Бедность-Элита

      Линейки я начал ненавидеть ещё с начальной школы.       Как только впервые на ней и оказался.       Занудная речь, пустые слова и обещания, механическая, просто-потому-что-надо поддержка, без какого-либо живого и искреннего посыла. Так ещё и затянутая на четверть часа, а то и больше, где каждый из представителей администрации в праве выговориться, а ни у одного ученика нет голоса. Своего. Не продиктованного чужими канонами.       Обнадёживающее послание и заряд на весь учебный год. Очень мило.       После своих первых двадцати самых скучных, монотонных и раздражающих минут в жизни, на линейку я больше не заявлялся.       Стоять под солнцем, делая серьёзное и внимательное лицо, в начале ещё слушая, а затем и вовсе пропуская мимо ушей однообразную и нудную речь — это та самая невыносимая дичь от которой ни сбежать, ни спрятаться, потому что верх некультурности и признак узкого ума и невоспитанности.       И от невозможности перемотать время часа так на пол вперед хочется натурально взвыть.       — … и для каждого из вас новый день — это бесконечный кладезь историй… — в руках директора микрофон, чтобы все выстроившиеся в ряд на стадионе ученики смогли расслышать каждое слово, малейшую паузу, любой вздох и хриплый выдох, знаменующий о новом шквале многочисленных предложений, — … «Джэхва» предоставляет все условия для максимальной подачи и усвоению информации. Каждый ребёнок удостаивается персональным вниманием учебного совета и никогда не останется без поддержки!.. — разоряется всё с большим энтузиазмом, несмотря на истечение уже пятнадцати минут с начала своей речи. — …помните! Знание — это дверь в увлекательный мир, полный радостных впечатлений и счастливого, безоблачного будущего! Каждое ваше достижение и успех только в ваших руках и только вам им распоряжаться. Вы сами строите то будущее, ту жизнь в которой и проведете всё свое время. И только от вас, дорогие мои ученики, зависит какой она будет.       Легко вот так пылко ораторствовать, стоя в тени навеса, окружив себя административной процессией, что яро поддакивает и широко улыбается на каждое вылетевшее из тонких уст слово. Но довольно сложно это самое слово переварить, когда стоишь посреди площадки вот уже минут… тридцать? Час? И ни ноги не размять, ни спину, уже давно затёкшую от одного и того же положения.       Вновь переступаю со стопы на другую, словив на себе еще один предостерегающий взгляд Кан Сери.       Стройная фигура, упакованная во все тот же строгий серый костюм стоит почти что напротив меня и ровнёхонько по правую руку от директора. Весь преподавательский состав так же вынужден зависать у стадиона, а не сидеть в кресле, попивая чай и готовясь к следующему уроку. Но им, позади директора и его пристальных искрящихся глаз, хотя бы пройтись из стороны в сторону можно. Ученикам же руки по швам да ноги друг к дружку и ловить каждую букву настроенными на внимание болванчиками.       Присматриваюсь, выискивая знакомые лица и стараясь запомнить новые, еще не представленные. Подмечаю уставшего и не особо следящего за ходом чужой речи, тренера, а, по совместительству, и преподавателя физкультуры, ловлю пространственное выражение Ким Намджуна, смущённо глядящего куда-то в сторону неба и довольную улыбку госпожи «розовые артикуляры»; остальные же физиономии либо вижу впервые, либо просто не заостряю внимание на скудные эмоциональные проблески.       Нудно…       В моменты снижения аналитической деятельности я обычно переключаюсь на активность физическую, хотя, во многих случаях оба понятия приходилось совмещать. Но вот так, бездумно стоять, так ещё даже и без возможности поспать и уже по уважительной причине оправдать этот мыслительный застой, это просто…       Пиздец как скучно.       Вновь оглядываю стадион, пытаясь хоть за что-то зацепиться взглядом. Ничего примечательного или хоть сколько-нибудь интересного найти так и не получается.       Язык машинально скользит по нижней губе, а я понимаю, что здесь собрались далеко не все ученики.       О присутствии ВИПов ни намёка, да и подсказывает мне чуйка, что те не посещают эти цицеронские проповеди.       Вот она, сила прерогативы. Сидят себе небось в мягких креслах, в прохладе и покое, подальше от этого мозгового штурма и начавшего палить макушку солнца.       Аристократическая бледность, как результат.       А у меня, по ощущениям, скоро скальп начнет отливать насыщенной бронзой.       