Бедность-Элита

      Когда только-только присматриваешься к человеку, его образ непроизвольно впитывается через призму собственного восприятия, перекраивая чужие принципы, помыслы, под более понятные и близкие самому себе. Под привычные, знакомые стандарты и установки, так ведь гораздо легче воспринимать нового человека. Смотреть и слышать его, подравнивая чужую индивидуальность под высеченный собственной психологической культурой, канон.       А потом, когда мозаика не подходит, выпирает острым углом, в форму не помещается, ― сколько ни толкай ― только собственная рама трещиной идёт, не выдерживает, ― остаётся только негодовать. И разочаровываться.       Потому что: а как же так?       Я ведь надеялся.       Ждал. Верил.       Думал подойдёшь. Мне и ко мне.       Однако.       Cook:       «Ты действительно думал, что приду? Ждал меня и потому не убежал?»       Глупо.       А ведь я не просил доверять мне.       Но так хочется, что в итоге прыгаешь, раскрывая ребра, открывая чрево на распашку любому, кто проявит хоть какое-то снисхождение, участие к одинокому ребёнку.       Да, Ю Хэвон?       Выброшенная к скалам глупая рыбка.       Кан Сери, как и обычно, высаживает за пару остановок, кидает в мою сторону полностью безынтересный взгляд и предостерегающее «не попадайся мне на глаза» ― и это первое, что сказала мне тётушка за последние двенадцать часов.       И теперь, судя по всему, это было её ко мне единственное требование.       Не попадаться, не показывать ей как я, раз за разом, нарушаю школьные правила, а потом оттуда же с фанфарами и конфетти вылетаю.       Не хочет эта женщина видеть ни меня, ни моего полного провала в роли социально адаптированного, не привлечённого ранее к уголовной ответственности, гражданина и добропорядочного школьника.       И, серьёзно, это то что она обдумывала всю ночь? Сжимая и расслабляя челюсти, это гложило её всю дорогу?       Это должно было меня хоть сколько-нибудь удивить?       К подобному типу отношения стрелка на её радаре неумолимо продвигалась уже давно, оставалось лишь гадать насколько быстро она приблизится к конечной точке, встанет неумолимым итогом.       Человека, который видел твою суть, который знает из какого дерьма ты вышел и соткан трудно умолить благими намерениями и послушанием, ― он всё равно будет прекрасно знать и помнить на что именно ты способен.       Может потому покорностью перед Кан Сери я так и не захотел отличиться, прекрасно осознавая ― её это не проймет. Не вспыхнет во взгляде добрый огонёк, а заточенное под суровость выражение лица не примет округлую форму и типичные черты любящей мамашки.       Кан Сери карьеристка, каких поискать. Однако, думается мне, не из тех она, кто идёт по чужим головам себе во благо.       Нет.       Она откинет в сторону всё за своей собственной спиной, скинет лишний балласт, если понадобится кожу с себя сдерёт, чтоб легче было и пойдет зубами цепляться за социальные ступени.       Таких не сбросить, потому что ухватиться не за что, поймать, сжать в пальцах нечего. У тех, кто прошлое бросает внизу, на самом дне, в распоряжении только лишь будущее. У них корней, прочно вросших в родную землю нет, ничто не держит, не задержит. И конечно не поддержит тоже.       Я подобных ранее уже встречал, ― отстранённо думаю, глядя на скрывающийся за поворотом металлический панцирь с известным лого, ― жизнь в достатке, в красивом доме, с красивыми вещами. Машины, дачи, встречи за дубовыми столами и кипой бумаг. Позади, слева и над головой только валюта, облаченная в десятки тысяч образов. Ни вчера, ни сегодня, только бесконечное завтра.       У таких нет ни мечтаний, ни достижений, лишь постоянные планы.       Словно в игре: от старта до финиша, по кривой в которую выстраиваются хаотично на дороге монеты, призовые деньги.       За спиной Кан половина отрезка, квартира в одном из самых элитных кварталов, мать-фанатичка, забившая на детей, высокий пост в престижной школе для отпрысков миллионщиков и в довесок призрак мёртвого брата. Очевидно, в виде меня.       Но стоит отдать должное памяти отца: она хотя бы попробовала.       Пришла, когда с моего первого и последнего звонка ей прошло два года, бросила взгляд, промозглое «будешь жить у меня» и бумагу с выцарапанным, видимо, против воли адресом своего дома.       Иной бы подумал: сожалеет, раскаивается. Ошибки пытается исправить.       Но сколько не меняй фамилию, от родства не так просто отделаться, кровь не перебьёт ни одна печать, даже самая дорогостоящая. Кому как не мне знать, что семейство Чон ― те ещё лицемеры, алчность и эгоизм хромосомами вплетается в кровь, таково наше единственное наследие.       Передающийся из поколения в поколение индивидуальный ген.       Кому как не мне знать: не раскаивается, не сожалеет. Лишь хотела убедиться, что не зря тогда так и не ответила на звонок, не зря проигнорировала. И ведь права была, но в конце концов всё-таки ошиблась. Пришла ко мне, когда стала не нужна. Пришла, протянула свою костлявую руку, когда необходимость в ней пропала.       И это, видимо, тоже наша семейная особенность ― существовать, когда в тебе нет смысла.

