Бедность-Элита

      Просыпаюсь я не от звона будильника, который вчера вырубил, надеясь беспамятно отрубиться часов так на двенадцать-четырнадцать, а от шума работающего пылесоса. Открыв глаза, будто укрытые всё это время не мягкими веками, а шершавым грунтом, пришлось пару мгновений бездумно, сквозь дискомфорт в слизистой оболочке, вглядываться в потолок, чтобы идентифицировать источник звука точнее, потому как гул включенного пылесборника явно отличался по мощности и не особо был похож, но тот, что почти каждый вечер кряхтел у соседей ещё во времена моего проживания вместе с отцом. Шум за стеной был более приглушённей и не выдавал ни одного признака скорого взрыва, грозившего перебить подачу электричества по всему дому.       Представить согнувшуюся над полом тётушку, возящую по нему ручкой управления, довольно сложно, почти сюрреалистично, а потому, ведомое проснувшимся вслед за сознанием, интересом, тело, подалось вперёд, привставая над подушкой, упираясь локтями в постель позади.       Шум не стихал, а его очаг, судя по плотности звука, методично перемещался по квартире, миновав мою комнату.       Нет. Кан бы вряд ли проявила такую тактичность, да и вообще едва ли встала рядом с пылесосом, — я эту женщину за всю неделю здесь даже у плиты не видел. Очевидно её максимум — запустить кофе-машину или заварить чай.       Удивительно, что подобные снобские черты смогли у неё оформиться. В конце концов, трудно стать привередой, когда в детстве был лишен даже кровати.       Откинув нагретое одеяло, я поднялся с постели; распахнутое окно всю ночь проветривало комнату, пол был холодный и от этого контраста последние нити сна окончательно стянуло перебивкой температур.       Открыв дверь и по инерции глянув сначала направо, тут же напоровшись на чужую фигуру, я растерянно уставился на женщину, склонившуюся над шумовым раздражителем, и, видимо, регулирующую мощность. Какие-либо другие функции возможные в этом устройстве мне, непросвещённому, представить было трудновато.       Пытаясь понять почему за ночь Кан Сери так развезло в стороны и откуда в её скучном сером гардеробе такая отпадная юбка в пол с кружевной нашивкой, я оторопело почёсывал макушку, чуть оттягивая пряди, чтобы скальп отлипал от черепа и кровь циркулировала лучше. Сбившиеся локоны растрёпанной чёлки намекали на не особо спокойную ночь. Хорошо, что сны свои я не запоминаю в течение уже почти года. Мозг, похоже, настолько заёбывается в реальной жизни, что время перехода работы в пассивный режим стало для него поводом наконец-то отдохнуть от проекции всякого вида изобразительного искусства.       От необходимости придумывать как бы привлечь к себе внимание этой увлечённой, видимо, не по-божески засранным углом между стеллажом и стеной, женщины, отвлекла двигающаяся змейка провода, коснувшаяся моей босой ступни. Проследив за ней взглядом, без лишних расшаркиваний и дум, подхожу к розетке, выдёргивая из неё вилку.       Пылесос тут же отключается, в квартире после непрекращающегося завывания становится оглушающе тихо, настолько, что может даже почудиться шум кровотока по венам.       Да, вот они, привычные мне безмолвные стены. И только лишь непонятного происхождения дамочка, нарушала вернувшееся в эту квартиру постоянство. Незнакомка, сначала изумлённо поглядев на шланг в своих руках, тут же обернулась, наконец заметив меня.       ― Вы кто? ― голос с утра был немного приглушённым, но тон от этого менее требовательным не ощущался, скорее даже наоборот. Не люблю я сразу после сна сталкиваться с новыми лицами. Вообще не люблю сталкиваться с кем-то после сна. Это раздражает, потому что как правило, ничем хорошим не заканчивается. Если конечно под подушкой не припрятано самодельной заточки. А у меня её не припрятано. Нам пришлось расстаться так как через досмотр на выходе я бы не смог её пронести. Да и на тот момент вообще не очень-то и хотелось забирать с собой хоть что-то из колонии.       