Бедность-Элита

      Xvony:       Забрал список?       Тебя учитель спрашивает       Чонгук, где ты?       ???       ― Ю Хэвон?       Тэхён стоит возле стеллажа, тот выполнен в геометрическом стиле: каждая кубическая форма забита каким-то хламом в баночках, корзинках и подарочных коробках; пестрые ленты различаю даже в таком тусклом освещении. Окна все так же скрыты плотной тканью, и я, после более тщательного наблюдения, признаю в ней подобие театрального занавеса, уступающего в габаритах, но от этого, признаться, не менее атмосферного ― одёрни в сторону и увидишь сцену, игровую площадку.       Бросаю взгляд вниз, на прочитанные сообщения и зелёный значок «онлайн», отвечать, однако, не спешу ни виртуальному собеседнику, ни реальному.       Последний этим, кстати, ни капли не смущен, зато другой принимается вновь что-то печатать.       Блокирую экран, не дожидаясь очередного бессмысленного сообщения, затолкав мобильник обратно в карман. Руки с громким стуком на стол, упираясь подбородком в кисть, ощущая, как натягивается ткань пиджака в районе лопаток; клубятся в самой глотке усталые вздохи и оседают першисто в районе гортани.       Я телефон-то по сути включил только для того, чтобы хоть как-то разбавить темноту помещения, с которой не особо справляется тёплый свет настольной лампы. Углы комнаты прячутся в тени, поэтому различаю лишь очертания кресла и небольшой столик напротив, тёмный комод и пару картин: первая ровно над креслом висит, а с моего места этот участок комнаты вообще почти не видно, вторая левее от окна и гораздо шире, но то же самое — хрен поймешь, что там намалёвано.       Не люблю я, когда окружающее меня пространство толком не изучено, а чужие вещи спрятаны, хоть и не замком, но тенью закрытого от солнца пространства.       Тишину не люблю, темноту тоже не особо жалую.       Во мгле правит воображение, фантазии переплетаются с действительностью, искажают восприятие реальности. Мозг реагирует на окружающее пространство автономно ― первичная установка. Даже если вокруг беспросветная чернь — этот орган пошлет соответствующие импульсы, сгенерирует реальность, воссоздаст то, чего может и не быть.       Главное для организма ― откликнуться.       Когда отсутствуют выверенные нормы и границы, чётко очерченные, понятные ― разум часто дает заднюю, оставляя инстинкты, обнажая фантазии, ― самому остаётся лишь гадать: послышался ли шепот за спиной, действительно ли в углу притаилась чья-то гадливая тень.       Как же достало это мерзостное чувство опасения.       Грёбаная исправительная колония…       ― В школе сделали ремонт, а тебе забыли прикрутить лампочки? Ты там хоть что-то видишь? ― не выдерживаю, наблюдая, как копошится на полках, расположившись спиной к единственному источнику света, однако смолкаю, вслушавшись в свой голос-хрип, низкий, с ярко выраженными нотами утопающего, испускающего из себя дух.       Промаргиваюсь, сдерживая раздражённый рык.       Блять, Чонгук, что-то ты совсем расклеился.       Глаза прикрываю, на веках тут же отпечатываются размазанные огни — остаточный эффект даже такого неяркого освещения.       Сейчас бы на воздух, на свет, туда, где тишина нарушается природным звучанием. Но когда вообще хоть что-то из моих желаний было так легко исполнить?       ― Есть… жёлтый чай, белый, ― перебирает коробочки, бренча то ли железными банками, то ли стеклянными, такой серьезный и задумчивый. Лица его я, конечно, не вижу, но затылок у Кима очень даже задумчивый, а плечи серьезные. ― С различными добавками: мята… виноград, лаванда. И «Сила Китайского Дракона»… ― недолгое молчание прерывает еле слышный выдох, а затем уверенный исход коротких размышлений, ― Хосок…       Имя друга с чужих губ срывается укором будто в сторону маленького несмышленыша, воспитывать которого, тем не менее, уже явно поздно и остается только терпеть, глубоко дышать и пытаться не прикончить.       