***

      «Меня от вас тошнит», ― эта мысль отсчитывает вот уже двадцать третью минуту своего существования и, словно, качаясь на качелях, то взлетает вверх, упираясь ногами прямо в подкорку моего мозга, стоит только Ким Намджуну вновь бросить в мою сторону полный заботы и опасений отблеск очков, то вниз срывается, к животу, вместе с отведенным, наконец, взором, туда где медленно зарождается весь негатив, приобретающий сначала консистенцию желчи, а после яда.       Я, пожалуй, на всю жизнь запомню, что в пятницу первым уроком у нас стоит классный час и больше никогда не приду в этот кабинет без крайней необходимости. Например, угрозы отчислением. Или убийством.       Ким Намджун, видимо, решивший, что отвечает не только за наше образование и подкованность в корейской грамотности, но и психическое состояние в принципе, решил устроить эдакую дружескую посиделку в формате учебной деятельности, на уровне подготовительного класса. И это, кстати объясняет тот факт, что из двадцати человек, к началу урока собралась только половина группы. Если бы я знал, что меня ждут самые длинные сорок пять минут в моей жизни, во время которых в голове будут планомерно лопаться сосуды, ноги бы моей не было на территории этой школы.       Я знал, что в таких фантастических оленях, как Ким Намджун, просто обязано скрываться какое-нибудь отнюдь не иллюзорное дерьмо, но, как оказалось, даже близко не мог вообразить их сказочные масштабы.       Глядя на выстроенные в круг стулья в центре кабинета, только-только войдя в класс и ненадолго подвиснув, пытаясь за этот короткий промежуток времени принять и свыкнуться с ситуацией, мне вдруг захотелось зареветь. Навзрыд.       Без шуток.       Мне бы и в голову не пришло, что самая худшая психологическая пытка может происходить в окружении евроремонта. И в тот момент, когда на мне надеты брюки. Серьёзно, ни одна тварь не посмеет издеваться надо мной, когда я в ебучих брюках. Это уже перебор.       ― Я с детства люблю петь, моя учительница по вокалу говорит, что у меня есть все шансы в будущем стать айдолом…       ―… бисероплетение развивает моторику…       ―… экономика никогда не стоит на месте, вот мой отец…       «Кроссы пыльные», ― пассивно отмечаю, вытягивая ноги, заведённые под стул, пытаясь припомнить где умудрился их запачкать, если только утром по привычке вычищал их щёточкой. Взгляд ниже, отмечая, что даже пол кажется чище, чем собственная подошва. Здесь наверняка каждый угол стерильнее, чем в больнице. По крайней мере, провинциальной. Хочется надеяться, что в городских дела обстоят лучше, хотя, как же иначе.       Интересно, в этой школе собственный персонал или они пользуются услугами клининговой компании? Сейчас подобное вроде как выгодно, да и модно.       Наверняка уборщицам здесь платят немало.       ―… лично я считаю, что манхва не является искусством…       А иначе стал бы кто так стараться и корпеть вычищая пыль из прорех в плиточной кладке?       Белоснежные оконные рамы, чистый подоконник, отдающие блеском стеллажи, безупречные ряды книг: девять пособий, двадцать учебников, семь словарей, художественная и научная литература, разделенная горшком с каким-то миниатюрным кактусом, толи искусственным, толи просто красивым и ухоженным.       Оглядываюсь кругом, будто впервые попав в это помещение.       Только сейчас замечаю, что здесь так много кактусов. Они разбросаны по кабинету, как яркие ёлочные игрушки на ёлке, но больше их у стеллажа, обрамляющих в цвет скучные книжные корешки.       Цветки их мелкие, но такие пёстрые, и это отчего-то ощущается так по-намджуновски, что кажется, не класс, а какой-то кусок интерьера, позаимствованный из дома этого мужчины.       ― Чонгук, ты с нами? ― заискивающая улыбка с подтоном неуверенности, щенячий взгляд и детская открытость.       Вот тебе и педагог. Да его самого ещё годами воспитывать и взращивать. Кто его такого из-под мамкиной юбки вытащил? Рановато!       Киваю, с небольшой заминкой.       К величайшему прискорбию, с вами. Хотя была бы моя воля, то я бы давно преобразовался в газообразное вещество и вылетел через форточку.       Хотя, конечно, при возможности, можно было бы обойтись даже без столь сложной трансформации.       В последний раз скользнув по полкам, по книгам, по потолку и двадцать второму измерению в межпространственной дыре, перевожу взгляд на Ким Намджуна, что прилежно, сложив ручки на коленках, ждёт ответа.       Не трудно представить, каким он был в школьные годы. И эти его ямочки…       ― Ты с нами? ― повторяет мужчина, очевидно решив, что я его не услышал. Очевидно решив, что я не заинтересован в трёпе своих одноклассников. Очевидно и, кто бы мог подумать, верно.       Но подтверждать это я естественно не собираюсь.       ― Ну конечно, ― вновь киваю, так, для довеска, честно глядя на препода, что в кругу из тел устроился ровно напротив меня. Какой-то кружок анонимных неудачников. ― Кстати, ― на этом моменте оживляюсь, будто вспомнив о чём-то важном, о чём-то хоть сколько-нибудь интересном, чуть в ладоши от мнимого энтузиазма не хлопая, ― мы тут рассказываем о своих хобби… и увлечениях, ― повожу рукой в сторону предыдущих «ораторов», сил нет даже смотреть на этих идиотов, ― а что насчёт вас? Я заметил, здесь много современных произведений, хотя всегда считал, что литературоведы отдают предпочтение классике…       Что, разумеется, полная ложь. Может быть в моей жизни и были моменты, когда я забивал голову и мысли всякой хернёй, но даже в те времена у меня бы мозгов не хватило задумываться над тем, что там может нравиться преподавателям и на какие книжонки они дрочат.       