Чувствую, как щекочет шею капля пота, стекая вниз, за воротник рубашки, впитываясь в ткань майки. Подавляю желание расстегнуть и отшвырнуть пиджак куда-нибудь нахер; и, подальше от заманчивого искушения, почти прячу руки в карманах брюк, как вспоминаю, что стоять так не культурно и катализирует вспышку острого недовольства со стороны тётушки (с появлением ссадины на моей губе только возросшего и пока так и не спавшего до терпимого состояния), поэтому, поджав в раздраженную линию самую обсуждаемую за всё утро часть моего тела, после небольшой заминки перевожу руки за спину, сцепляя пальцы в замок.       Затылок между тем уже взмок, а растрёпанная чёлка норовит ткнуть острыми кончиками в левый глаз, пытаюсь сдуть, но получается не особо — тонкие пряди цепляют ресницы и отрываться от них больше не хотят.       Уже в который раз переношу вес с левой ноги на правую, поводя затёкшим плечом чуть в сторону, впервые мечтая поскорее оказаться за партой.       Вздыхаю, поглядев под ноги. Чёрные кроссовки, скрупулёзно начищенные под тяжелым взглядом Кан Сери, всё так же блестят качеством материала, хотя, судя по показателям рецепторов, уже давно должны были покрыться толстым слоем пыли, паутины и другими признаками вековой закостенелости.       Погладив пальцами сцепленные запястья, хмыкаю под нос, проворачивая стопой. К удивлению, даже черная подошва относительно чиста.       Позволяю себе наклонить голову и позалипать на проявление опрятности и порывы чужого чистоплюйства, которые редко можно было привязать к моему вечно потрёпанному образу.       Радует, конечно, что я не первый и не крайний, а то бы пришлось совсем туго, а так, в четвертом ряду и в самом эпицентре колонны можно позволить себе некоторую вольность в позе, и, когда приспичит скрыться от орлиного взора тетушки за спиной широкоплечего, но низковатого пацана.       Нужно было сразу догадаться почему каждую среду, из-за всеобщего сбора приходится на территории школы появляться на двадцать минут раньше положенного — если бы речь директора начиналась в восемь, времени на первый урок точно бы не хватило. А пропускать торжественную тираду обычным смертным конечно же нельзя — на входе записали каждого подошедшего ученика. Да и Кан Сери мне подобного точно бы с рук не спустила. Вот и сейчас бдит за мной, как камера видеонаблюдения — почти без перерыва, иногда только взгляд на других учеников переводит, чтоб уж совсем не палиться, хотя и не перед кем: преподы заняты отсчитыванием пройденных минут, поглядывая на наручные часы с перебивками на похлопать и поддакнуть; у молодняка сейчас главное держать себя в вертикальном положении, не согнуться, не свалиться и не сесть на корточки (а лучше, наплевав на всех, шмякнуться задом на землю).       Собственные мысли уже было вновь начинают перетекать в стадию вязкой рутины, замедляя ход.       Воображаю, как внутренний аналитический движок резко сбавляет скорость, сбиваясь с привычного отбойного ритма и с громогласным скрежетом заезженных шестерёнок прекращает свою деятельность, окутав чёткие линии превосходного аппарата тёмной густой дымкой; не успеваю даже толком испугаться этой нарисованной заскучавшим сознанием картины, как героически застывший подобно палке парень спереди вдруг в сторону кренится, — слишком резко и неожиданно, как будто ноги разом отказали функционировать, — подмечаю это движение лишь краем глаза, потому как так и не отвел унылого взора от собственных кроссовок. Реакция срабатывает на автомате и дергает вперёд раньше, чем успеваю полностью поднять голову. Быстрый шаг в полметра, отстраненно ощущая натяжение гребанных брюк в районе паха и резко хватаюсь за чужое плечо, предотвращая фееричный уход, как мне сначала показалось, в бессознанку.       Быстро оглядываюсь подмечая изменения в окружении, но, к счастью, многие слишком заняты собственным состоянием и на других особо не реагируют. Несколько заинтересованных взглядов, однако, всё же ловлю, различаю пару одноклассников, остальные лица вижу впервые, но рассмотреть подробнее не считаю нужным, переключаю внимание, чуть поворачивая парня к себе, тот не сопротивляется, все еще поддерживаемый моей рукой, сам оборачивается, но не полностью — директор с процессией все еще бдят за прилежным угодничеством со стороны учеников.       Разглядывая чужое лицо понимаю, что парень скорее всего просто оступился (но обо что?) и валиться на землю вовсе не собирался.       Несмотря на бледный, кислый видок, взгляд у него на удивление твердый и ясный. С такими вот глазами не в обморок падают, а речи матёрые толкают, выбрасывая вверх кулак, взор и всю свою суть.       С такими вот глазами вниз вообще опускаются только под дулом оружия, а потому и не удивляюсь особо, когда мельком меня рассмотрев, дёргает плечом, пытаясь стряхнуть удерживающую его руку.       