И так по сути выходил с незабываемым багажом.       Можно сказать, пришел с пустыми руками, а вышел в итоге с целым состоянием.       Как иронично.       Ведь до колонии так почти и было.       Непонятная женщина выглядит удивлённо еще пару мгновений, но спохватывается: легонько улыбается, оправляя за ухо, выкрашенные в светлый, короткие пряди.       ― Я… Сон Чжувон. Домработница, ― не свожу взгляда, ожидая продолжения, что судя по многозначительной паузе скоро будет озвучено. ― А вы, наверное, Чонгук — племянник госпожи Кан?       Стараюсь скрыть с выражения любой признак удивления, понимая: тётка рассказала ей обо мне.       Как должно быть дивно жить, когда перед уборщицей секретов меньше, чем перед начальством. Не думаю, что эта женщина батрачит на Кан дольше, чем та работает в школе.       ― Да… ― и как её тактично отвязать от пылесоса, чтобы я мог поспать еще пару часов? ― Странно, мы с Вами не разу не пересеклись. Приходите только по выходным?       Тут же кивает, переступая с ноги на ногу.       ― Верно, верно. С утра, когда госпожа Кан ещё на работе. Я думала и сегодня дома никого не будет… ― и оглядев меня внимательнее, утверждает, но для приличия в вопросительной форме. ― Я вас разбудила?       Стоп, выходит она знала о моём проживании здесь и всё равно решила, что сегодня в квартире не будет никого? Но сегодня же суббота.       Выходной.       Вроде как?       В этот момент вспоминаю, что даже время не посмотрел, с каждой секундой теряя уверенность, что в Джэхва пятидневка.       Хоть пистолет к башке приставить — не могу вспомнить говорила ли Кан что-то по этому поводу.       Устав. Она же дала мне грёбаный школьный устав.       Душу в себе длинный, шумный выдох, пытаясь растереть между зубами в полное ничто чувство сокрушающей досады.       Сколько раз мне нужно облажаться, чтобы добраться до той кондиции, которая вынудит меня наконец его прочесть?       Хмыкаю под нос, честно признав, что ещё как минимум раз пять.       А вообще, даже несколько удивляет, что Кан ушла без меня. Хотя, это скорее всего из-за несовпадения во времени. Ведь если сегодня дополнительные занятия, то они вполне могут начинаться позже, а Кан наверняка по-прежнему пришлось собираться к восьми.       Ну или она просто решила забить на меня окончательно. Тоже ничего такой вариант, вполне правдоподобный.       Чёрт.       А я думал, хоть сегодня отдохну…       Не сдерживаю-таки длинного вздоха и, плечом притеревшись к стене, понуро вру:       ― Ну… да, я просто не очень хорошо себя чувствовал, ― голос на пару тонов ниже и тише, устало прикрыв веки, а после, кинув быстрый оценочный взгляд через лохмы растрёпанной челки, и видя в её глазах постепенно скапливающееся участие, ломающиеся в сочувствии брови, решаю не сбавлять темпа, поняв, что таки нащупал кнопки управления этой старенькой машинки, ― Вчера засиделся за уроками, как оказалось, забыл закрыть окно и, похоже, немного подмёрз…       Для довеска потерев стопой не скрытую домашними шортами лодыжку в искренней, между прочем, попытке отогреть пятку. Пусть она и знает моё имя, но едва ли она осведомлена и о том, что я тупой и закалённый. Не думаю, что Кан описывала меня таким, когда рассказывала домработнице обо мне.       ― Так вы сегодня не пойдёте на подкурсы? ― прикусываю щеку изнутри, задумчиво вперившись в сторону пылесоса.       Сегодня день дополнительных занятий. Супер.       У них там всё-таки шестидневка.       Видимо расценив мое мрачное молчание как тоскливую досаду по пропущенным занятиям, подходит ближе, заглядывая в глаза. В этот момент чем-то напоминает Ким Намджуна.       ― Может, сделать Вам чай? Я добавлю туда отвар из черноплодной рябины ― лучшего средства для поднятия иммунитета еще не придумали. Вам полегчает.       И судя по заискрившемуся взору она уже примеряет необходимые пропорции смешения различной растущей в горах блевотной пахучести.       