Тупо решил выехать на стереотипе, что старшее поколение, а в особенности педагоги, отдают дань мировой литературе, а тут такой вот разрывающий всякие шаблоны своими аляповатыми кактусами и псевдонимами современных писателей Ким Намджун.       Стараюсь улыбнуться менее коряво, приподнимая брови, чуть наклоняя голову. Живая мимика, сопровождение слов жестами ― всё это говорит об искренности, здесь главное не переборщить.       Ким Намджун, до этого всё глядевший на меня, как новичок-сапёр на заминированную бомбу, готовую взорваться от малейшего неаккуратного движения, впервые заметно расслабляется, улыбается мне так же лучисто, как и каждому другому имбецилу в этом круге, решившему поведать о себе и своих пристрастиях. Но смотрит так, будто рассказал не то, что с трёх лет умею играть на пианино или научился срать золотыми слитками, а так, будто свое чрево больное, хрупкое перед ним наизнанку вывернул, доверившись.       От этого взгляда немного сбиваюсь с образа, со своего подхалимского настроя, когда невольно плечом повожу, пытаясь стряхнуть с себя, вдруг навалившееся тяжёлое, но теплое, согревающее — непривычное.       ― Ох… ты заметил, правда? Я действительно…       Бровь тоже заметно пляшет в верх, и пока Ким Намджун окидывает присутствующих каким-то трепетным взором, успеваю стереть это растерянное, вопросительное выражение. Отчего-то чувствуя себя человеком, получившим незаслуженную награду и теперь просто не понимающим куда ее деть, что с ней делать и как вообще подобное могло произойти.       ―…славная классика… Верхушка духовной возвышенности, она всегда была моей слабостью. Каждая книга не просто история ― памятник искусства. Маятник, не позволяющий нам потерять наше прошлое, разорвать связь с нашими истоками… ― он ненадолго глаза прикрывает, будто отдаваясь то ли ощущениям, то ли впечатлениям каким-то внутренним. ― Я думаю, ни один человек не может остаться равнодушным к тем произведениям, что показывают нам иную сторону великого человеческого сознания, отличную, но не менее выдающуюся от той, что на протяжении многих веков скрупулёзно сформировывала для нас науку. Однако…       Улыбается свободнее, ямочки на щеках выделяются глубже буквально с каждым воспроизведённым словом. И в нём все заметнее проявляется то, что плескалось где-то внутри, в глубине, отсвечивая изредка горячими всполохами. Сейчас это нечто всплывает все выше, ярче и чётче во взгляде блистает.       Не пойму только что.       Смотрю пристально, буквально вижу это крохотное, но такое внушительное в глазах напротив, ощущаю его вес, жар, но не могу разобрать на составные, определить природу, суть.       ―… современная литература, что так популярна среди вас. Как её игнорировать, как не заинтересоваться, если она вас так влечет? Я хочу понять, что может вам понравиться, что вас отторгает. Эти книги на полках… их советуют мне мои ученики. Я прочёл каждую, ― он вновь оглядывает нас по кругу, словно мы не на уроке, который многие решили прогулять, а за столом, в узком семейном кругу. ― Вы ― новое поколение, которое, как не пытайся, что не говори и не делай, но духовно взращивается самостоятельно. На данный момент вы имеете то, чего раньше люди были лишены, ― информационную свободу, открытый доступ ко всему, что может завлечь. Ох уж эта глобальная интернет-паутина… Вас можно приучить читать, смотреть или делать то, что покажется взрослым достойным или полезным. Но истинный порядок вещей таков, что в конечном счете, вы сами выбираете свои увлечения, строите свои желания. Вы в первую очередь будете искать то, что интересно вам, а не вашим родителям. Не проигнорируете то, что советуют взрослые, но в итоге будете находить увлечения, исходя из собственных пристрастий и вкусов. И в этом будет ваша истинность… Знаете поговорку?       «Расскажи мне свою любимую историю, и я поведаю тебе кто ты…»       Расскажи мне о себе сам и я построю для тебя индивидуальную рамку, выверенную лично под твой образ, впишу в неё все твои сколы и изъяны ― она станет неповторимой.       Глаза Ким Намджуна, все его выражение, голос, слова, ― никогда не встречал ранее подобного обезоруживающего сочетания.       Как можно так смотреть? Так говорить? Мы что на смертном одре? Он узнал, что завтра конец света и решил пооткровенничать?       Не понимаю его, в который раз абсолютно не понимаю.       Возможно, в этот раз просчитались не только в отношении меня, но и я сам заимел привычку судить поверхностно?       В любом случае, до недавнего момента настолько сильно меня это не задевало.       Возможно, политика Тэхёна копошиться в человечине не настолько бесполезна?       По крайней мере, с таким рвением изучать тонкости чужой духовной организации я бы, наверное, не сидел сейчас настолько обескураженный Ким Намджуном.