Цепляюсь за эту его фразу и тон, готовый вступить на любую тропу размышлений, только бы не концентрировать внимание на копошащееся под кожей чувство тревоги.       Лучше черви за шиворотом, чем это ужасное ощущение.       Ненавижу беспокоиться.       Ненавижу беспокоиться за себя.       Ненавижу бояться.       Поэтому цепляюсь ― «Хосок».       Поэтому размышляю, понимаю почти сразу и предельно ясно ― у Чон Хосока в эту комнату открытый доступ, и войти сюда он может даже во время отсутствия её хозяина. Думаю: вот так свободно допускать кого-то к своим вещам и позволять распоряжаться личным пространством…       Аж передёргивает всего.       Ким Тэхён, тебя что, ни разу не предавали? Не подставляли?       А ведь ты казался умнее.       Почему-то от этой мысли становится легче.       От мысли, что Ким Тэхён с его гладкими руками, отутюженным будто заново воротником, и по-дурацки трепетно-опекунским отношением к собственному ровеснику, другу, ― внутри будто что-то отпускает, не резко и навылет спусковым крючком, а плавно совсем, как морской отлив.       Думаю: он ведь так спокоен, расслаблен совсем.       Неужели меня ментально настолько разъебало, что я не могу сохранить такую же невозмутимость?       Покачать бы головой, недовольно причитая: «Сегодня явно не мой день», но только цокаю негромко, быстрым взглядом вновь обводя периметр помещения. Ничего прежде незамеченного в глаза так и не бросилось.       Ну и ладно. Ну и хер с этим.       Я определенно слишком накрутил себя, так нервозно реагировать ― это перебор. Это не по мне. Не в таких обстоятельствах точно, я хорошо приучился себя контролировать, невозможно не.       Не с такой жизнью.       Хотя конечно, параноиком конченым стать в таких условиях на раз-два. Но, черт возьми, я не собираюсь стать таким же, как и папаша, не хочу, не могу себе позволить ― и никому бы никогда не пожелал, ― сколько бы мне этот смрадный пропойца не предрекал, гадая, судя по всему, то ли на трещинах разбитых бутылок, то ли на высраных изо рта вместе с блевотнёй последних клетках мозга.       Голову запрокидываю назад, а после чуть набок, разминая трапециевидную мышцу; наверху несколько встроенных потолочных ламп, алюминиевое покрытие одной почти полностью ловит отсвет единственного горящего осветительного прибора.       ― Да… игнорируя вопросы друг друга мы вряд ли продвинемся в диалоге, ― тяну, усталость скрывая пренебрежением, подаваясь вперед и всем корпусом наваливаясь на стол. Ладонь подкладываю под подбородок, упираясь в твердый сгиб костяшек, чувствуя жёсткую, множество раз содранную с кости кожу; вторую свободно вытягиваю перед собой и, щёлкнув пястным суставом, на короткий миг ощутив себя порченой рухлядью, пальцами натыкаюсь на засохшее пятнышко краски ― маленькая фиолетовая клякса ненадолго притягивает внимание утомившегося от эмоциональной активности сознания, успевшего отвыкнуть от какого-либо проявления пароксизма за эти долгие месяцы полного штиля.       ― Кстати о вопросах… Довольно интересная ведь тема, а? — и, наверняка, жопой чуя весь мой скепсис и негодование, а впрочем нагло это проигнорировав, продолжает. — Вот, например, задаст тебе кто-то несколько, да даже один-единственный, и в конечном счете ты сам получишь информации о человеке больше, чем за десять минут его беспрерывного повествования, ― с негромким лязгом снимается очередная железная крышка. Еле ощутимый аромат мяты смешивается с ярко выраженным фруктовым. И это ассорти спустя пару мгновений вплетается в воздух вокруг меня. ― Длительные диалоги чаще всего… пустые. Беседа