Бедность-Элита

      Отец всегда говорил, что из меня не выйдет ничего путного.       Говорил: «Посмотри на меня. Я тот, кем ты станешь».       Говорил: «Это то, во что ты в итоге превратишься. Время не пощадит».       Стеклянные глаза, как разбитые бутылки. Смотрели тускло совсем; грязные, они не отражали блеклого света старой лампы, а полопавшиеся сети капилляров — точно извилистая сеть трещин на дешевом стекле, ползли и переплетались, разрушая целостность, откалывая части. Эти глаза смотрели на меня призраками погребенных заживо надежд. Они там, плавали на самом дне под тяжестью нерешенных проблем и слабостей. Рвались наверх, к свободе, но лишенные веры и сил так и остались закованными в цепи, рамки, устои и чужие каноны.       И так там и сгнили.       Отец говорил: «Бедный ребенок».       А в моменты горького отчаяния, когда пропитые литры сквозь мутные переливы проявляли действительность, вырисовывая через призму дурмана, то давно уже мертвое, так и не спасённое, — выл раненым зверем, сгибался, сжимался, будто животное, оплакивающее тела своих умерших детёнышей.       Обшарпанные стены эхом полупустой комнаты отпечатывали дикие крики. Стеклянные глаза отражали ненависть. Мутные воды стекали по лицу извилистыми тропами, отпечатывая за собой глубокие борозды — уродливые морщины. Разбитые бутылки оставляли на полу осколки и темные разводы. Одна из них запечатлела свой след и на мне: острое стекло впивалось в кожу, а по виску вниз ползло горячее, с линии челюсти капало на пол. Яркость крови смешалась с горечью спирта, впитываясь в затхлость квартиры.       Запах стоял тогда отвратный.       А я всё мечтал ощутить искусственный ароматизатор кофе.       Хотя сейчас его не переношу.       Отец говорил: «Бедный ребенок», иногда действительно позволяя себе меня пожалеть.       Я же ему, единственному, это разрешал. Принимал как подачку, преданным псом глядя в глаза. Будешь предан — будешь предан, Чонгук, помнишь?       Возможно, отцу было от этого немножко легче.       Жить и знать, что есть кто-то слабее тебя, кто-то ничтожнее. Никчёмней.       Тешить остатки свей личности, всё приговаривая: «Бедный ребенок…».       Но пусть. Это же отец.       Ему, для него, ради него — всё, что угодно.       Ему. И никому больше.       С губ срывается:       — Так может мне переступить через тебя?       Рука вперёд тянется, хватаясь за чужой воротник, ткань податливо сминается под пальцами, мягкий хлопок ластится к коже. Качественная, дышащая ткань. Дорогая. И, как породистая животина, требующая тщательного ухода. Такую не постираешь в тазике, смешивая хлорированную воду с коричневым квадратом мыла, вонью и химией уничтожающего не только грязь и микробы, но и более крупные живые организмы.       То — непозволительная блажь.       Лицо напротив сосредоточенное, поглощенное изучением. Взгляд виртуоза препарирований.       Наблюдаю за этим выражением, зрачками готовый выхватить любой эмоциональный отпечаток.       Но понимаю вскоре: Ким Тэхён — бледная кожа, прочный скелет и застывшие в статике мышцы.       Идеальная маска, искусно искусственная. Живая. Мягкая, тихая — топкая тина…       Скольких ты уже поглотила?       Ровная поверхность лица едва ли отражает мимическую активность: ни лучиков-морщинок в уголках глаз, как у беспрестанно лыбящегося Ким Намджуна, ни вертикальных складок меж бровей, чуть что собирающихся у вечно взволнованного Хэвона, ни упрямых носогубных линий Кван Мину или же Чхве Джондаля — ничего абсолютно, ни одного признака, часто воспроизводимого мышцами, состояния.       Практически не фильтрующаяся информация схлопывается в сознании, фиксируется рецепторами непроизвольно и даже не обрабатывается толком, записываясь на автомате по заезженной пластине-привычке.       