватный, импульсивный и хитрожопый глава местного театра?       Не оглядываюсь, хотя и очень хочется, но чтобы что?       Заново начать играть в гляделки и вновь остаться в проигрыше? Показать средний палец? Не знаю, вот и не смотрю. Зато Хэвон, наконец, поднявший свое зарёванное красное лицо, глядит сначала на меня, расстроено, побито, а затем, явно непроизвольно и мне за спину. И по тому как расширяются его глаза, а губы произносят беззвучное «Ким Тэхён?..», понимаю, что и в этот раз оказался прав, хотя, как и в первый особой радости мне это не доставило. Вообще. Не.       Бля.       — Пошли уже, — тяну вверх, поднимая вылупившегося Хэвона, хватая сначала его сумку, быстро закидывая на чужое плечо, а потом и свои манатки со скамьи собираю, вешая жесткими ручками себе на предплечье. Толкаю в мягкую спину прочь от насиженного места, не ожидая от себя подобной спешки. Даже не пытаясь её как-то объяснить и уж тем более анализировать, нет, потом.       Не хватало ещё чтобы этот псих, не дай бог, подошёл и вновь сотворил что-то странное; зная впечатлительность Хэвона и его только пережитый духовный всплеск, он ничего из ряда вон не переживет.       Хэвон. Ну конечно. Всё ради Хэвона.       Рыбку нужно беречь. У нас ведь скоро экзамены.       Всё толкаю к воротам, а он до сих пор пялится, не отворачиваясь, будто завороженный. Завораживаться там конечно есть чем, тут и не поспоришь, но он, блять, с ним два года уже учится, неужели за это время не налюбовался?       Вздыхаю недовольно, зачесав назад растрепавшуюся челку, пятерней пройдясь по волосам и уже готовлюсь как следует стопу вдавить в чужую ногу, как шмыгает вновь носом и, так и не отведя из-за моего плеча взора, выдает коротко, будто испугавшись.       — А это уже не детские взгляды…

***

      В квартиру Кан Сери в итоге возвращаюсь часам к шести.       Немного уставший, немного потрепанный и с фирменным пакетом наперевес. Хэвон всю дорогу до общежития, которое оказалось по пути к нужной мне остановке рассказывал про семью, оставшуюся в Пусане. Про отца, что потратил все свои сбережения на новые шмотки для сына, потому что Сеул, потому что «Джэхва», высшее общество, элита и все дела, новый уровень жизни и «ты со всем справишься, ты же у нас сильный». Долго верещал про мать, что шлёт ему связанные в ручную свитера на холодные вечера и с ласковой улыбкой проводит ладонью по своей безрукавке, «мама даже сделала нашивку эмблемы школы» — говорит с гордостью, показав мне эту самую нашивку. Пришлось признать, получилось прикольно и очень даже схоже с оригиналом. Хэвон говорит, что скучает по семье, а родителям, что так им гордятся, говорит, что у него много друзей в школе. Ни об одной стычке он так ни с кем и не обмолвился.       Постеснялся? Скорее побоялся.       Зачем тревожить родственников, если единственное, что они могут — это забрать ребенка и увезти обратно в родной город.       Хэвон возвращаться не хотел (а иногда мечтал). Даже такой вот маленький глупец понимал, что Джэхва — это, действительно, портал в лучшую жизнь. Главное только в этом самом портале не расщепиться на атомы, не сломаться и в конечном пункте выйти целым.       Остаться собой.       Хэвон всю дорогу душу изливал, как будто прорвало платину и нужно было выговориться. Хоть с кем-то поделиться своим несчастьем, не боясь, что в очередной раз только лишь посмеются. Улыбался горько, рассказывая, как закрывали в кладовке во время экзаменов. Как боялся на физкультуру ходить, потому что каждый урок заканчивался «случайным» попаданием мяча прямо в голову. Как вообще было страшно выйти из зоны видимости преподавателей, и как надеялся первое время, зажатый в углу толпой подростков, что кто-то опустит телефон, перестав снимать, и вступится, что окружающие перестанут проходить мимо и хоть кто-то, хоть кто-нибудь, поможет.       Но нет.       Ученики словно по жеребьёвке разделились на две позиции: «полное равнодушие» и «ядовитое презрение».       А уж когда Хэвона, можно сказать, «номинировали» на «Золотую аттестацию» …       Равнодушных стало многим меньше…       «Сокджин объявил перед всем классом. И мне надо было бы обрадоваться, ведь это правда здорово, я бы о таком и мечтать не смел, ведь на Золоте учатся только ВИПы… Но потом я увидел взгляды других… И у меня просто поджилки затряслись… Было очень страшно. Я ведь даже… даже к Сокджину ходил, просил, думал, что поможет хоть как-то, мне тогда было так тяжело — весь этот гнёт… Но он только сказал, что я со всем должен сам справиться. Сказал, что это путь к Золоту… И я тогда впервые подумал… а стоит ли оно того?..» — вспоминая эти дрожащие слоги, только диву даюсь, как после всего этого человек остался таким доверчивым.       