ради беседы, знаешь? Они никуда не ведут, ничего не значат ― мне нравятся подобные разговоры, но они порой наскучивают… Гораздо интереснее, когда слов мало, предложения скудные и неоднозначные, ― да, «неоднозначные» и «ни о чём» ― понятия разные, Чонгук, не смотри так удивлённо... Тогда информации хочется получить гораздо больше и охотнее. Выцепить двусмысленность фраз, скрытый контекст ― это как игра. Игра, которая никогда не наскучит. Не мне. А поскольку вопросы вытекают из данных человеку условий, можно открыть для себя очень многое. Можно узнать, что его на самом деле интересует, что на самом деле волнует.       Голос у него сейчас мягкий, увлечённый. Он в какой-то момент обернулся, бросил короткий взгляд, но в целом создавалось ощущение, что обращается к себе, для себя, будто бы и не нуждаясь в собеседнике. Будто бы с самим собой вполне мог бы часами говорить.       Странный.       И, судя по рассуждениям, действительно охочий до трёпа. Играющий словесными переплётами и рыскающий охотничьим псом по чужим.       Мне этого не понять. Искать что-то во фразах…       Язык тела куда более откровенен и честен.       Пространство вокруг между тем все больше концентрирует в воздухе навязчивость и приторность, но, несмотря на это, ни капли общего с искусственными ароматизаторами не имеет.       Интересно, сколько стоит одна такая миниатюрная банка?       Кстати, довольно знакомая форма флакона, возможно напарывался взглядом на подобное в одной из многочисленных квартир, в которые пробирался, но не обратил внимания. В то время я вообще мало смотрел на еду — взгляд выучился высматривать лишь что-то по-настоящему ценное.       Пища несомненно утоляет аппетит, но так уж сложилось, что в то время меня преследовал голод иного рода.       ― Например? ― взглядом исподлобья вольно блуждаю по полкам, ментально уже прикоснувшись к половине упакованных в глянец вещиц. Бóльшая часть скудно освещенного барахла в подарочных упаковках, даже не распечатанных, ― как будто забытых, ― ассоциируется с витринами магазинов.       Красиво и дорого, как на показ. Вот только видимо не важное для самого владельца. То, что действительно дорого хозяину спрячут от чужих глаз, мне ли не знать?       ― Твой вопрос…― тянет недолго, и я уже без должного удивления обнаруживаю, что терпеливо жду продолжения, предвкушая что-то интересное. Что-то, что не будет совпадать с установленной окружающими моделью поведения с такими, как я. ― Некоторые люди имеют достаточно интересный защитный рефлекс ― проецировать своё состояние дискомфорта на другого человека, таким образом они ментально «закрываются» от неприятных ощущений. Очевидно, плохое освещение не позволяет тебе полностью видеть пространство комнаты, я бы сказал, что тебя это стесняет, но здесь ошибка в терминологии, ― головой ведет в сторону, ненадолго задумываясь, а я подмечаю, что, когда начинает говорить, очень редко прерывается на паузы. Говор у него мерный, плавно выстроенный, будто сразу озвучивает то, что приходит на ум, не тратя время на переформулировку, в намерении что-то скрыть или приукрасить.       Говорит, что думает, возможно просто предполагает и…       Не ошибается ни разу.       ― Так что скорее всего ты чувствуешь нервозность. Понятия эти почти одинаковы, однако имеют различный эмоциональный окрас: стеснение обычно сковывает человека и подавляет, а нервность ― распаляет, заставляет концентрировать внимание, однако очень часто… не на нужных вещах. Я понимаю твоё напряжение, но, уверяю, в данном случае оно неуместно. Это просто… посиделка. Но ты напряжен так, будто не знаешь что делать. Так обычно нервируют вещи, с которыми сталкиваешься впервые.       