Бедность-Элита

      Пожалуй, самое страшное чтиво для необремененного мозгами и терпением подростка это официальная документация со всратым научным стилем письма, где каждому мудрёному слову найдется с десяток более распространенных, понятных, но от понтов неиспользуемых аналогов.       Как вообще можно хоть с каким-то рвением читать то, что с первого же абзаца заставляет усомниться в своем речевом потенциале, раздражая скоплением абстрактной лексики, хорошо замаскированным обилием тавтологии основного концепта и не особо понятная в принципе структурированность текста. Как?       От мелкого шрифта на, теперь кажущимися отливающими неоном, страницах пестрит в глазах как от хорошо поставленного ап-чаги₁.       Провожу по лицу рукой, вдавливая отпечатки пальцев в прикрытую веком сетчатку, надеясь выдавить из слизистой побольше влаги для, судя по кричащим рецепторам, полностью обескровленных глаз.       Часы на дисплее еще во время перечитки пятой страницы показывали начало шестого, за окном отпечатался тот самый растушеванный оттенок света, когда не понятно: вечер ли это или уже раннее утро. Приоткрытая форточка свистела весенним ветром, наполняя комнату свежей прохладой, пластины жалюзи то и дело постукивали друг об друга. Вообще, моей выдержке можно поаплодировать: устав Джэхва я прочёл в два присеста – и это действительно достижение, учитывая форму подачи информации. Хотя, разумеется, в начале этого нелёгкого пути, а если зануднее – прошлым вечером, я наивно решил, что девять страниц вполне осилю минут за двадцать точно.       Как итог: закончить этот юридический альманах, этот, блять, пробник Конституции, я смог только сейчас, чувствуя насколько рельефнее и глубже стали извилины в моем мозгу. Хоть сколько-нибудь довольным от этого факта я себя конечно же не ощущал. Глаза и конечности ныли взахлёб, особенно сильно пострадал мозжечок. Если бы не инет, то как минимум половину текста я бы вообще не понял, хотя до этого думал, что язык свой знаю на достаточно хорошем уровне. Но о каких вообще навыках может идти речь, когда после по сути девяти не самых больших в формате страниц собственный лексикон буквально лопается от обилия доселе неизвестных эпитетов. Пусть даже преобладающая часть этих слов – сугубо юридическая терминология. В которой судя по всему уже должны разбираться все ученики средней и старшей школы. Что видимо располагаются где-то в параллельном измерении. В моем же подобное может встретиться, пожалуй, только в суде и конечно же за этими сложными многобуквенными выражениями никакого лучшего будущего скрываться не будет. Примерно к концу седьмой страницы я понял, что стоило бы вступить на свой просвещенческий путь с той книжки, в которой хотя бы есть картинки. На половину листа. А еще лучше в которой только картинки. Начинать-то нужно с малого – это все знают.       Топлю зевок в горле, откинув голову на стену позади. Ага. Как детвора с азбуки. Давай, Чон, еще манхву начни читать. Дебил.       Закидываю синий квадрат формата А6 на стол, не особо заботясь, если сменит траекторию в сторону пола. Вообще, если бы в комнате стояло мусорное ведро, то, шелестя страницами, эта книжонка полетела бы туда, но одно расположено в ванной, а второе на кухне, идти в ту сторону мне лень, да и вообще подниматься с постели рановато, даже Кан еще не вставала, у той вообще пунктик – включать свет в коридоре, как только спадет сон. Окон там нет, так что освещается тот участок даже днём довольно скверно. Самое странное что даже находясь у себя в комнате, свет в коридоре она по обычаю оставляет включенным. Я бы задумался и может даже поинтересовался, но за счета здесь плачу не я, так что плевать. А после субботнего открытия любая её стрёмная привычка уже не кажется такой уж чуднóй. Поняв, какого масштаба могут быть ягодки, очень быстро привыкаешь к цветочкам. Стоило ли вообще удивляться? Подарок судьбы, как и ожидалось, оказался с сюрпризом в виде двойного дна из которого многообещающе попахивало гнильцой. И дерьмом. Хорошо, что за столько лет прямого контакта уже выработался иммунитет к подобному амбре. Плохо, что привыкнув можно и не заметить, когда подобное начнет исходить и изнутри.       Подтягиваю одеяло выше, накрыв плечи, лопатками, впрочем, продолжая прижиматься к прохладе постепенно теплеющей стены. С таким же планомерно переваривающим полученные данные сознанием, и под конец воцарившим в башке выводом, что ― если упростить и вылить воду из текста, ― картинка вырисовывается вполне себе понятная и в принципе даже перспективная, наталкивающая на определенные мысли и цели. В частности, из-за довольно таки обтекаемых обязанностей преподавателей и такой же смутной отдачи некоторых учащихся.       И в первую очередь это касается посещаемости. Насколько я понял, ученики, зарегистрированные как участники различных клубов, ведущие активную деятельность, имеют вполне себе официально подтвержденное право пропуска занятий, причем о лимите допущенных часов не было ни единого слова в море высокоинтеллектуальных предложений. Информацию эту подтверждает чуть ли не постоянное отсутствие старосты и отчужденное безразличие преподавателей в сторону этого факта. Прогулы считаются серьезным нарушением, тем более систематичные, но в этой школе дела обстоят странно. Я конечно осознаю, что активистов везде принято поощрять. Но, блять, не настолько же. А вообще интересно насколько широки границы подобной дозволенности. Начало этих рамок я уловил сразу: такой вот роскоши удостаивается не каждый, так как вступить в определенный клуб несмотря на разнообразие не так-то просто, и, если поднатужиться и припомнить мелкие детали во время прямого взаимодействия между учениками, которые я мониторил лишь первые три-четыре дня, могу на вскидку предположить, что в нашем классе, например, человек девять из пятнадцати посещают курсы и это включая «Компанию Зашквара» с задних парт, старосту и Чхве Джондаля. Но почему не все ученики в этой «наиэлитнейшей» школе с перспективой на любую из троп, ведущих к успеху не могут вступить даже в какую-то жалкую секцию? Да тот же Ю Хэвон, к примеру.       Маленькая золотая рыбка с большим сердцем и микроскопическим самообладанием. Сейчас пытаясь вспомнить каждый наш разговор, перебирая фразы и посыл, понимаю, что ни разу он не говорил о своих увлечениях. Кроме книг. В принципе, я уверен, что он может оказаться почетным членом какого-нибудь клуба заунылых задротов, но сомневаюсь, что в этой школе. А значит и у него нет права безнаказанного отсутствия на уроках. И это даже, ― прислушиваясь к чувствам, понимаю, что ― не удивляет. Ведь поблажки в сторону Хэвона можно кидать только из жалости, но точно не из-за его активной школьной деятельности. Слишком инфантильный, неуверенный, ненаблюдательный. Беспомощный. Даже будучи чуть ли не гением он не смог себя поставить как надо. Такие и пашут как служки на привязи у тупых, но харизматичных лицемеров, делая за них всю умственную работу, получая гроши, но довольствуясь хотя бы похвалой.       Мало своими силами выгрызть себе красный диплом, нужно уметь адаптироваться к социуму, не хуже, чем решать уравнения. Черт, да Хэвона даже умным-то назвать сложно, несмотря на оценки и пометки «молодец» на полях тетради. Потому что, серьёзно, глупее человека я не встречал, даже Кван Мину кажется порасторопнее в плане мимикрии. Хотя и Ким Намджун же как-то дожил до своих лет, может и Ю повезет.