С таких благодарность и признание собственных ошибок вытягивают как на допросе: клешнями и угрозами.       — Да отвали ты… Не видишь, в порядке я.       Чужое плечо всё так же в захвате, взгляд поймать теперь не получается — не смотрит, и я уже разочарован.       Волевой, упрямый взор спрятан за лохматой челкой, а командный тон испещрён нервными интонациями.       А какие надежды подавал. Ещё б чуть-чуть и Мао Цзэдун в молодости.       Отпускаю, возвращаясь на свое место литым шагом назад. Незаинтересованный взгляд было скользит в сторону Кан Сери или широкой спины Хэвона с его покатыми плечами, трясущимися от усталости — вот кому рука поддержки вертикального состояния точно бы не помешала, — как взглядом цепляю чужое мимолётное действие, почти мимоходом и будто бы случайное.       Пальцы скользят по плечу обманчиво легко, но заметно вминая ткань пиджака в кожу, выглядит будто стирает чужое прикосновение, разглаживая темные складки, но я не зря два года провел в колонии — научился видеть и подмечать, понимать и различать.       Когда действие происходит на автомате и не несёт в себе никакой подоплеки — оно легкое, плавное и быстрое.       А чужая ладонь по линии плеча проходит почти нервозно, одернутое на полувоспроизведении оно рваное и торопливое.       Понимание приходит раньше, чем заканчивается собственная мысль.       В конце концов я слишком хорошо знаю этот жест, чтобы его с чем-либо перепутать.       — О… кажется, я задел твой синяк, — без доли вины и только руки обратно в замок за спиной, глядя на наконец-то прикрытое облаком солнце, улавливая периферией зрения, как дёргает головой в мою сторону, не успевая себя остановить.       Понимаю, тело трудно контролировать, особенно реакции на раздражители — импульсы, мозгом посылаемые в каждый нерв, каждую мышцу.       Этому ни в школе, ни в книжках не научат.       Только улица, только жизнь, причём, самая безобразная ее сторона.       — Впервые тебя вижу, кстати, — оборачиваюсь через плечо, мельком оглядев стоявших позади, в ровной шеренге, одноклассников и вновь взглядом вперед, где за напряженной фигурой покачивается Хэвон, ещё дальше один из шкодников, по обыкновению пованивающий юмористическим душком с задних парт, и уверен, худые ножки в чёрно-белых гетрах, вскапывающие носком туфли траву почти в самом начале ряда принадлежат паучатине, начинающей вереницу из представителей моего класса, полностью подтверждая догадки о личности этой хмуро глядящей тучки, — мы были бы представлены друг другу раньше, если бы ты ходил на занятия, но, видимо, у тебя была уважительная причина… да, Чхве Джондаль?       Беру свои слова назад, эта линейка — вещь не такая уж и безынтересная.       Улыбаюсь, ощущая некоторую благосклонность к парнишке, когда вижу, что впервые смотрит.       Прямо и внимательно. Пристально.       Пряча мимолётный страх за пеленой непонимания и опасений.       Вот так, смотри на меня будучи напряжённым, жди нападения и не расслабляйся в моём присутствии, убери это холодное превосходство, предостережение во взгляде — эти черты меня раздражают. Угоди мне — добавь больше трепета, тревоги, осторожного и плохо скрываемого интереса.       Посмотри на меня еще внимательней, видишь? Я не тот, чьим присутствием можно пренебречь, не тот, кого можно оглядеть мельком и отвернуться.       — Чон Чонгук, — уже без тени усмешек и на пару октав ниже, зная, что услышит, что, если надо, прочтёт по губам, ведь сейчас он наконец ведет себя как надо — смотрит внимательно, изучает, напряженно сжимая челюсти, — молодец, быстро учится, — надеюсь, мы поладим? Недругов-то, как я понял, у тебя и так хоть отбавляй. Не советую меня обижать. Ты не подумай, я не мстительный. Просто у меня хорошая память и очень ранимая душа.       Самозабвенные речи директора заканчиваются через минуту и девятнадцать секунд после того как Чхве Джондаль, невольно дернув плечом, так не сказав ни слова, отворачивается с очень сложным лицом, а я замечаю, что на правую ногу он старается не ступать слишком часто. Память между тем услужливо подкидывает зафиксированные моменты смены центра тяжести. И, да, парень твёрдо опирался о левую стопу, лишь иногда распределяя вес равномерно.       В ногу обычно никто людей и не бьёт — кости там намного крепче и толще — кулаком очень сложно доставить вред, а вот пнуть — запросто.       Представить Кван Мину, переборщившего, по словам Ким Сокджина, с наказанием, и избившего лежачего одноклассника, не составляет труда — на воображение я никогда не жаловался.       Фантазии у меня вообще всегда было в излишке.