На миг представив себе эту заявившую о себе в ближайшем будущем перспективу, я неосознанно вздрагиваю. Однако, почти сразу, отбросив лишнее, сконцентрировав внимание на фразе «сделать Вам чай?» до меня начало медленно, но верно доходить, что сейчас в моём распоряжении целая домработница.       Эта мысль заставляет заинтересованно выпрямиться, скинув с себя напущенные ради драмы тяготы несчастного, заёбанного учебой, школьника.       Что же, если меня и выгонят из Джэхва, а после и Кан со своей квартиры, то я хотя бы пошикую напоследок.       К чему скромность если я уже на попечении у женщины, которая мне даже не нравится?       Отступаю от стены, сложив руки на грудь, чуть опустив подбородок. Самый примитивный невербальный элемент, указывающий на дискомфорт, испытываемый человеком в сложившихся условиях.       А мне как приличному мальчику просто должно быть неловко о чем-то просить.       ― Вообще-то, я не против. Но лучше просто чай, я не особый любитель трав … Хотя не сомневаюсь, что у Вас даже самый полезный напиток выйдет ужасно вкусным ― тётушка мне сказала, что её домработница отлично готовит, ― вскидываю задумчивый взгляд вверх, будто вспоминая, быстро переведя взор обратно к женщине, вновь устанавливая контакт, проверяя насколько вообще устанавливается контакт. ― Вы же знаете, она так чутка к подобным вещам, а вот Вашу еду хвалит… Но, честное слово, я и представить не мог, что женщины, которые опытны и хороши в готовке могут быть настолько молоды, ― пальцами лохмачу затылок, неловко опуская взгляд, в частности лишь для того, чтобы из-под ресниц пронаблюдать за чужой реакцией, ― вот и не признал вас даже сначала.       И она получается именно такой как я и хотел.       В подобные моменты иногда так по-детски царапается щекочущее в груди желание поаплодировать самому себе. Но нельзя терять лицо.       Сосредоточься, Чон Чонгук.       ― Боже-е, что за мальчишка? ― Сон тут же заламывает надбровные дуги, такие, на удивление подвижные, и лёгкая улыбка, округляя всё лицо, затрагивая каждую мимическую морщинку, но в то же время будто сглаживая ретушью всякий изъян, превращается в лучистый полумесяц, как и сузившиеся следом тёмные, ясные, глубоко посаженные глаза. Мне явно удалось произвести эффект. Кто бы знал, как порой легко бывает с женщинами… ― Сейчас я что-нибудь для тебя приготовлю. Как относишься к морепродуктам? Если ты их не жалуешь, то после блюда от Сон Чжувон жить без них не сможешь!       День определенно перестаёт быть томным.

***

      Телефон, лежащий сенсором вниз, оставленный на подоконнике, как оказалось, во всю семафорил световым индикатором, видимо разрываемый от оповещений.       Если это очередное грёбаное обновление, клянусь я продам это барахло, даже не попытавшись втюхать его за полную стоимость.       Сев обратно на кровать, подтягиваю следом и ноги, укрываясь одеялом. Сон на кухне профессионально тихо бренчит посудой, очевидно прекрасно ориентируясь в многочисленных шкафчиках, полках и выдвижных ящиках, которые до сих пор сводят меня с ума.       Судя по форме уведомления на заставке экрана — на телефон пришло сообщение.       По почте.       Прикрываю ненадолго глаза, недовольно цыкнув. Через почту мне пишет лишь один единственный человек. О котором вспоминать, когда по квартире разносится такой приятный аромат, совершенно не охота. Охота у меня сейчас только поесть. И не очередных сухих нотаций, а чего-нибудь более съестного и жирного.       «У тебя по расписанию и так два дополнительных предмета, зачем записался в театральную студию если в итоге пропускаешь абсолютно всё?»       «Мало записаться на несколько курсов подряд, их ещё нужно посещать. Количество в этом деле не преобладает над качеством, Чонгук».       Что?       Несколько раз перечитываю первое сообщение. Но даже после перестановки слов местами, смысл сказанного не меняется.       