***

      «Классная домработница, а униформу ей на заказ шили?» ― после этой моей фразы Кан, не особо шифруясь, как делала это в начале, швырнула в мою сторону колото-режущее пренебрежение со смутно проскальзывающим на дне предупреждающего взгляда каким-то инертным опасением. Как будто она совсем едва прочувствовала укоривший её конфуз, но в принципе будто ожидавшая и потому подготовившая специальное выражение на любой мой вброс, касающийся этой несколько кринжовой ситуации.       Вот кстати, после этой, кажущийся на общем фоне довольно таки безобидной, но даже для меня не особо смешной шутки, Кан и перестала со мной разговаривать. Это было аж позавчера.       Если бы она была лет на пятнадцать так моложе, я бы, наверное, предположил, что она обиделась, вот только я знаю сколько ей стукнуло и, между прочим, в таком-то возрасте обижаться на кого-то уже как минимум не прилично. Но та по-прежнему не говорит мне ни слова и почти не смотрит в мою сторону. И, серьёзно, не это ли Рай? При наличии воображения можно вообще представить себя единственным жильцом с роботом-пылесосом, периодически передвигающимся по квартире. Картинка в голове вырисовывается просто потрясающая…       Но мечты мечтами, а мне пора выдвигаться в путь. Едва ли после моих «понимающих» ухмылочек, с которыми обычно обращаются к душевнобольным детям, потрясая перед их рожами игрушками, и которыми я, будто отбрыкиваясь от кабана камнями, буквально завалил тётушку за выходные, та захочет терпеть моё присутствие в течение почти тридцати минут в таком малогабаритном пространстве, как салон автомобиля. Сказать, что это меня хоть сколько-то задело, я не могу. Этот результат выверенного воздействия на восприятие человека в последствии влияющий на его реакцию, оказался одним из самых чётких и быстрых в своем роде, ну и довольно лёгким по форме исполнения.       Таких как Кан не составит труда оттолкнуть от себя, здесь главное знать меру и не настроить против, действуя по принципу «твоё-моё – хорошо», но и угождать сильно не стоит – начнёт страдать синдромом Трумэна.