Кончики пальцев подрагивают то ли от сжатия, то ли от холода. Кровь будто застыла, перестав циркулировать. Только шрам на виске от чего-то ноет фантомной болью — коснись мелкого рубца и согреешь пальцы в горячем багрянце. Окунешься в теплую шероховатость, оставленную родителем.       — Что с тобой случилось? — шепчут чужие губы, глаза выхватывают эмоции с мастерством бывалого охотника, хищника. Вора.       Цепляют их. Сжирают. Крадут.       А я ничего.       Я впервые: «Смотри. Вот они живые, трепещут во мне, бьются о лед, как об клетку.»       Вторю:       — Не стой у меня на пути, — дыханием по лицу и жёстким захватом в воротник рубашки, ткань собирается на костяшках, те проступают под кожей, белеют.       В висках пульсирует. Особенно сильно — в правом, как будто прокрутили на десять лет назад и грязное стекло вновь рассекает сначала воздух, а потом и мясо вместе с кожей, впиваясь в кость резью крупного осколка, болью сотрясая сознание и все нервные окончания.       Сглатываю, сдерживая оскал и желание горячим лбом приложиться о чужую тонкую переносицу.       Носовая перегородка ломается на удивление легко — я знаю. Давно и не понаслышке, не из книжки. Так же не трудно сломать и палец — резкое движение, точное и быстрое, в конце концов то лишь небольшой костный нарост и хрящевая ткань. Перелом одной из самых маленьких пластин в теле, а сколько крови…       … польется на эту дорогую рубашку.       — Не останавливай меня, — в чужие зрачки взглядом, в сознание голосом, дрожащим от ярости. Холода. Внутри клокочет целая Антарктида, замирает в глотке полувыдох. Температуру ниже — и треснут к чёртовой матери ребра. Лёд — это не камень. А шрам, будто в противовес, — пульсирует жаром, трепещет и болит.       Болит-болит-болит.       Так явно и настойчиво даёт о себе знать впервые за… сколько? Два года? Три?       Вновь голову наклоняю ниже, тени эмоций укрывая за чёлкой, отталкивая от себя чужую фигуру, чересчур резко и довольно сильно — тот отходит на два шага по инерции. Движение быстрое, хоть и рваное, так что заметить, как морщусь, не успевает.       Сросшиеся края когда-то вспоротой кожной ткани полыхают будто огнем.       Подожжённой бензиновой дорожкой распространяясь отрезвляющим спазмом по всем мышцам и сосудам. Не сдерживаюсь, прикладываю руку к виску. От знакомой и самой невыносимой грани, отличающейся своим многообразием, боли, ожидаю уже напороться на твёрдость стекла, но пальцы касаются разгорячённой кожи под волосами, прибивая к реальности настоящего. А рецепторы между тем бьёт импульсами от контраста ощущений. Бьёт и даже утихомиривает.       Как пощечина.       Приводит в себя, кстати, не только мышечная оплеуха в мозжечок, но и очевидный фактор извне.       Шум разрывающих сознание молний постепенно сходит на нет и мне чужие шаги удается уловить почти сразу. Отчётливая поступь, эхом разрезающая пространство коридора. Прозрачные стенды на стенах отражают белизну кофты, блеклость взгляда. Пальцы всё ещё подрагивают, поэтому одну руку прячу в кармане брюк, второй тёплой уже совсем, остужающей всё это время голову, веду от виска вниз, цепляя пряди и заправляя несколько за ухо.       Ещё один ненужный свидетель. Ну просто отлично.       Длинный выдох бесшумным потоком проходит сквозь полуоткрытые губы, и я поднимаю взгляд, будто налюбовавшись, наконец, блеском скрупулёзно очищенного пола.       — Что за собрание? — Кан Сери останавливается ровно напротив меня, требовательно оглядываясь.       Следуя её примеру, понимаю, что, да, собрание. Для личного разговора слишком много людей. Если быть точнее, четверо, не считая меня и эту.       «Просто прекрасно» — проскальзывает в голове, когда всё-таки удосуживаюсь поразглядывать местный интерьер.       Самым первым внимание цепляет, конечно же, знакомое лицо. Несмотря на другой цвет джемпера и совершенно иное выражение: напряжённое и взволнованное, в противовес тому лукавому любопытству, с каким я этого парня увидел впервые, признаю Чон Хосока сразу. Перевести взгляд на оставшихся двоих не успеваю: воцарившуюся тишину, точно острой иглой, прорывает голос Ким Тэхёна. Перекрывает хаотичный поток мыслей, привлекает внимание.       — Мы обсуждали роль каждого тематического клуба. Назначение, цели… Чонгук не может определиться — просил совета, — интонации предельно спокойные, вежливые. Лицо постное, руки по швам. И только смятый воротник выбивается из этой композиции плавности и легкости линий. — Эрудированность похвальна, Чонгук, особенно у нас, — чужой взгляд вновь в мою сторону направлен, сосредоточенный, он наверняка подмечает изменения. — Ты в праве выбрать любое направление. Можешь вступить ко мне… В театральном искусстве нет ограничений. Тебе должно понравиться.       Тембр голоса мягкий, ластится буквально, манит и, между тем, настойчиво требует ответной реакции. Которая даже сформироваться толком не успевает, полностью сосредотачиваясь на другом человеке. На том, которого сейчас я желал видеть одновременно и меньше, и больше всего.       — Я рада, что новенькие удостаиваются поддержкой и вниманием со стороны не только учителей, но и самих учащихся. Однако на данный момент, Чон Чонгук… — и на меня смотрит поверхностно строго, безлико, как и всякий представитель преподавательского состава глядел бы на школьника, гуляющего по коридорам в учебные часы, вот только за этим нарочито официальным я могу отчётливо распознать замаскированное личное. — Вы должны присутствовать на занятиях. В конце концов…       — Я шёл к Вам, — выжимая сквозь зубы учтивость, перебиваю бестолковые нравоучения, которые всего за несколько дней перевалили тот предел нотаций, что стоял на неподвижной метке почти всю мою жизнь, — хотел задать пару вопросов. Надеюсь, Вы позволите.       Последнее кидая уже на ходу, преодолевая, наконец, то расстояние, что я так и не прошёл тогда, пять-десять минут назад. Пока не понимаю к лучшему ли была та бесконечно-быстрая перепалка, но не взять в расчёт невозможно — сейчас я чувствую себя гораздо спокойнее. Конечно, ни злость, ни обида никуда не пропали, раздражение к чужому отношению и ярость, вызванная эгоистичным проступком не растворились бесследно; ещё будоражат внутренности. Но объективно: это уже не то состояние, при котором отключается здравомыслие и работают на пределе своих возможностей лишь голые инстинкты.       В общем, раскрошить чужой ебальник о костяшки хочется уже не настолько сильно.       Позади возобновляется цокот каблуков, неспешная походка и негромкое «возвращайтесь на занятия». Впереди же прямоугольник двери и таблички с именем. Как только дохожу, дёргаю за ручку, уверенный в том, что не заперто, — ключа от кабинета у неё при себе не было, ровно, как и пиджака — единственной вещи её серого комплекта, в которой есть карманы. Дёргаю, и та поддается, бесшумно открываясь.       Не жду ни разрешения, ни, тем более, приглашения, проходя внутрь. Дверь за спиной остаётся призывно распахнутой, маня поторопиться. Под симфонию тяжёлой поступи, не предвещающей мне за самоуправство ничего хорошего, внимательно оглядываюсь.       Что сказать, отпечаток пребывания в этом помещении Кан Сери такой же что и в её квартире. Минимум предметов и максимум очищенного хрома. А вообще, кабинет этот похож на спальню Кан, разве что одноместная перина у окна отсутствует, а так: те же стеллажи, набитые папками, книгами и прочими носителями информации, небольшой шкаф на кодовом замке и огромное пространство для выполнения скучной рутинной работы — широкий стол со множеством ящиков, прямо напротив входа.       Слишком явно проступает это наложение рабочей атмосферы на домашние условия. Люди тянутся к комфорту, намеренно или же инстинктивно, поэтому стараются пространство для своей профессиональной деятельности заполнить мелочами, напоминающими обстановку родного быта.       Случай Кан Сери же диаметрально противоположный.       