И не становится более понятным.       Откидываюсь на развороченную постель; простыни уже холодные, хотя по комнате гуляет постепенно теплеющий воздух ― градус на улице поднимается, близится полдень.       Близится состояние неконтролируемого матоиспускания. Брови всё ниже опускаются к глазам и всё ближе к друг другу, грозясь в скором времени срастись в одну.       Какая к чёрту театральная студия?       От былой умиротворенности не осталось и следа, даже насыщенный запах запечённой форели не так сильно тревожит все нервные окончания, как связка слов, в которой есть хоть что-то связанное с театром.       Я ведь прекрасно помню, кто именно возглавляет эти курсы.       И вот что интересно: как он мог провернуть такое без моего ведома, без моего участия?       Насколько вообще ВИПы свободны в своих действиях?       Но, может, это просто я не знаю, как именно происходит подача заявки и запись на курс. Хотя этот процесс наверняка записан в… да.       С шумом выдыхаю через ноздри, упрямо сжав челюсти. Такими темпами с помощью одних только вдохов и выдохов я смогу открывать перед собой двери и на километры сносить преграды с дороги.       Но в этой ситуации есть один единственный плюс: теперь осталось всего четыре раза…       Откидываю телефон подальше, тот мягко приземляется в ворох одеяла. Отвечать Кан я не буду, у самого и так полно вопросов, аж скулы сводит. Накрываю глаза тыльной стороной ладони. Жесткие прохладные костяшки приятно касаются разгорячённой кожи у глазницы.       Наивный Чонгук, неужели и вправду думал, что сможешь отдохнуть от него хотя бы на пару дней?       Чёрт, да он серьёзно напрашивается. Я ведь действительно могу выйти из себя. Его вчерашняя выходка стоила мне многих нервных клеток. И позавчерашняя тоже. И поза-позавчерашняя…       И откуда во мне вообще берётся столько необъятного терпения?       Прежде чем с кухни раздаётся голос Сон Чжувон, а желудок, подпитываемый ароматом домашней еды, срывается чуть ли не в скулёж, успеваю отпечатать сообщение в LINE, тут же, снова отшвырнув от себя телефон.       Хоть бы раз этот кусок пластмассы оповестил о чём-то хорошем. Cook (11:44): Сыграем в Ромео и Джульетту, сучка? V (11:58): Мне больше по душе работы Леру. V (11:58) Чонгук-а V (11:59) Будешь моей Кристиной?

***

      Сон Чжувон, несмотря на свой возраст довольно лёгкая на подъем, инициативная и очень разговорчивая. И кажется, что своим комплиментом я неаккуратно откупорил крышку взболтанного шампанского, вот оттуда и брызнуло, всё это время заточенное, находившееся под большим давлением.       К моему огромному восторгу и облегчению, ответов она не ждёт. Эффект, произведённый своим блюдом интересует её куда больше, чем моя реакция на сказанные реплики. И это то положительное, что бросается в глаза едва она откроет рот. Хотя и рядом не стоит с её, пожалуй, самым полезным качеством.       Стряпает она вкусно. И не просто вкусно, а ужасно вкусно.       Я обычно не ем то, что приготовили другие, предпочитая испытывать свои скудные поварские навыки и в принципе привык к однообразной еде: овощи, рис, куриные лапки. В удачные дни перепадало филе, а порой и сёмга, один раз сожрал краба. Было это во времена разгара моего воровского промысла, когда я настолько обнаглел, что не только крал различного рода ценности, но еще и заглядывал в чужие холодильники. Страх быть пойманным после очереди удачных походов постепенно изжил себя, я стал больше времени проводить в облюбованных мною квартирах. Стал более бесцеремонным, мог сломать пару вещей, которые для меня не имели особой ценности или которые были дорогими, но вот унести я их не мог. Как-то даже опрокинул аквариум. Не знаю, что на меня нашло.       Он был красивый, очень громоздкий, на самом дне расположился чуть ли не дворец из кораллов; росла, извиваясь вверх, зелень.       Невероятно красиво. Невероятно дорого.       И, какое бесчинство, всё это для рыб.