***

      — Директор Хон так много говорит… — Хэвон идёт чуть позади на затёкших ногах, тихо постанывает, но не отстаёт, вокруг неровный поток школьников и стерильные углы коридора, некоторые почти с радостью скрываются за дверьми кабинетов, в небольшие окошки видно, как с придыханием опускаются на стул, вытягивая ноги, — и самое интересное, что почти каждую линейку он говорит одно и тоже… Ты знаешь, Чонгук, сколько раз он рассказывал, как ездил в Новый Орлеан на повышение квалификации, когда был обычным преподавателем истории? Я уже даже запомнил на каком этаже его тогда поселили и какая была погода на первый день пребывания. А это его: «Охочих до знаний ничто не в силах остановить. Никакие природные катаклизмы, только лишь неуверенность в себе и лень». За годы учебы сколько раз я слышал эту фразу?.. Двенадцать?       Несмотря на то, что бурчит с каждым словом все тише, теряя уверенность, улавливаю каждый приступ колебания, подмечая отсутствие малейшего искажения в цитате директора, в монологе которого она и сегодня присутствовала.       — У тебя хорошая память, но ты акцентируешь внимание не на тех вещах.       Всё ещё позади и всё ещё растерянно-медлительный, подавившийся вздохом.       — Ох, знаешь… мне. Э, мне никто никогда такого не говорил, — и смущается, будто младшеклассница, получившая первую в жизни валентинку.       Я, если честно, не понимаю причины подобной реакции, в конце концов мои слова не были комплиментом.       Я вообще в людях не вижу ничего хорошего или выдающегося. Качества и личностные характеристики отдельного индивидуума для меня делятся скорее на понятия «полезно» и «интересно», ну и ещё, конечно, «раздражающе» и «никчёмно».       Ничего личного. Лишь по существу.       — Может потому что тебя особо никто и не слушает, — поднимаемся по лестнице, что с западного крыла — той, по которой я спускался тогда, в свой первый день. Взгляд невольно скользит к пролёту, вспоминая, как сидел на ступенях, пытаясь унять дрожь в пальцах и загнать сердце из глотки обратно в грудную клетку. Морщусь еле заметно от ощущений, фантомом прокатившихся по всему телу и ускоряю шаг. А то мало ли. Вдруг опять накроет.       Подавить это сложно.       Как и предугадать, что именно может послужить триггером.       Иногда очевидное, например, слова об отце с уст Кан Сери или буклеты о вреде алкоголя не вызывают и сотой той взрывной волны, что несут за собой едва уловимые намеки: запах дешёвого кофе, скрип кровати или же наоборот, абсолютная тишина, сжирающая буквально всё, оставляя лишь пустоту. Холодную, чёрную и безграничную.       Разрастающуюся в километрах с каждым прожитым годом.       — Чонгук!.. — Хэвон по предплечью неловко рукой мажет, видимо отчаявшись достучаться, останавливаюсь, обернувшись и тут же руку одёргивает, брови хмурит, в недоумении напрягая надбровные дуги и смотрит беспокойно и нервно.       Пугливая рыбешка.       — А я тебя зову… Но, ты молчишь. Мы уже пришли, Чонгук. Или… тебе куда-то надо?       Нужная дверь с поблескивающей табличкой какую-то долю секунды находившаяся в метрах пяти, вдруг позади оказалась, смотрю на неё пытливо и пристально, будто деревяшка ответит, как вообще так получилось, но лакированный дуб молчит, Хэвон молчит тоже, и только сам проём открытый гудит несколькими голосами входящих в кабинет одноклассников. Радостный возглас Ким Намджуна, приветствующего учеников, срабатывает спусковым механизмом, пылкостью тона оборвав кокон оцепенения.       — Задумался, — глобальное преуменьшение, конечно, но что поделать. Пожимаю плечом и с отстранённым видом, несмотря на обилие всплывающих перед глазами изумленных восклицаний, перемежающихся нецензурной бранью, иду обратно в сторону кабинета.       Без паники, мы не на Титанике.       А в присутствии Хэвона вообще нельзя подавать ни малейшего признака озабоченности. Ю принадлежит к тому типу людей, которые при случае не успокоят, а начнут истерить вместе с тобой.       А утешать я не горазд.       Класс встречает открытыми настежь окнами, счастливым приветствием препода, сверкающего очками, зубами и отличным настроением.       Хэвон позади учтиво здоровается с несмелой улыбкой в голосе, а я, здраво рассудив, что если мы идём вдвоём, то можно посчитать что и поздоровался Хэвон за нас обоих, сразу припускаю к своему месту, скользя взглядом по ряду парт, подмечая что сегодня заняты все (ладно, почти все, Кван Мину дома еще пару недель точно просидит), даже Ким Сокджин отсвечивает благоухающей мордой со своего угла. Чхве Джондаль также после нескольких дней отсутствия, наконец, дополнил составляющую класса 3-В, расположившись, причём, во втором ряду, загораживая мне вид на Хэвона.       