***

      В коридорах людей заметно прибавляется, кто-то из учителей открывает нараспашку закрытые на ночь окна, отодвигает жалюзи, дёргая за тонкую цепочку. Вокруг шум, но это не тот гвалт, к которому я привык, он не похож, на тот, что был в стенах моей прежней школы и уж тем более не тянет на звуки, что бродили по этажам и не отопляемым помещениям колонии.       Но, в то же время, есть здесь что-то схожее. Оно плавает в воздухе, отдаётся эхом в стуке шагов и хоре голосов, прячется в тенях стендов, отражении плазменных мониторов, бликом отсвечивает в начищенных потолочных плитах.       Это что-то, не имеющее единого образа, физического воплощения.       Но оно было в старом здании с хлипкими дверями и ветхими партами, пыльными надтреснутыми окнами и длинной жесткой указкой; было и в разделённом на корпуса комплексе: в небольших прорезях стекол, покрытых паутиной и решетками, ржавчиной и кровью, царапинами и грязными отметинами ― оно шлейфом чего-то уже почти что родного, но настолько осточертевшего, витает в здешнем кислороде, что хочется выйти в ближайшее открытое окно.       Ненавижу это.       Учебное. Исправительное.       Хэвон не появляется и во время второго урока, что невольно заставляет обернуться назад, к классу: лица у них невыразительные, каждый думает о чем-то своём и не особо заинтересован в других, а всё потому что те недотёпы–рэкетмены, что, по-видимому, главная движущая сила этих амёб, до сих пор не заявились. Только лишь паучиха с опозданием приходит на урок, кланяется и спешно проходит к своему месту.       Спешно, оттого что боится не успеть записать в свою гламурную тетрадку новую тему?       Или…       Где же её друзья? Если вчера они поймали и съели мышь, разве сегодня не должны сытые наслаждаться триумфом?       На шестнадцатой минуте урока, нахожу себя за разглядыванием пустующей парты у окна, кто-то проходит мимо, вызванный к доске ― это мельтешение обращает на себя внимание, вырывает из мыслей. Однако через пару мгновений осознаю, что, в общем-то, и не думал-то ни о чем, а просто смотрел на пустую парту, стул и ветви деревьев с какими-то плодами, что обычно закрывала собою пухлая фигура. Которую постоянно дёргали сзади глумливым шепотом чуть ли не на ухо.       Но первый ряд почти полностью пуст.       И почему мне кажется, что вчера, пока я был у Ким Тэхёна, вне стен его тёмной лощины происходило что-то покрупнее избиения маленького ботаника?       Моё единственное, отправленное ему сообщение, так и осталось висеть непрочитанным, ― он пока не выходил в онлайн. Если бы это происходило в колонии, я бы, возможно, и озаботился его пропажей, после нескольких посланных сигналов SOS, но мы в школе, а он просто глупый безобидный мальчик ― с ним не могло случиться что-то серьёзное.       Дуракам вообще в этом плане парадоксально везет. Это умным быть плохо, а идиотов судьба любит.       Когда преподаватель уходит в лаборантскую, захлопывая за собой дверь, позади, очевидно не вытерпев, тут же раздаётся полное наглости и бесстрашия, и, честное слово, лучше бы она так во время опроса охотно рот открывала.       ― Где твой друг, Чон Чонгук? Разве нищеёбы не должны держаться вместе? ― класс на удивление не вторит ей как обычно, за спиной после её реплики тишина, полная ожидания.       ― Так что же ты от своего стада отбилась, козочка? ― механически выписываю в тетрадь всё, что начертано на доске довольно корявистым почерком, без какой-либо надежды разобраться хоть в чем-то, но по крайней мере создавая видимость активной умственной деятельности, хоть какой-то продуктивности.       ― Повтори?       На уроке до сих пор не появилось никого из компании задир–заводил, да и кажется мне, подобно Бон Ёнхи, они, извинившись за опоздание сегодня вряд ли явятся. А я предчувствию обычно привык доверять. Староста, как и полагается человеку с привилегиями, так же прилежно пропускает занятия, шляясь по каким-то ахиренно важным делам. Если бы он не отсутствовал почти постоянно, я бы счёл это подозрительным, но, боюсь, подозрительнее, чем сейчас уже некуда.       ― Я что, похож на магнитофон? ― откладывая ручку в сторону, оборачиваюсь через плечо, и, перед тем как в кабинет вновь заходит учитель с каким-то прибором непонятного происхождения и назначения, успеваю заметить на лице Бон довольно странное выражение.       