***

      После того как Сон Чжувон ушла, оставив после себя несколько контейнеров с готовыми блюдами и морской аромат мыломойки, до меня, перебравшегося обратно в комнату, начало кое-что доходить.       Сон Чжувон не домработница, она опытный шеф-повар. Убирается лишь в доме Кан, по личной инициативе последней.       О её истинной профессии говорят множество вещей, да даже ногтевая пластина: слишком ухоженная для уборщицы. Человек постоянно контактирующий с моющими средствами не может иметь таких рук, даже в рабочих перчатках нельзя полностью оградить себя от влияния химикатов. И уверен, если бы я пронаблюдал за процессом готовки сомнений не было бы никаких, но и без этого информации предостаточно.       Сон Чжувон сама же обо всём и рассказала, подтверждая сведения о себе мелкими деталями невербальной коммуникации: взглядами, жестами, привычками, причудами.       А вопрос для чего же Кан так изощряться, уводить персонал из элитных ресторанов, и платить денег гораздо больше положенного, только для того чтобы держать в доме повара, как и уборщицу в частности, отпал, также, довольно быстро.       Как говорил один мой знакомый: «Некоторым людям не суждено быть богатыми. А некоторые ими стать не должны».       Потому что бывают люди абсолютно ненасытные.       Они всю жизнь пытаются удовлетворить себя: свои желания, потуги, обиды. Кормят своё эго, не оставляют в голоде и собственные психические отклонения, шепчущие и своё, уникальное «хочу».       Хотелки Кан всплывали над поверхностью трясины по одному, являя свой обезображенный видимо еще в детстве лик. Иначе как еще объяснить то, что в, можно сказать, прислугу, ― человека который за деньги готовит и убирает, ― она выбрала именно того, кто так сильно похож на собственную мать?       Можно ли назвать подобный поступок здоровым?       И после всего, эта женщина ещё на меня смотрит как на что-то неполноценное…       Вот почему мне так бросилась в глаза эта юбка, что вообще не сочеталась с рабочей формой домработниц. Длинная, клиньевая, она была похожа на нижнюю часть сари и нереально напоминала тот образ в который наряживалась бабка.       Я видел её лишь раз, но запомнил на всю жизнь: светлые волосы, глубоко посаженные глаза, пухлые пальцы и одутловатое лицо. Если бы не выражение так сильно меняющее общую картину, я бы наверняка, нашел в Сон Чжувон знакомое сразу.       А так пришлось изумляться догадкам лишь по мере их поступления, обнаружив само наличие, но не сразу поняв их сущность, теряясь в общем впечатлении странных совпадений.       Сейчас же мозаика собралась настолько чёткая, что каждый нужный пазл сам по себе встает на законное место.       И вспоминается та наша единственная встреча.       Она тогда на меня и внимания толком не обратила, лишь цеплялась за руки отца, как за возможно-перспективного кормильца, видимо не разглядев во мне потенциального добытчика.       Что меня несказанно обрадовало, ибо на тот момент мне и одного вечно голодного рта хватало. Хорошо, что отец весьма талантливо умел отваживать от себя людей, вот и та совсем скоро с ощутимым в воздухе разочарованием выехала из нашей холупы, убедившись, что наживаться было просто не на чем.       Последний взмах её роскошной бордовой юбки я посчитал прощальным.       И простился.       Но, видимо, из всей нашей семьи только мы с бабкой и умеем не заморачиваться.       Раньше я думал, что в нашей семье здравый смысл атрофировался лишь у отца. Теперь, глядя на домработницу Кан, её стиль в одежде, который обычно привередливая тётушка разрешила не скрывать за консервативной униформой, вдруг, совершенно чётко, оказывается, что и сестра не так уж и далеко ушла от своего брата.       Может по социальной ступени она взобралась и гораздо выше, вот только мусор в её башке явно имел то же происхождение, что и отбросы в сознании отца.       Ха. Я бы удивился больше, если бы она действительно была адекватна.