Вешаю сумку на крючок, так и не вытащив тетради, задумчиво поскрёбываю парту ногтем, повернувшись всем корпусом в сторону Джондаля, соображая какие неудобства такая раскладка может преподнести. Чхве ничуть не выше Хэвона, однако дела это не решает, рыбка горбится за столом как будто считает пылинки на гладкой поверхности, причём постоянно, — мне отсюда виден лишь кусок спины, согнувшейся рогаликом.       Вдруг, из-за фигуры Джондаля, напряженно уставившегося в закрытую тетрадь, выглядывает голова наклонившегося вперёд Хэвона. Голова эта крайне озабочена и, видимо тем же, чем и я. А потом круглая шапка волос пропадает с поля зрения и вновь появляется, но уже из-за спины Чхве, как будто примериваясь с какой именно стороны меня будет лучше видно.       Шейку вытягивает, уже в который раз заламывая брови, выглядывая то за Джондалем, то перед ним.       И так несколько раз.       Становится забавно. И поймать небольшой смешок не успеваю, вырывается своевольно, как будто наконец дорвавшись и дёргает грудную клетку коротким выдохом. Понимаю вдруг, что после маленькой усмешки не остаётся, как обычно, ни привкуса горечи, ни ядовитой желчи.       Понимаю, что она на удивление легкая, как шарик, полный гелия — отпустишь и поднимется высоко вверх.       В чистое, свободное.       Понимаю и тут же одергиваю себя.       Перо или кувалда?       Отворачиваюсь, занимая прямое положение, отстраненно задумавшись, последовала ли за смешком улыбка? А если да? Я бы заметил?       Злобная гримаса тяжестью оседает на лице, стягивает мышцы жёсткая усмешка, только лишь холодное безразличие почти нежно остывает на коже.       Невозможно не проконтролировать ухмылку — не мне.       Перо или кувалда?       А как выходит улыбка?       Перо или?…       Искреннее всегда самое произвольное.       Непринуждённое.       Невесомое.       Кувалда?       Ну, а куда мне эта воздушная пустота?       Бесполезное, эфирное…       Серьезно, я и вправду об этом задумался?       Конечно же кувалда.       Скуловую мышцу дёргает будто в микро-судороге, стирая с лица едва заметную улыбку.       Бесполезную, никчёмную, а потому и совершенно ненужную в моем ассортименте используемых для жизни выражений.       Проверенных жизнью, я бы даже сказал.       Уперевшись в парту локтем, расслабленно обхватываю кистью подбородок, с Хэвоном можно и потом разобраться, да и не особо важно, видно мне его за Чхве или нет. Того вообще не должно быть между нами — Хэвон либо за мной сидеть обязан, либо сбоку, в конце концов, учиться сам я не смогу — стоит признать честно и всерьёз об этом задуматься, особенно после слов Ким Намджуна, из которых, отфильтровав ненужный бред в виде рассказов об арендаторше, о пробках, о злых работниках Кей-Маркета и о дорогих капкейках, выловив самую суть в мутной водице, полной мусора, оставить можно лишь:       –… это предстоящие тесты, рекомендуется начать подготовку уже сейчас. В библиотеке вы найдете все нужные вам материалы. Так, подождите… нужно же дать список полезной литературы, чтобы вы сэкономили время и не искали зазря… Хорошо, а где моя папка?.. — широкий стол со множеством ящиков явно низковат для роста Ким Намджуна, но эта мысль, при более внимательном просмотре теряет актуальность, стоит заметить слишком высоко приподнятый модуль кожаного кресла.       Все так же подпирая подбородок рукой, скучающе подсчитываю сколько минут понадобится этому человеку, задолбавшись неудобным положением, додуматься провернуть рычаг и опустить сидение ниже, до комфортного уровня, с пустым лицом наблюдая, как натягивается ткань жилета на подвижных лопатках, пока их обладатель роется в шкафчиках, почти уходя спиной под стол.       — Вы случайно не ту папку ищете? Вон, красная, на подоконнике, — после двух минут тщетных поисков и все более громких смешков одноклассников, не выдерживая (или же просто налюбовавшись чужими потугами) произносит Сокджин.       Назад я не поворачиваюсь, на преподавателя радостно кинувшегося в сторону окна тоже не смотрю, взгляд поманили тут же напрягшиеся плечи Джондаля, что всё это время если и нервничал, то немного и почти незаметно. Довольно хорошо, стоит признать, подавляя любой признак тревоги, но всё-таки реагируя на голос старосты, замирая в позе, накаленной до предела.       А предела ли?       — А вы можете просто скинуть ссылку на учебный материал на почту? — после активации основной программы, вступил в диалог и второстепенный алгоритм, с раздражающим чуткий слух скрежетом помех и надменным гонором. — Насколько мне известно, все пособия школьной программы есть в электронном виде.       Откидываюсь на спинку и, прикрыв глаза челкой, а после и веками пытаюсь ментально уйти подальше от безинформативной беседы двух пустоголовых плошек.       — Да… конечно есть. Но от материальных книг у вас не будут так страдать глаза, как от их оцифрованных версий, не так ли? — теплой улыбкой окутывает каждое слово этот зефирный человек.       