Та из собственного дома сделала один большой офис. Безликое помещение, привязанное не к человеку даже, а к его источнику заработка.       — Откуда столько любви к этому оттенку? — произношу, как только тётушка входит в кабинет, закрывая за собой дверь. Разглядываю интерьер и понимаю, что, просидев здесь несколько часов, можно и забыть о существовании других цветов. — Эта мания ко всему серому. Выцветшему. Попахивает психическим расстройством, не так ли?       — Хватит, — оборачиваюсь через плечо, наблюдая, как мимо проходит, к своему креслу, не отводя от меня пристального взгляда. — Что ты устроил в коридоре?       Удивляюсь наигранно, приподнимая брови, зная прекрасно, что не скрытая ничем фальшь раздражает её больше, чем тщательно замаскированная ложь.       — Дружескую беседу, а что? Мне нельзя заводить здесь приятелей? Я думал, Вы будете рады, ведь кто-то всё-таки снизошёл до меня. Спасибо, кстати, за это, — последне вырывается более эмоционально, чем планировалось. Более злобно.       Показывать, что меня это действительно задело не хотелось. Но сейчас пытаться контролировать испытываемые чувства, проскальзывающие и на лице, и в голосе задачей было не проблемной, однако выходило в итоге плохо, с видимыми изъянами и недопустимыми ранее ошибками.       Кан Сери смотрит внимательно, во взгляде то самое недовольство, на грани осуждения и неприятия, что так тщательно скрывала от других. Потому что взрослые, успешные женщины не смотрят так на безродных подростков. Не должны, по крайней мере.       — О чём ты? — тон требовательный, хоть и несколько усталый. Фигура чуть нависает над столом, опираясь о локти, сцепленные в замок руки фалангами пальцев касаются подбородка. Она всегда сидит так: напряжённо, готовая к атаке исподтишка, к удару в спину.       Всегда. В моём присутствии.       Как будто именно я — главный антагонист её чёрно-белого фильма.       С хриплым смешком опускаю голову, чувствуя, как сводит в раздражении половину лица, и тут же взгляд снова вскидываю.       — Та справка о семейном положении, госпожа заместитель. На меня много ярлыков вешали, но ещё никто вот так запросто не лишал меня родни даже в устной форме. А она у меня, блять, была. Не мечта, конечно, но кто выбирает себе семью? Мне вот попался пьянчужка-отец, померший от сраного аппендикса, — подходя ближе к столу, пока руки не опустятся на прохладную поверхность, поддерживая накренившийся вперед корпус; чёлка щекочет правое веко, но ощущение это отдалённое, болтается на краю, обделённое вниманием, в фокусе сейчас кадр, который нужно зафиксировать, а потом долго-долго обрабатывать. — Помните его? Помните своего младшего брата? Или Вы и его из своего реестра тоже вычеркнули?..       — Замолчи, — обрубает резкостью интонаций, почти карикатурной отрывистостью. Прикрывает глаза, откидываясь на спинку кресла, увеличивая между нами расстояние и трёт рукой лоб, вдавливая пальцы в кожу.       Там, где у моего отца были глубокие борозды, у неё лишь тонкие, еле заметные полосы, проявляющиеся чётче во время мышечной активности, которая для человека её профессии на удивление редкая и уже давно должна была испещрить лоб всеми существующими дугами и кривыми.       Выравниваюсь, когда, видимо, вернув себе самообладание, вновь удостаивает меня прямым взглядом.       Руки в карманы брюк, негромко цокая от досады, когда в глазах напротив вся та же скудная эмоциональная палитра, однако почти сразу улавливаю несколько все же сменившееся выражение, которое вкратце можно описать, как состояние полной заёбанности.       Голову чуть в бок наклоняю, рассматривая это обычно приглушённое чувство, что всегда тонкой поволокой окутывало чужой взгляд, но теперь проступило на радужке извилистым рельефом. Концентрированное, тяжёлое.       — И оставь этот тон, будь так любезен, — вновь руки перед собой в замок сцепляет мрачно глядя поверх. — Что по-твоему я должна была делать? Для человека, находившегося под присмотром родителей ты слишком дикий, неуправляемый… Думаешь хорошо играешь роль примерного мальчика из провинции? Ты свой взгляд вообще видел? Походка, привычки, манера поведения — сколько не скрывай, улицы из тебя не вытравить. Такими дети вырастают не дома, нет. Внимание отца с матерью взращивают по-другому. Я достаточно долгое время была преподавателем, у меня большой опыт в педагогике, и вот, что я тебе скажу: намётанный глаз легко определит ребёнка, выросшего в полноценной семье, ребёнка, лишённого матери или отца, воспитанного бабушкой. Ты — не похож на того, у кого была хоть какая-то семья. В тебе нет мягкости прочувствованной привязанности, нет тех черт, которые оставляют после себя чужая ласка и забота. Это заметила я, поймут и другие. Люди, что здесь работают, не так глупы, не стоит держать всех за идиотов. Я сделала так, как посчитала необходимым. Имеешь что-то против? Что же, я не стану держать насильно — уходи. А остаёшься, так изволь слушаться. Согласись, я не прошу много, не требую невыполнимого. Не заставляю работать на износ или кого-то грабить. Единственное, что я ставлю перед тобой неоспоримым правилом — следование моим требованиям.       Только бизнес, Чон Чонгук, понял? Ничего личного.       Ещё раз, слышишь?       Нет у тебя родни.       — Понял… — бросаю короткое, мрачно уставившись в ответ.       — Очень рада, а теперь возвращайся на занятия. В конце концов, сирота или уголовник, какая разница? Сейчас ты — ученик школы «Джэхва», за это и цепляйся. Не растрачивай нервы на что-то другое.       Всё же, это действительно что-то психическое.

***

      Преодолевать целый корпус ради двух последних уроков я не стал. Казалось, что последние сорок минут меня перемалывали через блендер не только эмоционально, но и физически. А экзекуция, длившаяся меньше часа, была на самом деле растянута на все эти три дня и только сегодня, наконец, наступил кульминационный момент. Хотелось закрыться в каком-нибудь тёмном помещении и слушать пространственные звуки природы, смежить веки, обняв себя в успокаивающем жесте, и проспать желательно лет так сорок-пятьдесят.       Ступая по пустым коридорам, бездумно накручиваю ремешок надетой поперёк туловища сумки на запястье, пока жёсткая ткань не оставит на коже отпечаток оверлока. В квартиру тётки возвращаться совсем не хочется. Даже мягкая кровать и теплое одеяло не могут вызвать того трепета, как и раньше.       Единственное, что сейчас ощущаю — поражение.       Но чувствую себя, однако, не побеждённым, нет, а скорее обескураженным, несколько растерянным и чуть-чуть расстроенным.       Будто усмирили, как истеричного ребёнка, заткнув за пояс. И ни единого контраргумента в обширном запасе.       Возможно, если бы в чужой речи проскользнула хоть одна угроза, я бы быстро нашёлся с ответом, однако в разговоре лишь сухие факты, пара повелительных жестов, снисходительных, но в основном усталых взглядов, несколько секунд проницательного тона, понимающего, и всё.       Что на такое сказать?       Не оспоришь же. Не вывернешь нутро, доказывая, что на самом деле для тебя значит слово «семья», пусть и уличный ты от головы до пят.       Людям позволено тянуться к звездам, а я что, не в праве цепляться за эти грёбаные пять букв?       Хотя что сейчас об этом думать.       Что в жизни, что во всратых подделанных бумажках, — семьи-то у меня действительно больше нет.       Только бизнес.       Ничего личного.       «— Ты не вернулся на урок».       И в край отупел, раз таки принял входящий.       Медленно прохожу вдоль тропы, разглядывая потонувшие в поверхности почвы мелкие камни. Рука тянется сбросить звонок, но останавливаю себя. Раз уж взялся, иди до конца, будь мужиком, ты сегодня уже пересёк все пределы допустимого легкомыслия.       — С чего Вы взяли?       Спрашиваю только чтобы оттянуть подальше минуты порицаний, потому как знаю прекрасно, что в том коридоре, где находится кабинет музыки, стоит камера видеонаблюдения, а статус Кан Сери автоматически предоставляет ей доступ ко всем записям.       