***

      Телефон, оставленный в комнате за весь день не издаёт более ни звука.       Думаю, это оттого что я, прочитав сообщения Кима вырубил сотовый во избежание ответить хоть что-то провоцирующее в отместку. Но я не уверен, возможно он просто сломался после встречи не с самой мягкой частью рабочего стола, в сторону которого в запале вспыхнувших противоречий он мигом полетел.       Усевшись на стул, вековой ивой нависнув над столом, бросая тени и взгляды на лакированную поверхность, пытаюсь понять, что вообще происходит в моей жизни. С моей жизнью.       Ровно неделю назад не было ни Кима, ни его сообщений, ни даже телефона.       Ни собственной комнаты, ни школы, ни тётки.       Никого и ничего не было.       Может быть поэтому всё, что меня сейчас окружает чувствуется настолько ощутимо?       Давит своим существованием, душит. Как лишняя одёжка, которую хочется скинуть. Потому что мешает и чешется.       Вздыхаю глубоко, как будто с лишним воздухом, легкие покинет и раздражающая тяжесть.       Если подумать, эта неделя даже на мою жизнь то не похожа, как будто попал в чужой мир, наблюдая за действиями от первого лица. И всё что сейчас делается вокруг, происходит не со мной, и стоит только встрепенуться — исчезнет без следа. Я вновь проснусь, глядя в серый потолок. На нём будут желтоватые пятна от протечки, а где-то — проступать плесень. От постельного белья будет исходить запах грязного тела, но я всё равно буду в него утыкаться самозабвенно в отчаянной попытке не слышать, не видеть, не чувствовать то, что происходит вокруг. То, что не должно происходить в колонии для малолетних. Для нарушителей закона — да, но, черт возьми, всё ещё детей.       Но серьёзно.       Если сейчас я закрою глаза, открою ли я их в колонии?       Может я не доглядел и ко мне всё-таки подкрались сзади? Может сейчас я без сознания, в крови, украшаю пол в одном из коридоров колонии своим бездушным телом?       Я проснусь от холода и боли. Во рту привкус железа, а когда коснусь головы, висок будет влажным и мягким, горячим, пульсирующим.       Меня наверняка ударят туда.       Соседи видели шрам, знают, что старую рану, хоть и сросшуюся, распороть легче, чем нанести новое увечье. Кожа там мягкая, клетки обновленные, чистые.       Конечно, меня ударили бы туда.       Бить по старым ранам очень эффективно — это каждый знает.       Я проснусь и снова — каждая минута — персональная пытка собственным сознанием, воображением. Проснусь и перед глазами то место, где страшно быть в компании с кем-то, настолько же сильно, насколько оставаться наедине с самим собой.       Только за стенами того здания можно легкомысленно сказать: «исправительное учреждение».       Попав внутрь пугает не персонал и не антисанитарные условия.       Глаза способны видеть лишь поверхностное, именно поэтому человек может еще и осязать, и обонять.       Чувствовать атмосферу, что сконцентрирована вокруг и самое пугающее, что эта тяжёлая аура, невидимая, но от этого более животворящая, исходит от детей. Среди которых затесались конченые люди.       Вот и ходи, оглядывайся и догадывайся в какой момент кому-то из сокамерников может сорвать крышу, и он кинется в чью-то сторону с желанием размозжить кому-нибудь черепную коробку.       Когда хрупкие психикой сталкиваются с теми, кто хрупок телом, им неимоверно сильно хочется услышать их хруст. Потому что звук, с которым разбиваются они сами, каждую минуту как на повторе звучит в их сознании. А подобное любой желает больше никогда не слышать и если представится шанс это заглушить, он его не упустит.       Такие будут крошить и ломать, потому что сами сломаны.       Заставлять кричать от боли и отчаяния вместо самих себя.       Ни одному здоровому, полноценному человеку в голову не придёт желание разрушения.       Управления.       Или возмездия.       Только сокрушённый, по-настоящему несчастный тянет за собой других, не желая оставаться больным одному.       В течение трёх лет я просыпался в окружении раздолбанных жизнью и полностью сломленных этими самыми раздолбанными, не имея смелости соотнести себя с кем-то из них, но с огромным облегчением приняв на себя превосходящую в том маленьком социуме масть.       Поэтому, если сейчас я закрою глаза, откинувшись на спинку стула, а когда открою, взглянув на мир через край дрогнувшего века, осознав, что очнулся в тусклом помещении со спёртым воздухом, я… Что же, это будет значить лишь одно.       Видимо, я тоже окончательно сломался.