Странное, непривычное. Очень интересное.       Настолько что на перемене ловлю её за локоть, останавливая. Не хваткой, но вопросом.       ― Ты ведь сама не знаешь где они? ― бросаю в спину, когда выходит из кабинета и, не переставая крепко сжимать лямку сумки, спешным шагом направляется в сторону лестницы, кренясь к пролету, что ведет наверх. Останавливается так же резко, как до этого шагала, громко вбивая каблуки в пол. Раньше она всегда ступала тихо, умудряясь даже ко мне подойти бесшумно.       Оборачивается, взмахивая хвостом и наклеенными веерами на веках, — эти штуки снимаются неоперабельно? — и с почти дикой готовностью рвать на части подходит ко мне, но останавливается в паре шагов.       ― Ты ведь что-то знаешь? Тебя вчера не было на последних занятиях, где ты был? ― шипит, кривится, но голос предусмотрительно не повышает, перемена и мы стоим у стены, чтобы не мешать потоку учеников свободно циркулировать по зданию. Рядом горшок с каким-то растением, что доходит мне почти до плеча. Ютится себе в углу у лестницы с листьями такими длинными, гладкими ― ту же решаю, что просто не могу не потрогать.       ― Ты бы так за своими дружками следила, может и не потеряла бы, ― перебирая в пальцах какое-то подобие гигантского алое смотрю на нее поверх листвы.       На ней меньше тоналки, чем обычно, меньше бахвальства, только злая растерянность. Так обычно ведёт себя стая, потерявшая вожака. Они напуганы, рассержены. И совершенно не знают, что им делать.       Бон Ёнхи типичная ведомая. «Серая», готовая пойти на многое, чтобы поменять масть.       На многое, но не на всё. В этом ощутимая разница.       Она еще не потеряла страх, она опасается, нервничает. Она может остановиться, её не заносит как того же Кван Мину, чей пыл можно умерить только его же собственной болью.       Бон Ёнхи легко напугать и тем самым поставить на место, она поддается. Возможно потому что «Серая», а может оттого, что просто девушка, ― в этом разобраться сложновато, да и не особо хочется лезть в подобные дебри.       ― Кстати, ты сегодня плохо нанесла макияж, ― косится на меня с удивлением и ещё большей неприязнью, но и тревоги это в ее выражении не разбавляет, а когда открывает рот, чтобы, судя по знакомому взгляду, послать меня на пару с моим очень важным мнением, просто стучу пальцем по своему лбу, там, где под челкой прячутся лобные доли, там, где у Бон Ёнхи обычно плотный слой маскирующих средств.       А сейчас желтое пятно, бывшее когда-то очевидно темным и рельефным.       Чтобы синяк так посветлел должна была пройти хотя бы неделя. Ударом руки такую маленькую отметину не поставишь. Кожа очевидно не разошлась, открытой ссадины не было. Обычная гематома как от удара обо что-то твердое, не острое.       ― Кто-то толкнул, да? Неделю назад, максимум полторы, ― кидаю на вскидку, прищуриваясь, следя за реакцией. Она не заставляет ждать:       ― Да ты… ― замирает, затыкается резко, как барахлящее радио, и со скрежетом почти тут же выплёвывает, очевидно-таки подключившись к нужной станции: ― Какое тебе дело? Чего ты пристал ко мне?! ― прикрывает рукой весь свой лоб, да с таким стыдом, как если бы прятала оголившуюся грудь, смотрит со злостью. Шипит как кошка, еще чуть-чуть и глаза захочет выцарапать. ― Оставь меня в покое, не подходи ко мне!       На последних словах срывается и сипит, в голосе появляются плаксивые ноты. Прежде чем с губ слетит первый всхлип, она успевает развернуться и быстро вскочить вверх по лестнице.       И это на такой-то платформе.       Качаю головой, засовывая руки в карманы брюк, ещё чуть-чуть и от гладкости лепестков этого растения не останется и следа, примерно четверть я успел покоцать чуть отросшей ногтевой пластиной, прежде чем с трудом оставить, наконец, в покое несчастное алое. Или не алое.       Сейчас большая перемена — лучшее время пойти выяснять отношения, не отвлекаясь от учебы. На верхних этажах, как я понял, в основном и тусуются ВИПы, в принципе, причина по которой Бон так резво ускакала наверх мне понятна, к кому ещё бежать, когда не знаешь, что происходит. Конечно же она помчалась на поиски своего «Сокджина-оппы». Вот только почему такой взгляд?       