А Ким Сокджин тоже хорош, со своим: «Мы все здесь семья, не отвергай нашу помощь»       — Было бы что отвергать… Очередная пыль в глаза, — помешивая зеленый чай, давлю ложкой на плавающие лепестки, чтобы вышло больше сока, наблюдая как насыщается со временем напиток. — Наверняка перед Ким Намджуном выпендривался, — киваю сам себе.       Ложка в руках маленькая и, скорее всего десертная — единственный знакомый столовый прибор, что нашёл в подвесных ящиках в многообразии каких-то штырей, тёрок и мини-давилок. Обычные палочки, ложки и вилки наверняка были в другой полке, но в какой именно из бесконечно встроенных в огромный кухонный гарнитур было не ясно. Кружку и то удалось найти только лишь из-за того, что еще в прошлый раз запомнил откуда Кан Сери ее достала. И меня, голодного, несколько уставшего все эти выдвигужки да ящички с какими-тот баночками и мешочками достали тоже.       Найдя в одном из шкафчиков многочисленные брошюры ресторанного мира я понял, что и от холодильника многого ожидать не стоит. Хромированный гигант с регулировкой температуры на внешней стороне двери оказался почти что пуст. Нижний отсек занимала зелень (к которой я не притронулся, даже если бы умирал с голода), а верхние небольшие отделения были полны лекарств: пузырьки с таблетками, какие-то порошки и стеклянные питьевые баночки.       Ну просто жесть.       Зачем вообще покупать такой большой холодильник если он забит только на четверть. И то какими-то листьями. Фу.       Так и пришлось довольствоваться чаем. Зелёным. Да. Ну и что.       Пить травы — это нормально.       Но вот жрать их — это, как по мне, уже какое-то извращение.       Так и сижу, помешивая плавающую зелень милипиздрической ложечкой, уперев подбородок в ладонь и закинув лодыжку поверх колена.       Помнится, когда сделал так впервые, ещё не приноровившись, ударился коленом о ножку столика, видимо сконструированного для человека-памятника, который сидит нога к ноге и почти не шевелится, да и по размерам самого стола очевидно, что рассчитан для одной единственной персоны — на двоих маловато места — в этом я убедился еще когда впервые тут в компании Кан Сери сидел, тогда то и решил закинуть ногу на ногу, для удобства, но только громыхнул коленом, сотрясая лужицы в миниатюрных чашечках. И под резко переведённым на меня нечитаемым, но, между тем, весьма многоговорящим взглядом, запомнил почти мгновенно, что под столом особо не развернешься, места для размаха нет, так что высоко приподнимать ногу — не вариант.       За окном вечереет, в руках горячая кружка, на столе помимо, ого, серебристой скатерти, только лишь телефон. Ни декоративных вазочек, например, как в моей комнате, ни блюдцев с легким перекусом, что так характерны обычным кухням — ничего лишнего, сплошная, полная хрома, пустота, да встроенные в стену шкафы.       Тихо.       Постукиваю нагретым чаем пальцем по столешнице, опустив чашку. Ни только на кухне, но и по всей квартире стоит тишина, как будто в вакууме, где каждый звук впитывается в поверхность безликих, блестящих предметов. Мерный стук по скатерти, однако, ничто не поглощает, но все равно — слишком тихо.       Не люблю я это.       Откидываюсь на узкую спинку стула, мельком глянув на пустую чашку. Делать на кухне мне теперь в принципе то и нечего, однако и в комнате особых изменений не будет — что тут, что там — мёртвая тишь, а ходить по квартире, осматривая владения мне просто лень, да и не удивлюсь если Кан Сери поставила камеры слежения в комнате и зале (в подобных районах их подключают можно сказать, по умолчанию — уж я-то знаю) — а если нет, то очень опрометчиво, я бы поставил. Пускать родственника-незнакомца, так еще и отсидевшего в колонии, не озаботившись о безопасности и сохранности своего жилища — глупо.       А Кан Сери женщина умная.       Стервы вообще все умные.       Вздыхаю. Как же тихо.       Взглядом вожу по серебристому пространству. Черным корпусом блистает телефон, взывая к себе внимание и интерес. Решив, что пока это единственное, чем можно себя ненадолго занять, тянусь к сенсору, снимая с блока, тот сверкает однотонной заставкой, той что по базовым установкам синяя с едва заметным потемнением по краям. Стоит только в меню зайти как экран пестреет от обилия приложений.       Языком по губам провожу, невольно цепляя ранку, та уже не болит почти вот и забываю о ней постоянно, хотя, казалось бы, как можно, то ведь первая ссадина, полученная не во время драки.       А во время чего?       