Отковыриваю носком кроссовка вылезший из полотна земли камушек, отпинывая в сторону небольшого кустарника, продолжив неспешный ход.       Динамики шипят чужим долгим выдохом.       «— Мы разговаривали буквально десять минут назад. Уже забыл все мои слова?»       Лучи солнца запутываются в переплетении множества ветвей. Деревьев на территории школы, ровно как и других растений, понасажали много — окружающий ландшафт переливается всеми оттенками зеленого, — однако бóльшая их часть сконцентрировалась именно здесь. Прелестное место, что лишь недавно стало свидетелем чужой моральной деградации. Я бы даже назвал это осквернением, да только вот слишком громкое слово для кучки малолетних имбецилов.       — Помню каждое, — Ветер прогнал несколько опавших листьев, пробежался по кустарникам, что здесь не то по хаотичному безумию, не то по тщательно продуманному фэн-шую разбросаны, пестря различными по цвету и форме бутонами, как рождественские ёлки глянцевыми шарами; последним касанием треплет многострадальную челку и ненадолго стихает. — И про послушание, и про прилежность. Вы даже не представляете, насколько я сейчас хороший мальчик.       Рука сжимается в кармане, — старая привычка, — в надежде пальцами наткнуться на смятую упаковку дешевых сигарет.       Окончательно останавливаю неспешность шага, когда тропа мягко сворачивает вбок, оставляя нетронутой высокую траву, а взгляд выхватывает металлические переливы узорчатой решетки, поднимающейся вверх метра на три точно.       «— Если это всё, на что ты способен, — я действительно разочарована».       — А я что, нанимался Вас развлекать? — вкрадчиво спрашиваю у телефона, понизив голос. — Нет, не нанимался и, тем не менее, из кожи вон лезу, чтобы соответствовать Вашим стандартам, отбросив в сторону собственные принципы. Думаете, я перед каждым настолько услужлив? Нет, конечно же нет. Только Вы особое исключение. Но давайте объективно, не будь у Вас ни денег, ни связей, хрен бы я…       Оборачиваюсь, чтобы напряженным взглядом из-под нахмуренных бровей скользнуть нечитаемо по спрятавшемуся в густой тени небольшому участку сада. Оборачиваюсь, чтобы сделать пару шагов от вьющихся лоз, перекрывших почти все зазоры в кованном рисунке высокого забора. Оборачиваюсь, чтобы взглядом почти сразу зацепить белоснежные пряди на фоне тёмной листвы и слившийся с ним чёрный пиджак. Глаза распахиваю изумлённо и до нелепого широко, проглотив окончание фразы, чудом умудрившись не поперхнуться. Тёплый экран остается греть ухо, а я — в полуобороте замерев на середине действия. Учитывая разделяющее нас расстояние и сосредоточенное внимание на лице Ким Тэхёна, достаточно наивным будет предположить, что моих слов он не расслышал. Наивно, глупо.       И, блять, как же неосмотрительно.       — Сука… — срывается тихо и почти обречённо, предусмотрительно отняв от лица динамик. Сжимаю в руке корпус и, не отводя взгляда от чужого, нажимаю на сброс.       Вернее, думаю, что нажимаю, потому как вместо того, чтобы послушно перейти на главную заставку, грёбаный мобильник вдруг голосит чеканящим осуждением, оборвав не только гнетущую тишину, но и лелеемые мною нервные узлы. «— Ты сегодня достаточно показал мне свой характер, Чон Чонгук. Не думай, что я ничего не спрошу с тебя за это…»       Звонок обрывается до того, как я всё-таки врубаюсь как именно отключить перешедший в фоновой режим вызов. Проклиная всё на свете: от создателей этих сенсоров и до тупого охранника, не поймавшего меня и не отправившего досиживать последние уроки, раздражённо пихаю мобильник обратно в карман. Больше всего, конечно, хочется запустить тяжелый телефон в чужое лицо, переливающееся интересом и всеми его синонимами.       