Злость, унижение, неприятие ― это понятно, не всем понравится, когда их лица разукрашивают гематомами. Но откуда там столько обиды?       Такой чистой и сильной. Искренней.       Когда бьёт враг, обида неуместна, потому что можно дать сдачи, а не жалеть себя. После удара ты не посмотришь на неприятеля с видом побитой собаки, не шепнешь отчаянное «за что?»       Останавливаюсь у распахнутого окна, что, как оказалось, выходит на стадион, открывает вид на площадку и пристройку, в которой работают спортивные секции. А ещё бассейн. Круто.       В нашей школе ученики барахтались либо в грязных лужах, либо в туалетах. Причем хрен поймешь, где заразы можно подхватить больше.       Коридоры пустеют, многие вышли во двор, кто-то в буфет. Хэвон бы ринулся в библиотеку, к своим «бэст фрэнд», которые никогда не откажут в компании.       Хотя в последние дни он больше находился рядом со мной, чем в окружении своих потрепанных приятелей.       Со стороны поля разносится громкий свист, по стадиону бегает небольшая группа парней, гоняющая мяч. Удар ноги отпинывает его в сторону ворот, но тот рикошетит в обратную, ударяясь об перекладину. Тренер вновь дует в свисток. Это штраф. Наказание за просчёт.       Ах, верно… Внезапное озарение не заставляет себя долго ждать.       Бить должен был тот, от кого ожидаешь меньше всего, тогда и просыпается настолько яростная, искренняя обида.       Бон Ёнхи толкнул кто-то из своих же.       Неделю назад. Максимум полторы.       Вряд ли это был Кван Мину, слишком рьяно она за него вступалась, за него цеплялась. Кто-то из тех трёх бобиков тоже ― в их компании она определенно чувствовала себя в безопасности.       Мысли быстро сменяют друг друга отрывками воспоминаний, выстраиваясь в четкий ряд, микропикселями впаиваясь в ясность изображения.       Очередной свист, невольно манит взгляд к стадиону. На нём ещё вчера вся школа солдатиками выравнивалась перед директором и его, сокрушающей своей монотонностью, речью.       Чуть склоняюсь, упираясь локтями в широкий подоконник, губы тянет в стороны усмешкой.       Как же я это сразу–то не понял?       Джондаль.       Низенький, но такой бойкий Чхве Джондаль, что вновь явился на занятия только вчера, качающийся на своих коротких ножках, как кораблик на волнах. Знойное видение, появившееся на один лишь день и вновь исчезнувшее.       Грудь отчего–то распирает сильным довольством.       Потому что вот она — элита, золотая молодежь. Роскошь, элегантность, благородство.       Возвышенность.       Горло дерёт сухой смешок, прорываясь сквозь приоткрытые губы.       И этих детей таким, как я, всю жизнь ставили в пример. Их манерами и нравственностью унижали наши моральные ценности, их духовным богатством и значимостью для общества втаптывали в грязь нас, как личностей. Из года в год.       Смешно.       До слёз смешно. Смешно до смерти.       Мышцы губ уже побаливают от напряжения, но ухмылки это никак не убавляет.       Я был прав, когда подумал, что для боксерской груши Чхве Джондаль слишком колок, неудобен. Такого без собственных потерь ни за что не опустишь, а он-то даже, как оказалось, к «Опущенным» и не принадлежал никогда.       Что же, звери, борющиеся за добычу часто перегрызают друг другу глотки.

***

      Четвертый и пятый урок проходят с отсутствием еще одного ученика. Бон Ёнхи так и не появляется на занятиях, исчезает Фантомас, напоследок сверкнув разукрашенной далеко не своей косметичкой мордой.       Я чувствую, что всё больше погружаюсь в какие-то непонятные таинства этого Мадридского двора, когда преподаватель коротко оглядев присутствующих, начинает спокойно вести занятие.       Что за странная политика у этого заведения? Может пересилить себя и всё-таки прочесть школьный устав на двадцать печатных страниц? Вдруг это в порядке вещей?       На моей памяти только Ким Намджун в действительности интересовался каждым отсутствующим учеником.       Хэвон ещё, правда, писал мне во время моих прогулов, что меня спрашивал кто-то из учителей, что меня задолбало, но нисколько не удивило. Теперь кажется, что интерес моей неявки на урок вызван сугубо моим нынешним статусом новичка.       Здешние порядки… это видимо будет долго, муторно, заёбывающе, но без сомнений интересно.       В серпентариях вообще скучно не бывает.