Оборачивается как раз в тот момент, чтобы заметить, как поднявшись со столешницы, откидываюсь на спинку стула, пальцами барабаня по обтягивающей колено ткани.       ― Тебе не нравится эта тема, ― глаза прикрывает будто даже смущенно, в полуулыбке исказив бледные губы.       С подобным довольством люди обычно получают комплименты.       ― Может, мне не нравишься ты? ― слишком быстро, с явной оборонительной нотой. Мне определённо нужен перерыв, я не готов к этой баталии. Ошибка за ошибкой ― это заставляет недовольство мимическими кривыми проступить у бровей, исказить линию рта. И ошибиться вновь.       Я не готов к этому.       Ещё никто не пытался залезть мне под кожу, вскрыть рёберный каркас с энтузиазмом Джека Потрошителя. Никто никогда не пытался изучить, понять, почувствовать. Окружающие смотрели на внешность, слушали манеру речи — и уже знали, что именно я из себя представляю.       Поверхностное ведь не требует глубокого изучения, правда?       Как глупо.       Это все равно, что ставить диагноз через интернет. Безо всякого анализа и даже пресловутого рентгена, но благодаря отзывам и статистике, будучи глубоко уверенным в результате.       Ким Тэхён, только-только показавшийся слишком то ли доверчивым, то ли просто безразличным, чтобы хорошо разбираться в людях, вновь перекраивает в моем сознании более-менее выстроившийся образ.       Это раздражает.       Это интригует.       Хочется ещё. Хочется увидеть границы, прикоснуться к ним, проверить на прочность. Хочется разочароваться, понять, что пространство за ― лишь пустота. Уйти прочь, оставив безликое в прошлом.       И в то же время… как и любому воришке, хочется найти что-то ценное, что-то мастерски спрятанное.       И забрать себе.       ― Ты много врёшь, Чонгук, ― прозрачная склянка негромко соприкасается со столешницей, длинные пальцы продолжают держать округлые бока. Внутри сушеные ягоды, чайные листы, разглядываю темные плоды, насыщенные оттенки ― жду, когда продолжит.       Ведь не ошибается.       И с каждым точным попаданием в цель более желанней становится любая, даже малозначительная, оплошность.       Локоть на ребро спинки укладываю, киваю едва заметно, пристально всматриваясь в темные глаза, линию плеч, тонкие пальцы ― прямой стан, плавные жесты.       А что внутри? Болото, лава или завывающий ураган?       В глазах напротив то ли дикое сочетание: всего понемногу и еще море сверху, то ли искусно сфальсифицированное за что-то, топкое ничего.       Как трудно… Как интересно.       Бросаю:       ― Скажи еще что-нибудь, ― раззадорено, в попытке уличить промах и убедиться ― не знает, не понимает, просто действует по наитию, считывает реакции; здесь ― счастливая случайность, острый нюх ― не более. С этим бороться легче, пережить проще.       Догадки, маленькие догадки ― это не проблема, но когда они находя себе в спутники подтверждение ― над этим уже стоит задуматься.       ― Играешь в покер?       ― А я думал тебе по душе Морской бой, ― наигранно удивляюсь, отвечая кривой ухмылкой на сорвавшийся с чужих губ смешок, во взгляде напротив будто повышается градус: снег тает, проступают спрятанные извилистые тропы, там целые переплетения, в которых не заблудиться ― великое достижение.       И непонятно, что — корни деревьев, а что ― притаившиеся змеи.       ― Я за разнообразие, ― даже не пытается выкрутиться, медленно указательным ведет по нераспечатанной крышке. ― Однако мне больше нравится смотреть, но не на ход игры. На участников: что это за люди? Кому предназначено проиграть? ― повертев в руках склянку, наклоняет голову, ― взгляд скрывают мягкие волны светлой челки, прессованное стекло играет едва заметными бликами. Просить включить свет понятно, что бесполезно. Просить я и не стал бы. ― Покер, как бы банально это не прозвучало, как ни одна игра раскрывает все черты характера игрока, ― все его грани, ― за этим приятно наблюдать.       