Но, несмотря на любопытный, пытливый взор, Ким Тэхён молчит. Сидит, не меняя положения, прислонившись спиной к широкому стволу дерева, на плече несколько мелких лепестков то ли жёлтого, то ли светло-зелёного оттенка, остальное скрывает разделяющий нас небольшой куст, в отличие от десятка своих родственников стриженный кое-как и расползшийся неровной кучей метра на полтора точно. А я вдруг понимаю, что сидит он здесь уже давно.       Громко вздыхаю, апатично глядя на это несуразное растение.       — Ты, блять, вообще что ли на занятия не ходишь?       Потому что, чёрт возьми, почему это всегда должен быть ты? Малейший конфуз или послабление, заминка, ошибка — и послевкусием твоя интриганская мордашка. Это какой-то злой рок. Издевательство. Может порча?       Разве я недостаточно страдал?       Внутреннее негодование, однако, теряется в низком звучании чужого голоса.       — Говоришь так, будто я слежу за тобой, — голову чуть наклоняет, глядя на меня из-под полуприкрытых век.       А я хоть и осознаю прекрасно, что в большинстве случаев был именно тем, кто пусть даже невольно, но являлся зачинщиком наших с ним встреч, не упускаю шанса от этого отбрехаться.       — А разве это не так? — вторая рука следом опускается в карман, ближе не подхожу, но и уходить не спешу тоже, потому что куда?       Но надо, понимаю, что надо и давно пора бы, когда, словно не расслышав вопроса, задаёт свой.       — Кан Сери… — на короткий миг взгляд опускает, тут же возвращая его в мою сторону, — Кто она тебе? «Мамочка»?       — Папочка, — скалюсь ехидно, а потом доходит смысл брошенной фразы. Доходит и обескураживает, метко сбивая с установленной калии.       «Мамочка»       Мамочка?       Морщусь рефлекторно, стоит только представить то, о чём мог подумать этот придурок и тут же передёргивает всего от омерзения и ужаса.       Не сдерживаюсь, сделав шаг назад.       — Ты что думаешь, что я с ней… сплю? С Кан Сери? — нервный хохот клубится в груди, острыми гвоздями щекочет лёгкие, глотку, но позволяю себе лишь кривую усмешку, почти неверяще уставившись в ответ. Наш диалог с ней со стороны конечно мог показаться несколько двусмысленным, но прийти к такому выводу… Выше моего понимания. — Ты несёшь бред, полный бред.       Головой качаю, поражаясь глупости и абсурдности ситуации, в которой оказался.       Меня приняли за альфонса.       Это даже не смешно. А учитывая сегодняшние происшествия, вообще контрольный выстрел, выводящий из строя мой психический аппарат.       Меня к такому жизнь не готовила.       И, признаться, скрепя сердце, как на подобное, роковое стечение обстоятельств, реагировать я не знаю.       Молча уйти или продолжать оспаривать? Врезать, наконец, по слащавому лицу?       Немного подумав, коротко качаю головой, бросая напоследок даже несколько оскорблённо:       — Я не обязан это выслушивать.       Зашагать прочь нужно было давно, не дав развить скользкую тему. Конечно, мечтать, что всё в итоге придет к лаконичному «послышалось» не стоило, но можно было отсрочить этот мозговыедающий диалог хотя бы до завтра.       Отдохнуть, успокоиться и с новыми силами встать на защиту своего статуса «приличного мальчика-сироты» и пусть, что скорее всего именно такие вскоре находят себе богатых любовниц, которые их обеспечат. Хотя, боже, откуда мне знать какова именно судьба тех соплей, что в итоге живут за счёт своих пассий? Я вообще в своей жизни ни разу не встретил ни одного альфонса. Сравнение меня с ними является незаслуженным и несправедливым. А учитывая со скольки лет я пахал как жвачное животное, даже обидно за себя становится.       — Опять сбегаешь? — тянет почти ласково, когда отворачиваюсь, собираясь пройти обратный путь по тропе в сторону здания.       — Мне нечего тебе больше сказать, я не психиатр, — эмоциональный раздрай в итоге берёт своё и издёвки выходят какие-то бесцветные, лишённые остроты и запала тональностей.       Несколько шагов вперёд, прежде чем слух улавливает короткое копошение, а затем звук отряхиваемой ткани.       — Выглядишь хуже, чем обычно, — позволяю себе свободно закатить глаза, на миг состроив скорбное выражение, когда понимаю, что Ким идет следом.       Может и вправду убежать?       — У тебя галлюцинации. На самом деле я идеален, как и всегда, — по правде, стоило бы смолчать, в конце концов, кому интересно делать что-то, не получая в ответ никакой реакции? Но я уже убедился, что отсутствие всякого отклика не особо смущает этого типа. Да и не в моем это характере: стоять в сторонке и отмалчиваться, позволив кому-то самостоятельно поставить точку в диалоге.       Кан Сери вне расчёта…       Чужая поступь между тем приближается, и вскоре начинает зарождаться ощущение, что шаг в шаг за мной идет. Снова накатывает раздражение: меня так даже надсмотрщик в колонии не преследовал. Выдыхаю через ноздри, резко обернувшись. Как оказалось, прикрывший глаза притеснитель, моих действий не замечает, продолжая невозмутимо ступать дальше, поэтому вскидываю руку, уперевшись в чужое плечо, на котором недавно лежали попадавшие с ветвей листья. Когда останавливается, открыв глаза и вскинув вопросительно брови, толкаю чуть назад. Ким поддаётся тут же, обманчиво послушный и мягкий.       Вот только безропотные и кроткие олени не смотрят глазами аллигатора.       «Сколько же Бэмби повелось на этот нежный образ?» — вопрошаю взглядом, голосом — другое:       — Что тебе надо?       В руках у парня, как оказалось, была зажата книга: толстый переплёт, матовая обложка и вкладка торчит ламинированная почти что в самом конце. Название то ли на французском, то ли на испанском — не всматриваюсь и не разбираюсь, сосредотачиваясь на выражении в чужих глазах, на лице в общем.       Над ответом Ким Тэхён особо не задумывается.       — Я голоден, — дёргает уголком губ, когда ожидаемо недовольно кривлюсь, и заканчивает, неумолимо уверенный. — Составишь компанию?       Нет, — первое, что приходит в голову.       Не в этой жизни, — бьётся настойчиво следом.       Пошёл на хер, — смакую недолго на языке.       — А что взамен получу? — озвучиваю, неотрывно глядя в ответ.       Голову снова чуть в сторону клонит, как будто так смотреть удобнее.       Как будто так видно больше.       И это движение такое знакомое, отточенное до категории привычек.       Как будто в кривое зеркало смотрю. Просто поразительно.       — То, что попросишь.       — Я не привык просить, — каждый вдох в противовес чужому, пытаясь определить, что скажет следом.       Но так и не угадав ни разу.       — Кан Сери тебя к этому ещё не приучила? — и тут же добавляет непреклонно, дав мне только лишь беззвучно рот приоткрыть. — Но не будем о ней. Обсуждать жизнь взрослой незамужней женщины школьникам вроде нас с тобой как-то… неэтично, правда? Что окружающие подумают, если вдруг это услышат?       У-блю-док…       Всегда знал, что за апатией и безучастной инертностью обычно скрывается какое-нибудь хитровыдуманное дерьмо, которое не спустит с рук ни единой оплошности. И не побрезгует её использовать против тебя же.       — Я предпочитаю чай, — прорывается сквозь стиснутые зубы надсадным оскалом, поборов таки смятение и жажду крови.       Сколько же мне сил понадобилось на то, чтобы разжать челюсть, и сдержать удар в чужую.       «Никто не должен знать, что мы с тобой родственники».       Не о том Вы волновались, дорогая тётушка…       Глаза на миг прикрываю, выкрутив самоконтроль на полную мощность, сжимая кулаки в карманах брюк.       А тот стоит смирный. По-философски беззаботный. Хрупкая безмятежность, а какие слова и взгляды кидает, аж глазам не верится.       — Отлично. В твоем распоряжении около пятнадцати сортов, — и улыбается одобрительно, заметно оживляясь. Ни намёком, как я привык наблюдать, а полноценно растягивая губы, пропитывая каждую прожилку в радужке нежностью и почти угодливой трогательностью.       Двуликий Янус, чёрт тебя дери.