Ответом служит лишь пренебрежительное фырканье.       — И Вы в это до сих пор верите? Даже после того как надели очки? — на это уже даже я реагирую, приоткрыв сомкнутые веки.       Ким Намджун, застанный врасплох подобным (чем? Неуважением? Тупой наглостью?) вопросом со стороны ученика, явно не находится с ответом. Замирает, кончиками пальцев поглаживая кромку папки, и я даже вижу, как он заботливо просовывал листы в каждый файл, собирая список нужного материала, фильтруя учебники и другие подготовительные материалы, чтобы этим имбицилам не пришлось искать самим из тысячи непригодной информации лишь с десяток действительно необходимой для теста.       Ким Намджун глядит по-детски растерянно, тянется другой рукой к очкам, едва коснувшись оправы. Молчит и улыбается-улыбается-улыбается, но тихо так, блекло.       Я не могу.       Ни улыбаться, ни молчать.       — Зрение садится не только из-за облучения, это зависит от многих внешних факторов, включая даже наследственность. Если у тебя настолько ограниченное мышление — лучше вообще на подобные темы не рассуждать, зачем так позориться? — ногтём рассекая гладкость парты, а взглядом чужие тонкие пальцы, бережно обхватывающие глянцевый бок папки. Ярко-красной — подобные пёстрые оттенки трудно не заметить в пространстве. Насколько же плохо он видит без очков, что вынужден прибегать к подобным вспомогательным мерам?       — Чон Чонгук!.. — охает Ким Намджун, наконец позволив себе хоть какую-то реакцию.       — Ах ты сукин… —       Бон Ёнхи! — вертит головой из стороны в сторону, то ко мне с изумлением, то к паучатине с немалой долей ужаса, — ты же девушка!.. — и снова в мой адрес: — Чонгук, ну, а ты-то! Она же девушка!..       Дура она, в детстве ремнем по жопе недобитая, вот кто.       Но молчу. Такого комментария этот интеллигент точно не выдержит.       Еще пойдет в учебку жаловаться, а там и до другого интеллигента дойдет.       А той только повод дай усомниться в моем прилежном поведении: с самого утра на низком старте разорвать меня на флажки, стоит только малейший намек моих шалостей почуять.       Языком по ссадине провожу, та уже не щиплет, давно покрывшаяся корочкой, но одно неосторожное движение, и эта тонкость, еще не ороговевшая порвется, обнажая мягкую плоть и капли сукровицы.       И опять начнёт мне досаждать.       Напоминать.       — Не переживайте так, господин Ким, — оживает со своего места Сокджин, в голосе напускная серьезность, но я, не глядя в чужие глаза, могу себе представить, как кишит, подобно червям, в зрачках насмешка над всей этой ситуацией, — они ещё не нашли общий язык друг с другом. Чонгук с нами всего лишь три дня учится. Но, думаю, он скоро поймет, как нужно реагировать на безобидный юмор… Да и ты, Ёнхи, перебарщиваешь, помни, пожалуйста, с кем говоришь. Ким Намджун твой преподаватель, а не друг… А вообще, ребята, давайте вы не будете огорчать своего классного руководителя?.. Не расстраивайте-е, — тянет высокий голос, играясь с полутонами и чужими нервами, — его.       Скоро пойму?       Цокаю негромко, сдерживая желание поморщиться.       Что же, с нетерпением буду ждать этот момент прозрения.       Ким Намджун смеётся неловко, пытаясь отшутиться, руку за голову заводит — ну просто квинтэссенция растерянности. Он говорит, озадаченный: «Ну бросьте вы», пытается собраться, блеет: «Не ссорьтесь, ребятки». Успокаивает, как пятилеток, не поделивших совочек в песочнице.       И только по этому конфузному состоянию видно — педагог из него совсем еще зелёный, такого взращивать еще лет пять, чтобы сформировался полностью ствол, не колыхался, пригибаясь к земле от малейшего дуновения.       Ветер перемен срывает неокрепшие лепестки, оставляя обнаженным сердцевину. Мягкое ничто не сможет уберечь. Только жёсткое, твёрдое, обезображенное, но проверенное — прочное.       Стены не строят из облаков.       –… так что я распечатал каждому по отдельному списку. Пожалуйста, если у вас будут вопросы по поводу материала — обращайтесь. Я постараюсь помочь.       Ногтем всё так же по парте и взглядом по длинным пальцам, выхватывающим листок один за другим из прозрачности полиэтилена. Ким Намджун начинает с первого ряда и проходит вглубь кабинета, к задним партам. Теряю его фигуру из виду, как только тот проходит мимо Хэвона. Не оборачиваюсь вслед, а, глядя отстранённо на рабочий стол преподавателя, понимаю, что Ким Намджун только и может что стараться.       А вот до глагола «помочь» ему явно далеко.       И только время расставит по местам кем именно будет сказано это «помочь».       Им самим. Или же ему.       Потому что такие цветы не живут на болоте. Они либо медленно увядают, либо перерождаются в рогозы с острой щетиной и крепким, очень плотным соцветием — ветер им не страшен. Разве что смерч, который если и вырвет из почвы, то сразу с корнем.