В этих словах столько увлечённости, какой-то искаженной страстности, что становится не по себе.       Я видел многих, кто был так же увлечён людьми, однако всё это желание и интерес были плотскими, примитивными. Будто что-то остаточное и недоразвитое от Человека Прямоходящего, что-то животное.       Здесь ― иное.       Того же уровня запал, но, тем не менее, диаметрально противоположное по своей сути.       ― Да ты вуайерист со стажем, ― вновь отбивает колкость низким смешком и отходит уже в другой угол, исчезая за моей спиной. Не оборачиваюсь, слушая, как мягко звенит фарфор; посуда в квартире Кан, отдается точно таким же мелодичным стуком.       Вспоминаю белые миниатюрные чашечки, пить из которых нужно по четыре подхода, по крайней мере мне, не привыкшему и не понимающему всей этой канители с милипиздрической посудой, предназначенной либо для детей, либо для их игрушек.       ― Я бы назвал это по-другому… в конце концов, существует столько понятий. Но каждый выбирает в меру своей испорченности. Я не осуждаю, ― тон под конец едва уловимо меняется, будто слаще становится, тягуче. Улыбается. Всем нутром чую, что улыбается.       Небольшая усмешка тянет уголки собственных губ, будто дернув оба конца за тонкие нити, и заметно отличается от привычной уже спазмированной косой, неровно пересекающей рот.       Отчётливо понимаю, что дразнится.       Но уже не как мутный тип, с расстройством и кинком на долгие и достаточно стрёмные обхаживания, а как какая-то кокетка, что мужчин знала не мало и теперь хорошо понимает кому какой подход нужен.       Мысленно передёргивает от подобного сравнения, но, глядя на него, других аналогов почему-то на ум не приходит.       В подобном я разбираюсь мало.       К счастью это или к прискорбию, пока не ясно.       ― Почему спрашиваешь? ― поворачиваюсь только корпусом, рука с ребра перетекает на спинку стула, проходясь по глянцевому покрытию. ― Опытом хочешь помериться?       Он может захотеть, вполне, а я не понимаю точно хочу ли этого сам. С другим не медлил бы и секунды, но Ким Тэхён…       Мне бы и в голову не пришло настолько акцентировать внимание на вопросах, заданных человеком, мне никогда не было интересно, что именно кого-то может волновать. Я разбирал образ: движения, мимику, слушал тональность голоса и никогда бы не обратил внимания на такую глупость как чьи-то тупые расспросы.       И сейчас почему-то возникает ощущение, что все эти годы я что-то упускал, что все мои понятия и принципы, вся информация, которую я получал извне и долго обрабатывал, могла быть не полной, испещрённой прорехами, возможно крохотными, возможно и совсем незначительными, но, чёрт возьми, от этого менее досадно что-то совсем не становится.       Еле слышно цыкаю, в попытке хоть как-то приуменьшить степень недовольства самим собой.       Запах ягод заметно возрастает, концентрируется и по ощущениям настолько сильно, будто сейчас преобразуется в жидкую форму, дождем накрапывая на пол. Этот кисло-пряный аромат зарождает лёгкие спазмы в пустом желудке; кадык дёргается под кожей, и проглоченная слюна скользит по гортани.       ― Скорее поделиться. По-дружески, ― чуть в сторону отодвигается, любезно предоставляя вид на процесс приготовления чая. Будто предугадывая все мои опасения и на этот счет тоже.       Недоверия к нему я не скрывал, но неужели мое напряжение от всей этой ситуации настолько очевидное?       Кан Сери бы скорее всего подумала, что я опять просто выпендриваюсь; другие, возможно, что зол.       Но Ким Тэхён.       Как он сказал?       »…имеет другой эмоциональный окрас»?       Откуда такая скрупулезная чуткость?       