***

      ― Сколько лет, говоришь, занимался? ― тянет задумчиво Йон Маншик. Смотрит оценивающе и разве что ус на палец не наматывает. Которого, конечно, нет, но представить это не трудно. С такой-то замудрённой рожей.       Вздыхаю, поднимаясь с мата:       ― Четыре года, ― если он ещё раз снова задаст этот же вопрос, я отвечу уже иначе.       ― Связки у тебя слабоваты… Были травмы? ― подходит к скамье, коротко скрипнув кроссовками при повороте, садится, книжонку свою записную в руках держит, засовывая ручку меж страниц.       ― Как и у всех, ― присаживаюсь рядом. После не особо удачного удара бальналь₁, некогда поврежденное сухожилие на стопе начинает ныть. Ну не люблю я при битье ногами выворачивать ударную стопу, поэтому и не особо практикую, поэтому и сейчас не очень-то хорошо и получилось. Что, конечно, досаждает.       ― Мм… Занимался ещё чем-то, да? ― бросаю взгляд из-под растрепавшейся челки, пытаясь выяснить степень его заинтересованности и уверенности. Конечно, тренер по боевым искусствам должен был узнать несколько подач из другой техники, едва ли присущей тхэквондо.       ― Ага, немного. Так, ― коротко пожав плечом, ― для разнообразия.       Молчит, а потом вновь блокнот открывает, что-то быстро записывая. Давлю желание, подглянуть, что он там строчит и только жду, поправив съехавший пояс формы.       ― Пацан, я в этой сфере уже тридцать лет варюсь… Ты же знаешь, в тхэквондо во время атак ноги используются гораздо чаще, чем руки, ― он отрывается от своей писанины, внимательно глядя мне в глаза. От былой рассеянности ни осталось и следа, лишь прямой строгий профессиональный взгляд–сканер. ― У тебя ноги бегуна… не тхэквондиста. Слишком жёсткие удары, нет чёткой выверенности. У человека, занимающегося тхэквондо четыре года беспрерывно, каждое движение будет намного, намного плавнее, ― он вдруг взмахивает руками, да так резко, что приходится отъехать подальше по скамье, в нежелании подставить рожу под удар при следующем рукоплескании. ― Они летают по матам, словно птицы, словно… обезьяны на ветках, сечёшь? А ты… у тебя виден большой перерыв. Но, тем не менее, тело не лишилось ловкости. Боевой ловкости, пацан. Такая вырабатывается у хорошего спортсмена, который не забрасывал тренировок. Поэтому я спрошу ещё раз, что бы мы сразу разобрались, что мне с тобой делать. Чем ещё ты занимался? ― бережно перекладывает свой блокнот с колен на скамью и, сцепив руки, впаивается в меня взглядом плохого полицейского: требовательно, жёстко, в готовности уличить в любой провинности и отдубасить во имя закона.       Детский сад…       Но говорю, как есть, упуская лишь несколько нестандартные места проведения этих занятий.       ― Ну, айкидо, брал пару уроков боевого самбо… Знаю несколько приёмов из джиу-джи…       ― Ага! ― перебивает, оборачиваясь ко мне всем корпусом, довольный, будто ему отменили все налоги. ― Я знал, парень! Ну видно же в тебе это… эта разноплановость. А я такое поощряю, да. Это полезно и гораздо интереснее. Тхэквондо так ограничено в приёмах, что даже жаль немного. Какой вид единоборств, а как мало простора для фантазии… Скупые приемы, маленькая раздача, ― на этих его словах приподнимаю бровь, не сдержав улыбки, что ж, тут я согласен. ― А вот… то же самбо: удары локтём, коленом, болевые захваты, броски, ― вздыхает глубоко и сразу же становится каким-то грустным, глаза задумчиво бегают по помещению, наверняка предаваясь воспоминаниям о былом, ― вот во времена моей молодости…       Бля…       Чуть поджимаю губы, скользнув пальцами по переносице, размазывая проступившее в выражении недовольство.       Чёрт, да пусть мужик говорит.       Слушать его не скучно, да и вообще такой к себе располагает. Простой, без пафоса и двойного дна, давно мне такого не хватало.       Йон Маншик разоряется еще минут пятнадцать, а я ловлю себя на очередной кривенькой, но вполне себе искренней улыбочке, когда он рассказывает, как пару лет назад пришёл сюда работать и долго не мог приспособиться к сенсорному смесителю в буфете.       ― Так, ― показав мой личный шкафчик, куда я укладываю снятую форму, говорит, прижимая к груди прямое продолжение своей правой руки ― квадрат кожаного блокнота, ― ключи тебе дам, будешь приходить вне тренировок, отрабатывать удары ногой.       ― Ключи от зала? ― я обычно не привык переспрашивать, но тут просто не осталось выбора. ― Вот так просто?       ― Ну, а что? Ты ж у нас стипендиат, к тебе доверие автоматом. Тем более… боевым самбо, говоришь, занимался? ― и вновь взгляд в никуда направляет. ― Это похвально, это я уважаю… а то нынешней молодёжи сейчас фехтование да скачки на лошадях подавай. Вот куда им эти рапиры сдались? Они ж сами как рапиры, видал? Тонкие, хрупкие, того и гляди надвое переломятся. Им бы самообороне учиться, тело тренировать, так нет: морду прикроют да колют друг друга этими зубочистками, тьфу…       Хмыкаю, но после, не сдержавшись, таки выдаю смешок.       Забавный мужик.