***

      — Я… не знаю. Я растерян. У этого мальчика очень тяжёлый взгляд. Иногда мне кажется, что на меня смотрит не молодой совсем юноша, а взрослый мужчина.       Уже секунд пятнадцать стою у двери и жду момента, когда охочий до болтовни Ким Намджун прекратит трещать по телефону в рабочее время. Уроков, конечно, сейчас нет — большая перемена, но статус преподавателя не ставится на паузу в момент перерыва между занятиями.       Ай-яй-яй, Ким Намджун, как непрофессионально.       Вас ведь государство кормит не за трёп об учениках.       Опираюсь плечом о стену, складывая руки на грудь.       Сквозь небольшую щелочку двери все еще льётся тихим шелестом его взволнованно-озабоченный голос, кажется, ближайшие пару часов не собирающийся сходить с темы «мои маленькие бубочки сегодня чуть не разругались друг с другом».       Чувствуя, как перекашивает лицевые мышцы от этого душещипательного диалога в одну сторону, уже собираюсь плюнуть на забытый листок с пособиями, который так и остался одиноко укрывать полированность дерева от весеннего ветра, как останавливает уже отлипшегося от стены неуверенная фраза в пару тонов ниже и ещё более встревоженней.       — Я же должен помочь… хоть как-то. Ему наверняка сложно здесь освоиться. Всё-таки после приюта… Знаешь, без поддержки близких очень нелегко справляться с трудностями. Ты бы видела его лицо… Мне кажется, несмотря на это жесткое выражение в глазах… ему ужасно одиноко. Ведь, в конце концов, у него ведь… даже родителей нет.       Мимо по коридору проходят несколько фигур, улавливаю лишь на периферии. Оглядываются в мою сторону, поэтому спешу встать нормально, с нелепо застывшей позы, с занесенной для шага ногой в обычную, расслабленную. Но пальцы рук сводит будто судорогой, отдаленно похожее прокатывается и по всем остальным окончаниям, впрыскивается в кровь, по сосудам и нервам прямо к сердечному клапану, колким холодом вслед по всем мышцам и костям.       Мозг на повторе перерабатывает это «даже родителей нет», и я вдруг понимаю, ужасаясь подобной неосмотрительности, что ни разу не поинтересовался, что вообще внесла Кан Сери в реестр моего личного дела.       Она сказала, что опустит некоторые пометки, но не говорила, что перекроит мое семейное положение.       Она даже словом не обмолвилась, что сделала из меня гребаного сироту из ебучего приюта!       Злосчастный кабинет Ким Намджуна скрывается за поворотом, взгляд цепляет лестничный пролет, ноги срываются на бег.       Срывается и внутри меня. Маленькая защёлка, которая подавляла весь тот негатив в сторону Кан Сери, её паскудного пренебрежения на грани презрения. Её взгляды: строгие, вечно недовольные, лишающие воли, мнения, отдаляющие от привычного ради идентичности её собственным правилам и меркам.       Я не дурак, прекрасно понимаю, что если Кан Сери хватило связей скрыть метки из органа следственного управления, подделать табель и выдать откорректированную копию свидетельства об окончании средней школы, то и справку-фальшивку о составе семьи — не составит труда.       Потому что у меня была родня, и я не рос в приюте, как брошенный мамочкой и папочкой на произвол судьбы лох. Потому что у меня даже сейчас, несмотря на смерть отца, всё ещё есть близкие — бабка, слившая всё своё существование в монастыре, стёршая колени до мяса в ожидании прихода мессии и сучья тётка, возомнившая, что может переписать всё моё прошлое парочкой цветных печатей, только потому что не хочет иметь со мной ничего общего даже на гребанных почти выцветших бумажках.       «Никто не должен узнать, что мы с тобой родственники».       Поэтому давай сделаем из тебя никчемного сироту. Ведь жизнь не бьет лежачих, а в положении приютского мальчишки есть свои плюсы.       Тебя все будут жалеть. Сочувствовать тебе. И сострадать.       Это же отличный вариант — закончишь школу обласканный взглядами неравнодушных к утопающим — никто к тебе не придерётся.       «У него ведь даже родителей нет»       Вот бедняжка!       Давайте окружим его лучами снисхождения, он ведь маленький сиротка.       «Стерва» — хочется выплюнуть в чужое ухоженное лицо. Выплюнуть хочется не только слово.       А мышцы сводит от желания сморщиться в гримасе злобной ярости, трещинами-эмоциями расколов ровную гладь привычного спокойствия и безучастности.       Но сдерживаю.       Сдерживаю ругательства, которые привлекли бы много внимания, желание раздробить до блеска очищенное оконное стекло встроенной в белую стену плазмой.       Сдерживаю, сжимая челюсти настолько сильно, что еще чуть-чуть — пойдет крошевом эмаль, стершись до самых корней. Ногти острым отпечатком вгрызаются в кожу ладоней, когда стискиваю кулаки.       За ним удар, отточенный рефлексом точно бы принес хоть какое-то удовлетворение, но что биться о холодный бетон? Только калечиться и тратить силы.       А столько ресурсов впустую? Ну нет.       Я зол, но не бесконтролен и хорошо понимаю, что делаю, что могу сделать. Пойти разбираться с Кан Сери посреди учебного дня для меня ничего не стоит. Лучше вновь прослыть безбашенным психопатом с проблемами самоконтроля, чем жалкой сиротой до которой снизошла сама судьба, даровав шанс учиться в Джэхва.       Чёртова золотая помойка.       Четвёртый этаж встречает прохладой коридоров и тихим гудением кондиционера. Тонкие иглы, полосующие организм только лишь раззадориваются этой искусственной морозилкой.       