Откуда подобная одержимая увлеченность чужой психологией?       Кому вообще захочется копошиться в чужом дерьме?       Хмурюсь, ногтями коротко оцарапав гладкость спинки, вновь кисть поверх укладывая.       ― Я не твой друг, ― языком провожу по пересохшим губам, задевая тонкую корку, когда-то разошедшейся в стороны под чужими резцами плоти. Не отвожу взгляда от светлых пятен чужих рук, фарфоровые кружки проявляют искаженное отражение лампы и не дают усомниться в их объёме. То, что они больше тех жалких соусниц в квартире Кан не может не радовать.       ― В этом есть свои плюсы, ― кивает тут же, будто наперёд зная, что именно скажу, а потом оборачивается и идёт в мою сторону.       Эта чёткая уверенность, не напускная, спокойная, тихая, и между тем внушительная…       Она манит ― этого нельзя отрицать.       Лично я никогда не обращал особого внимания на людей; хватало знаний о степени их полезности, о количестве возможной прибыли или убытков.       Всю жизнь меня влекло к вещам; не к владельцам, но к имуществу.       В конце концов, если даже собственный родитель обращается с тобой хуже, чем с дворой псиной, которую каждый день, ради забавы, гоняет беспризорная шпана, что говорить о других, о чужих?       Так и вышло, что ещё в детском возрасте перестаёшь искать в людях что-то хорошее, что-то стоящее.       Постоянное разочарование пагубно влияет на здоровье.       Психическое.       В этом я тоже убедился тогда, когда еще пешим ходом под стол ходил.       Вот как получается, что дорогие украшения, техника, завязанная в тугие пачки денежная валюта вызывает восторг, чувство морального насыщения, возможно даже счастье.       Так и сформировывается, укрепляясь фундаментом незаинтересованность в других ― знакомых и не знакомых.       Однако. Наплевать на себя невозможно:       Мне было больно. Было иной раз обидно за себя так, что хотелось взреветь. Жалеть себя я мог часами, упиваясь и баюкая свою ненависть, свое разочарование ― всё это негативное, чёрное и гниющее. В колонии я мог выплескивать это на других, но до этого учреждения почти пятнадцать лет жизни.       Слишком мало для существования, но вполне достаточно чтобы выстроить характер и мировоззрение.       Привычки, причуды.       Но конечная ли это точка? Итоговая ли форма?       Потому что вдруг кажется, что нет.       Потому что вдруг кажется, что что-то меняется, как и сменилось окружение.       Потому что вдруг кто-то начинает вызывать чувства… другого эмоционального окраса.       Кружки опускаются на поверхность с негромким стуком, Ким Тэхён на стул напротив садится и вовсе бесшумно.       Как что-то не имеющее материальных истоков. Человеческих корней.       Прикрываю глаза, про себя усмехаясь. Нет, это уже слишком, пора остановиться.       Это же просто человек. Такой же циничный, хитровыдуманный врунишка, как все.       Как ты сам.       Подаюсь ближе, касаясь гладких боков, те обжигают сначала едва уловимым покалыванием, дискомфорт быстро нарастает, а когда достигает апогея, отнимаю пальцы. Чувствую, как ускорившийся от этого пульс гонит кровь по организму.       Он ― как все, ― эта мысль отчего-то кажется неправильной, ошибкой вписывается, отторгается сознанием, как заблуждение ― недостоверная информация.       Рукам до сих пор очень горячо.       Как ты сам, ― гладко оседает на языке, цитрусовым послевкусием.       Как ты сам ― это интересно.       ― Какие, например? ― бровью повожу, приподнимая подбородок, а во взгляде уже больше причастности, она и в голосе, согретая терпким напитком, горячими и вяжущими слогами: как-ты.       