***

      Коридоры пустые. Преподаватели, насколько я понял, уходят сразу после последнего урока. Ученики расползаются по кружкам, но время дополнительных занятий ещё не закончилось, Йон Маншик отпустил меня пораньше. Видимо, потому что и сам поскорее хотел отсюда смыться.       Окна по-прежнему настежь; их, наверное, каждый раз закрывает охранник. Или уборщица.       Или кто остаётся здесь допоздна и каждый раз захлопывает окна, шатаясь по всему зданию?       Честно говоря, не особо интересно, но не думать не получается.       В голове обязательно должно хоть что-то обрабатываться.       Хоть что-то, чтобы не думать о…       Звук входящего сообщения сбивает с мысли, слишком резкий и громкий в тишине коридора. Достаю из кармана отсвечивающий индикатором мобильник.       …чтобы не думать о всяком раздражающем и не понятном.       Потому что именно в такие вещи порой хочется влезть по самую голову.       Останавливаю шаг, когда вижу, что новые сообщения иконкой всплывают над именем Хэвона и сразу же открываю чат.       Неужели реабилитировался? Наконец-то, а то достал уже.       Xvony:       Чонгук       Чон Чонгук       Ты груб не только со мной, а?       Недоумённо хмурюсь, пытаясь понять, как сильно его должно быть били по голове. На миг и вправду жаль его становится. На миг, в пару секунд, за которые успеваю понять, что здесь что-то не то. В строках непривычное, чужое, но одновременно что-то очень знакомое чувствуется.       Над никнеймом горит зеленое «онлайн», над моим то же, каждое сообщение обозначается как прочитанное, а затем в диалоговом окне вновь всплывают друг за другом новые:       Xvony:       Это радует.       Такие как ты манят.       Наверное, потому что постоянно отталкивают.       Хмурюсь сильнее, ощущая, как надбровные дуги чуть ли поверх глаз не наваливаются, когда, наконец, доходит. Медленно, но неизбежно, как лавина.       Потому что это уже слишком.       Как так вообще могло обернуться, это что, какой-то заговор?       Cook:       Ким Тэхён       Не спрашиваю, ведь и так понятно.       Кто ещё такое мне может написать.       Кто вообще такое может написать.       Лично я не знаю, даже предположить трудно. Было, черт возьми.       Отхожу к стене, полностью прервав шаг, вместо этого двумя руками берусь за телефон, печатая сообщение. Быстрота набора символов по-прежнему оставляет желать лучшего, поэтому пишу коротко. Хотя сказать, конечно, хочется многое…       Cook:       Откуда у тебя его телефон?       Ответ приходит почти сразу же, говнюк быстро печатает и явно не зависает с пальцем над сенсором, ища нужный символ или вбив не тот.       Xvony:       Нашёл       Во время прогулки. Думал, сломан, но, как оказалось, нет. Хотел найти владельца по списку контактов.       И, надо же, увидел твое имя.       Дальше ты и сам догадаешься.       Теперь понятно, почему Хэвон не выходил на связь. Вряд ли у него есть запасной сотовый.       Класс.       Теперь-то Ким наверняка знает, что я спрашивал насчёт ВИПов, да, куда уж там, знает всё, что я писал Хэвону и что он отправлял мне. Там, конечно, нет какой-то особо важной информации, но как же это бесит.       Вот, почему я ненавижу разговаривать по телефону. Вот почему!       Xvony:       Значит, в тот день ты все спланировал?       Я все думал, откуда у новичка столько уверенности в себе.       Думал, ты из тех, кто идет напролом.       Как носороги.       Слишком импульсивен.       Но ты куда хитрее, чем я представлял, осторожнее       Как мне это нравится       Ладно, видимо, я ещё не скоро привыкну к его стилю письма. Пока что это по-прежнему вызывает что-то сродни замешательству, что зудит, копошится под кожей и ребрами.       Cook:       Ты в курсе что произошло с Хэвоном?       Xvony:       Полагаю, он купил себе новый телефон и пошел отмечать?       Давно у меня не было настолько сильного желания закатить глаза…       Cook:       Верни его       Xvony:       Хэвона?       Cook:       Не беси меня. Верни телефон.       Xvony:       Так забери его, ничего интересного там нет.       Ничего, из того чтобы я не прочёл       )       Cook:       Нет, верни его Хэвону, когда он придёт в школу. Мне этот телефон бесплатно не сдался.       Xvony:       А ты всё так же холоден…       Несмотря на всё, что между нами было? Что?       Cook:       Ты больной. Ничего не было.       Xvony:       То есть я вру и те поцелуи мне приснились?       Он точно не здоров, он неадекватен, даже в колонии настолько помешанных не было, это же, чёрт возьми не передается через слюну?       Cook:       Это было всего раз       Пальцы на этот раз печатают на удивление быстро, настолько, что мозг не успевает обработать сам смысл фразы, только лишь его печатное обозначение. Зато потом, глядя на прочитанное сообщение, я наконец понимаю, насколько чёрт возьми лишним оно было.       Cook:       Удали это О, он, конечно же, меня сразу послушался…       Xvony:       Прости, Чонгук. Но я не имею права удалять что-то с чужого телефона без разрешения его владельца.       Но когда я встречу Хэвона, я обязательно у него об этом спрошу.       А читать его ёбаные переписки совесть тебе, значит, позволяет?       Этот сукин провокатор…       Громко выдыхаю, зарываясь пятерней в пряди.       Стоило догадаться.       Стоило давно запомнить, что он никогда и ни за что не скажет и не сделает какой-то херни просто так. Нет, у него каждый посыл имеет определённую, чётко поставленную цель. Этот засранец со своими вездесущими губами ни слова ими не вымолвит в пустую ― почему я, блять, до сих пор на это ведусь?       Xvony:       Если тебе так не хочется, чтобы кто-то узнал, что мы целовались, не проще ли прийти и самому удалить все эти сообщения? А потом отдать телефон Хэвону.       Возможно он даже простит тебя, за то, что ты его бросил? «… я ведь, зная на что давить, с тебя живого не слезу…»       Блять. Твою мать.       Твою, блять, мать.