Потому что агрессия во мне не накаляет тело, а лишь опускает всю температуру на низкий уровень и кровь — густая патока, покрывающаяся льдистой коркой — дышать трудно, эмоции застывают на пике своего расцвета — вот она, моя ярость. Холодная, горько-ядовитая, кисло-соленая.       Чёрного цвета.       — Чон Чонгук… — замёрзшая пелена перед глазами покрыта извечной трещиной узоров, через которую голоса просачиваются с трудом — лёд вообще нелегко пробить.       Тут палка о двух концах — не сломаешь преграду, так сломаешь руку.       До кабинета с ненавистным именем за аккуратной рамочкой около четырнадцати секунд ходьбы, сбоку в метрах трех оборванные предложения незнакомых голосов, из них, лишь один единственный признаю с небольшой оттяжкой. На пару мгновений приостанавливаю быстрый шаг, отсчитывающий пройденное расстояние долями секунд.       Похолодевшее сознание идентифицирует мужской тембр с заминкой.       Эмоции в приоритет, куда до ощущений?       Но чёрт возьми…       Около двухсот человек.       В этой школе на данный момент находится около двухсот человек, но из всех возможных это конечно же именно он.       Именно здесь.       Именно сейчас.       Перекрёсток коридора полон действующих лиц. Действуют же, однако, лишь два.       Нет. Теперь один — во мне желания играть в чужие игры ни сотой от процента, не сейчас, когда все сенсоры, все чувства направлены лишь в один адрес.       Моя ненависть яркая молния — вспыхивает, сотрясая весь небосвод, да только гаснет непозволительно быстро, не оставив и следа той громкой силы, только чёрную мглу, пустоту — тихую и больную. И пока вспышка агрессии всё ещё грохочет в грудной клетке, неумолимо сильно хочется её обрушить на чужую голову, чтобы звенели стекла и чужие нервы.       Чтобы дошло до многоуважаемой госпожи, что если я терплю и не возражаю — это не значит, что я на всё согласен и меня можно лишить права голоса, смешать с грязью брошенных на произвол детишек, как бесхребетное дерьмо.       Да, я рос сам по себе и отцу, по существу, было абсолютно плевать на мою жизнь.       Но у меня, блять, была семья.       Было это грёбаное условное обозначение, за которое я цеплялся, за которое боролся, которым питался и защищался, когда не оставалось сил.       И тут на. Переиначенное прошлое, новый виток взросления.       Живи теперь с этой писулькой, принимай подачки.       Лежачих же не бьют.       Несколько шагов вперед, вновь возвращая былую скорость, как цепляют за руку.       Хватка осторожная, но очень крепкая.       — Стой же, — придерживает, не давая дойти до цели и метнуть молнию в серую десяточку.       Придерживает и передо мной становится.       Эмоции бушуют, ищут выход, казалось бы ещё чуть-чуть и на желанную свободу, но процесс резко застопорился вместе с широким шагом. Смотрю на ладонь, что кольцом вокруг моего запястья: белая рубашка почти касается выпирающих костяшек, прикрывая чуть ли не пол руки. Чужая, она почти настолько же холодная, как и моя собственная. Вот только в моей крови айсберги плывут, как бумажные кораблики, а ты, Ким Тэхён, у них на пути стоишь.       — Отойди с дороги, — голос отражает холодную воду, пускает волны и трещинами расходится леденистый налет.       — Может, посмотришь на меня? У тебя руки дрожат, — длинные пальцы почти ласково касаются кожи, списываю это на наивную попытку расслабить, вновь кулак сжимаю и понимаю, да, дрожит.       Его прикосновения ощущаются не так чуждо, как хотелось бы, возможно это из-за лёгкости, непринужденности каждого касания. Знаю, что лицо спокойно, но вот взгляд, который почти поднимаю — открытый сейчас, полон эмоций настолько кристально ясных, что дно разглядеть — спрятанное в глубине и оберегаемое — даже слепому под силу. И уже смотрю было в чужие глаза, как чувствую это — мягко порхающие по коже пальцы по венам проходятся, оседая у запястья, опускаясь прямо на пульс. Вдавливая в отголосок биения сердца подушечку указательного, считывая каждый заполошный удар.       Сбитый. Быстрый. Нервный.       Осознание бьет боксерской перчаткой.       Отрезвляет.       Руку одёргиваю тут же, как только понимаю, что делает хитрый актёришка, причём настолько резко и сильно, что если бы держал меня чуть крепче, то я вырвал бы из хватки не только свою, но и чужую, прямиком из сустава.       Наблюдаю, как его ладонь, потянувшаяся за моей по инерции медленно опускается вдоль тела, и тело это я пытаюсь обойти, но мимо проскользнуть не получается, вновь встает передо мной упрямым шлагбаумом, а я не понимаю, откуда в нём столько глупого безрассудства.       Ким Тэхён показался мне человеком ни за что не сунувшимся на рожон.       Отправившим туда любого: друга, брата, да мать родную, лишь бы только не себя любимого, но нет: с упорством самоубийцы все так же встаёт под несущийся поезд.       Рельсы скрипят, содрогается земля.       Уйди. Уйди. Уйди.       — Я ведь прямо перед тобой, ты не можешь просто взять и обойти меня, — представляю, как склоняет белокурую голову в бок, глядит пристально, глазами мёртвой птицы с тысячей жизни в запасе. Смотрит пронзительно и взгляд по-прежнему — хирургический скальпель. И ни капли сомнений. Ни капли страха.       Первый отчаянный гудок. Второй. Но упрямо стоит, раскинув руки в стороны. Воют рельсы, а земля холодная начинает покрываться инеем. Глаза, наконец, поднимаю — зрачки напротив тут же отражают вспышку в темном небе.       Молния сотрясает подсознание.       Терпение никогда не было моей сильной стороной.       — В таком случае, может быть мне стоит переступить через тебя?