Пальцы едва заметно мажут по фарфору, мягко, но с наигранным трепетом, чай в окружности посуды пускает в воздух вместе с паром насыщенную кислую сладость. Взгляд Кима медленно скользит по моим рукам, но тут же обратно к лицу возвращается, молчит, а глаза наоборот, как и тогда, как и всегда, зовут, но тихо совсем, стоит моргнуть, как рассыплется мираж. Поэтому смотрю, не отводя своих ― в зрачках напротив горит огонь настольной лампы.       ― Объективность мышления.       Усмехаюсь шире, обнажая зубы, голос ниже на несколько октав, и чужая каряя окантовка последовательно темнее на несколько тонов:       ― О, твои дружки врут тебе?       ― …задабривают, ― чужая потемневшая окантовка вдруг ближе на несколько дюймов. Стол не такой уж большой ― вытянуть руку и коснуться пятнышка краски, что на другом конце шероховатой кляксой. Вытянуть руку и можно коснуться другой: холодной и узкой, окольцованной белоснежным рукавом.       Вытянуть руку и схватиться за чужой подбородок, слушая звук резко отъехавшего стула.       ― Не в этой жизни, сучонок… ― шиплю, сглатывая дрожащие буквы, потому что успел остановить почти в последний момент, потому что сейчас настолько близко, что в отражении напротив не свет от лампы, а моё собственное лицо, потому что чужое горячее от выпитого кипятка дыхание на полпути сталкивается с моим собственным. Задерживаю очередной шумный выдох, сжимая пальцами гладкость нижней челюсти, отвожу дальше от себя. Тэхён прикрывает глаза медленно, но распахивает за долю секунды, отсюда четко слышно, как глубоко вдыхает и покорно откидывается обратно на стул, когда разжимаю пальцы на остром подбородке. Покорно настолько, будто не он только что, видимо, в желании сделать из меня косплеера Немезиса₁, вдруг резко подался вперёд.       ― Жаль, ― только и говорит, будто не его точно змеёныша поймали за голову, не дав ядовитым клыкам достигнуть намеченной цели. Смотрит прямо и бесстыдно, проводя языком по губам, задерживаясь на нижней, с левой стороны, там, где у меня ещё вчера кровила ранка, этот жест заставляет что-то внутри содрогнувшись, замереть. ― У тебя пусанский акцент.       Сдерживаюсь от того, чтобы послать его. Улыбаюсь, жёстко и неестественно, так всегда, когда не знаю, как отреагировать.       ― И ты хотел убедиться в этом, забравшись в мой рот? Думаешь, во второй раз я так легко…       ― В прошлый раз вышло не очень. Согласен, ― серьёзно кивает с задумчивым лицом, и я от такого поведения впадаю в осадок. Чай забыт, кружка почти полная, что с моей стороны, что с его.       Его… Этого…       ― «Не очень»? ― копирую саркастично, задыхаясь от непонятного рода возбуждения, возмущения, почти что… будто от смущения. ― Ты укусил меня, кретин. Укусил. Кто так делает?       С незнакомцами, блять.       Ты не знаешь меня, а я тебя. Я понятия не имею, где ты живёшь, есть ли у тебя брат или мелкая пиздючка-сестра, какой у тебя, блять, зодиакальный знак, но помню, как ощущаются твои губы на моих, прикус твоих зубов и чуть более туповатый правый резец.       Это не нормально.       И мне ни на кой чёрт не сдалась эта информация, но, в отличие от другого, что я забываю за ненадобностью, от этого фантома отделаться почему-то не получается.       ― Ты говоришь так, будто укус ― это ножевое, ― явно забавляясь, пасует обратно Тэхён, чуть поводит головой, наклоняя ту набок. Под кожей явственней вырисовываются контуры мышц, мерно пульсирующая рельефная артерия уходит вниз, скрывается за мягкой тканью воротника.       А я, уже было открывший рот, тут же затихаю. Понимаю, что пропустил этот пас.       Замираю взглядом на уровне чужого кадыка и осознаю:       Когда синяки и переломы становятся обыденностью, кажется, что удивить уже и не чем. Кажется, что хуже только колото-режущее. Хуже только кислота или разрывная граната. А потом происходит то, на что организм реагирует как на что-то из вышеперечисленного, потому что чуждо и неизведанно.       