***

      ― Кажется у меня депрессия, ― вырывается изо рта и тут же тонет в тишине комнаты.       За окном неожиданно темно и только далёкие огоньки соседних зданий пестрят за окном.       Снаружи кипит жизнь. Кого-то, возможно, в этот самый миг отпинывают в грязной подворотне, кто-то сейчас занимается сексом, а кто-то вообще с друзьями-каякерами спускается вниз по Тайге.       Я вот всегда мечтал потерпеть кораблекрушение и оказаться на необитаемом острове.       Уверен, из меня вышел бы отличный Маугли.       Мы даже по уровню социальной адаптации стоим примерно на одном месте.       ― Ну как же тихо-то! ― с шумом, поднявшимся из легких выпаливаю куда-то в потолок.       После того как я уснул за письменным столом, а после с внутренним содроганием — которое хочется забыть и больше никогда не испытывать, — проснулся с болью по всему позвоночному столбу, отдающему в копчик и в пару шагов завалился на постель, приняв полноценную лежачую позу и пережив лёгкое онемение в мышцах, я более-менее привел мысли в порядок, однако так и не избавился от неприятного осадка. Но хотя бы боль во всех отделах позвонка дала понять сознанию, что я не сплю и мир вокруг реален настолько же, насколько сильна боль, предсказывающая мне скорую грыжу.       ― Я не для этого ждал выходные… ― сложив руки на животе, представляю себя наполовину Дракулой, развалившемся в гробу, а на другую — Нефертити в саркофаге из золота. — Моя первая влажная фантазия.       Не Дракула. И не Нефертити.       Золото.       Сколько же снов я видел разных…       Чёлка, откинутая со лба наконец не мешается, и прохладный воздух свободно скользит по лбу, пересекает висок и обдувает шероховатые края шрама, длина которого позволила ему пересечь линию роста волос, отпечатавшись тонкой полосой голой кожи посреди темных прядей.       Если бы не эта раздражающая деталь не было бы и рваной, самодельной чёлки. Хотя, стоит признать, эта импровизированная шторка много раз проявила себя как довольно продуктивный элемент прически.       Пальцем постукиваю по костяшке противоположной руки, представляя себе тихий монотонный звук.       Стук. Тук. Тук…       Чёрт почему в этой квартире так тихо? Даже пресловутых настенных часов нет. Хотя, может если бы и были, то тоже наверняка так и остались бы безмолвны. Как всё здесь. Абсолютно всё. Иной раз кажется, что даже сливной бачок установлен на виброрежим.       Чонгук, Чонгук… перед тем как соглашаться приезжать к Кан, ты должен был подумать подольше. И почему тебя так и тянет к лёгким путям?       Хотя, о какой, чёрт возьми, лёгкости может идти речь, если я живу с чокнутой.       Кан Сери — ненормальная. Как её вообще пустили к детям дышать одним воздухом?       А если однажды у этой неадекватной что-то щёлкнет в голове, и она заставит меня вырядиться как свою мамку, чтобы успокоить разбушевавшиеся психические отклонения?       Не удивлюсь, если в душе она называет меня Чон Седжуном*.       Почему меня всегда окружают одни душевно больные?       В детстве — отец. В подростковом возрасте — целый кордебалет обиженных судьбой и сейчас, в юношеские годы, избавившись, казалось бы от всякого приставучего балласта, жизнь снова всучивает мне несколько эмоционально-нестабильных личностей, один краше другого.       Просто прекрасно.       Даже, казалось бы, в школе, где уж точно не может произойти что-то серьезное, каждый день новое открытие — то какой-то дурно пахнущий слушок о случае самоубийства, то непонятные, долбанутые распри между учениками.       И почему никому не живется спокойно?       Мерно и мирно плыть по течению — разве это не круто?       Как же я ждал, когда в моей жизни наступит момент, когда можно будет просто взять и расслабиться, просто смотреть со стороны и ни в чём не участвовать.       Сейчас кажется даже, что этот момент таки настал, вот только прирученный к постоянным мозговым штурмам орган никак не хочет расслабляться. Анализирует то, что не пригодится, запоминает, что не следует и внимание своё заостряет не на тех вещах. И честно, надоедает уже, что вообще на чём-то, что-то заостряет.       Я, конечно, убеждал себя, что незнакомые территории нужно изучать, но не ручался копаться в тамошнем дерьме.       Кто кого обидел, кто кого побил — я обращу внимание, если оскорбление или пинок прилетит лично ко мне.       Отныне никакого распыления.       А то видео я оставлю себе в исключительно развлекательных целях.       Нечего запугивать детишек.       Чон Чонгук, это не сон и ты не проснешься снова коротать одинокие дни в колонии. Но ещё это не ебучая драма, так что собери сопли, абстрагируйся от окружения и просто живи для себя.       Хэвон, Кан, ВИПы или тот же Джондаль — всё пустое и эфемерное.       Не будь как другие Чоны.       Отпусти и забудь.       Меньше контакта с шизанутыми, больше саморазвития.       С таким вот настроением даже появилось желание книжку какую-нибудь прочесть…       Так. Решено.       Эмоциональный подъем подкидывает и тело, поэтому привстаю со своей мягкой, чудесной постели, чтобы пройти по широкому чистому коридору, вдыхая аромат освежителя, проходя к набитому едой холодильнику.       От непрерывных размышлений очень захотелось есть. И сейчас, в отличие от всех прошлых моментов, я могу беспрепятственно утолить свой голод.       Который, видимо, только у меня из всего моего семейства он одной, единственно конкретной природы.