Мычу, героически сдержав стон. Коротко и не очень довольно. Сейчас (и вообще никогда) размышлять об этом совершенно не хочется, потому что стоит только подумать, как тут же и вспоминается, и проклинается в тот же миг способность точно и тонко подмечать и запоминать детали.       Малейшие, черт возьми. Которые ни вспоминать, ни уж тем более знать не хочется совсем.       Вдох-выдох, ладонью зарываясь в темные пряди, пальцы вдавливая в висок, массируя по кругу и как мантру про себя «невспоминай-невспоминай-невспоминай». Серьезно, ну поцеловал (пришлось признать) и что? Он всё равно на девку похож, представить, что это довольно-таки милая короткостриженая мадам даже легче, чем поверить в то, что это действительно парень (если не обращать внимания на голос). Однако, конечно, волнует даже больше не половая принадлежность чудака, а его действия. И эти взгляды. И разумеется моя на все это реакция.       Растерянность, тревожность и это состояние подвисания.       Чёрт, я ведь даже не заметил как он приподнял мой рукав.       Просто верх легкомысленности. И это с моей-то стороны.       Позорище…       Телефон, уже отсчитывающий тайм-аут экрана, только-только погаснуть был готов, как оживает в лёгком вибро-уведомлении.       Перевожу взгляд в сторону до сих пор открытого меню, выходя из прострации невеселых дум. Иконка LINE пестрит одним непрочитанным сообщением.       Как вовремя, надо же.       В приложении у меня лишь два контакта.       Руки на стол опускаю, обеими обхватывая прохладный корпус телефона.       Вероятность на пополам.       Делать ставки и гадать бессмысленно, поэтому просто открываю, не сдержав короткого смешка на так и не сделанном вдохе.       +1 прямо напротив чата с Ким Тэхёном.       А Хэвон, видимо, уже выговорился и вне зоны сети.       Хотя и этот ВИП многое в реалии успел выкинуть, что на этот раз?       Захожу в общий диалог, отмечая, что возле никнейма многоговорящее «онлайн» — не удивительно, ведь с момента отправки сообщения прошла всего минута.       V:       Обиделся?       Смешок даже не сдерживаю. За кого он меня принимает? И где эти его туманные фразы с маниакальным налётом? Видимо-таки снял с себя эту свою шаль таинственности. Конечно, трудно такое носить постоянно.       Если это часть образа, а не личности…       Встряхиваю головой, когда чёлка вновь падает слишком низко, прядями прикрывая верхнюю часть диалогового окна и уже выходить собираюсь, оставив очередную реплику без ответа, чтобы в инет зайти и посмотреть, наконец, стоимость мобильника, который сейчас в руках держу, но внизу тут же новое сообщение всплывает, двигая уже прочитанные вверх, за пределы экрана.       Чужой статус по-прежнему «онлайн», мой горит все тем же зелёным светом, несмотря на то, что не отвечаю.       V:       Или испугался?       Рот невольно приоткрываю, потому что, окей, это уже оскорбление. Причём самое раздражающее.       Меня могут назвать ублюдком или моральным уродом — плевать. Но называть меня трусом не смеет никто. Особенно богатенькие слюнтяи.       Открываю клавиатуру, на удивление быстро выискивая нужные буквы. С довольством подмечаю, что в этот раз скорость печати у меня значительно выше.       Cook:       Тебя что ли? Ты себя в зеркало-то видел, кого ты вообще можешь напугать? Чихуахуа?       Ладно, возможно, слишком длинно для пренебрежительного ответа. Но ничего поделать не могу, если мне есть, что сказать — я скажу.       Мне вот даже в колонии говорили, что внутри гибнет великий оратор (если это Гитлер, то я как бы и не против) (но всё равно немного жаль).       Ответ приходит почти сразу. А я о том, что собирался выйти из приложения и прошерстить гугл, и думать забыл. Даже квартирная тишина, что так раздражала, на второй план отошла.       V:       А тебя легко подстрекнуть       + Новое сообщение:       V:       Осторожно       И еще одно:       V:       Я могу начать этим пользоваться       Хмурюсь, недовольно поджимая губы. И тут-то понимаю, что действительно, одного только его «испугался?» хватило, чтобы я сразу же отреагировал. Повёлся.       Хитро, конфетка, хитро.       Не могу не подметить, но разговоры с ним часто вызывают что-то сродни предвкушению. Даже после того, как узнал про ключ, даже после того, как этот кретин в меня вцепился, приходится признать, что интерес к дальнейшему его действию или слову так и не угас окончательно.       Восхищение им, как натурой, как новым, доселе неизвестным витком индивидуальности, растворилось под кислотной двуличностью этого человека, но, чёрт возьми, полноценного равнодушия в сторону этого парня я вряд ли добьюсь.       Потому что уверовав в начале, что это что-то высшее, я, кажется, нашел равного.       Cook:       В таком случае, спешу предостеречь. Это может быть больно.