Потому что несёт за собой эмоции и ощущение такие же странные и непонятные.       Неведомое ранее, оно пугает.       Это дискомфортно и хлопотно ― это должно раздражать.       И оно с этим прекрасно справляется.       ― Этого больше не повторится, ― когда отмираю, тут же припечатываю тоном, взглядом, медленно встав со стула. Нахожу пальцами лямку сумки, сдергивая ту со спинки, хватит чаепитий, хватит этого… всего. Этих глаз, этих губ ― хочется сосредоточиться на первом, уловить больше, но теперь не получается, не после этих разговоров.       ― Хорошо. Ты прав… Я больше не буду пытаться поцеловать тебя, ― раздается за спиной, когда дохожу до двери. Как следует прочувствовать эту счастливую весть я, однако, не успеваю, потому что тут же резюмирует. ― Ты сам ко мне придешь.       Обхватываю крепче холодящую ладонь ручку, но не спешу тянуть на себя. Произношу тихо и вкрадчиво, предупреждающе, внутренне недоумевая.       ― Что ты сказал? ― в это не верится настолько сильно, что я даже не могу разозлиться, забываю нахмуриться, брови наоборот летят высоко вверх, прячась под челкой.       Жаль только, у меня такой финт не проканает.       Потому что, блять, это же просто смешно.       ― Ты, Чонгук. В следующий раз ты меня поцелуешь, вот что я сказал. Подойди ближе, если ты вновь не расслышал…       Но нет, это не смешно. Потому что никто даже не пытается пошутить.

***

      В квартире Кан Сери к моему приходу пусто. Но что прибедняться, даже когда хозяйка находится дома, место это выглядит все таким же одичавшим в серо-хромированном пространстве.       На часах почти шесть, в шторке оповещений высвечивается несколько непрочитанных. Выдыхаю устало зарываясь пятерней в волосы, пока иду к комнате, снимаю с себя барсетку, скидывая ту на застеленную постель и открываю LINE. После такого мозговымараживающего дня лезть в это приложение хочется меньше всего, но черт возьми: Хэвон, тесты. Экзамены, зачеты. Хэвон.       И кучка его записочек.       На иконке высвечивается «11».       Семь новых сообщений и четыре пропущенных.       Такого у меня еще не было.       Присаживаюсь на кровать, массируя виски жесткими костяшками свободой руки, голова гудит кучей мыслей и чужих фраз, над которыми задумываться сейчас ― мазохизм в чистом виде.       Насиловать свой мозг совершенно не хочется, тем более, я уверен, что в этом деле лучше всех справится тётушка, которая может пожаловать как через целый час, так и спустя пару мгновений.       Сейчас, единственное, что хочется так это лечь пластом и отключиться хотя бы минут на двадцать.       Хочется, очень хочется, а потом я открываю диалог с Хэвоном и читаю чужие сообщения.       С первым же: «Чонгук, пожалуйста, приходи», отливом уносит подальше всякую сонливость.       А дальше еще поинтереснее:       «Чонгук, где ты?»       «Пожалуйста подойди к раздевалкам»       «Чонгук пожалуйста пожалуйста»       «они снаружи стоят»       «помоги чонгук»       «ты же обещал пожалуйста приходи пожалуйста»       Последнее сообщение было отправлено больше часа назад.       Последнее «пожалуйста приходи», «пожалуйста».       Хэвон с тех пор в сеть не заходил.       Надеждами я обычно не питаюсь, а потому довольно четко осознаю, ощущаю, Хэвон своей расправы вряд ли избежал. Вряд ли убежал.       Дурак же, что с него взять.       Мышку снова поймали, какая жалость.       Бегаю взглядом по сообщениям, будто печатные буквы хранят в себе тайны бытия.       Не таят, нихера.       А потом слышу, как коротко пиликает кодовый замок, открывается входная дверь.       Вздыхаю, сдерживая разочарованный поток брани.       Чёрт, прилечь ведь так и не успел. Даже на минуту.       Ну спасибо тебе, Ю Хэвон…