***

      Перед началом первого урока, исходя из услышанного мной в разговоре одноклассников, скучковавшихся у ворот в небольшой группке, узнаю, что нужно было подготовить то ли реферат, то ли доклад, или что-то такое похожее, но в то же время оказывается чем-то отличающееся. Чем-то, помимо названия.       Не имеющий с собой ничего кроме тетради, ручки и уверенности в себе, захожу в холл, оставляя на светлом кафеле следы пройденного мною пути, а если точнее двух пересадок и примерно десятиминутной ходьбы.       Так долго я не гулял уже давно. Понравилось всё, кроме, разве что, итогового пункта назначения. Несколько раз приходилось давить в себе порывы сойти с пути, направившись в неизвестном, а потому так интересующем меня направлении.       Подобно собаке которую привлекают каждые, доселе незнакомые, запахи. В такие моменты просыпается воображение, хочется сравнить себя с доберманом, но по извечному итогу все мысли вскоре топит воспоминаниями о той безродной шавке, которую в нашем районе разве что только ленивый не пнул бы. И после такого вот образа на какой-то другой переключиться уже не получается. ― Чон!       Чей-то голос настигает слух на первой же ступени лестницы, пока я, заложив руки в карманы брюк, придумывал достойный повод отвертеться от задания преподавателя. Пара девчонок, шедших впереди, с любопытством оглядываются, впрочем, не особо заостряя своё внимание, исходя из этого делаю вывод, что это низкое «Чон» не принадлежало здешней верхушке. Хотя голос всё равно не напомнил мне никого, с кем я контактировал и кого мельком слышал, а это, если подумать количество не маленькое.       Оборачиваюсь, только поднявшись на седьмую – хорошее число, мне отчего-то всегда нравилось. Специально именно до нее и шёл, прежде чем наконец остановиться. За спиной был… Какой-то пацан. Не быдлан и не ботан. Смуглый, скуластый, простецкой наружности и обмундированием. Ничего выдающегося ни во взгляде, ни в шмотках ― стандартная школьная форма без каких-либо прикрас. ― Чон Чонгук? ― подходит ближе, к лестнице, на всякий случай уточняя. Не припоминаю этого парня. Да и он меня, судя по виду и тону не знает. Это придает больше доверия его словам и объективности информации, поскольку переформулировка посыла – дело субъективное. Личное. ― Да. Что хотел? В этот момент, будто спохватившись, чужой взгляд с оценкой проходится по мне сверху вниз, прежде чем явно не особо впечатлившись представшей картиной, всё-таки с небольшой заминкой на сомнения, ответить: ― Ким Тэхён сказал позвать тебя, это по поводу клуба. Хочется самодовольно хмыкнуть, надменно прикрыв глаза – и кто я такой, чтобы посметь себе отказать?       Учитывая, как сложно попасть хоть в какую-то секцию, странно, что туда почти сразу приняли новенького. Особенно такого как я. Пусть и стипендиата, но… Особых воздушных замков я на свой счёт не строю, знаю, как выгляжу на фоне ухоженных подростков, с этими их укладками и гладкой чистой кожей. Холёно конечно тут выглядят не все, но до моего уровня потасканности даже чмошнику Ю далеко. ― Точно, клуб, ― киваю в такт, опустив левую ногу на шестую ступень, глядя сверху вниз, аккурат в черные зрачки напротив, чуть наклоняясь корпусом вперёд, накладывая свою тень поверх чужой фигуры, ― Слушай, будь другом, подойди к преподу, передай что опоздаю. Я бы и сам сходил, ― если бы знал какой именно сейчас урок, ― но, ты ведь понимаешь, не особо хочется заставлять Кима ждать. ― Ну, да… хорошо. А какой?.. Догадавшись, что за вопрос последует, разворачиваюсь, в деланных впопыхах поднимаясь обратно по лестнице, бросая за собой: ― Слушай, друг, я плохо запомнил номер кабинета, глянь в расписании. ― И уже на втором пролёте, кидаю сверху в довесок, ― Спасибо.

***

      Найдя на карте корпусов пометку, вбирающую в себя как по мне ничуть не уступающий по масштабам спортивному залу схематичный обвод клуба театральной деятельности, расположенный в актовом, я немного подвис. Поскольку, когда впервые узнал об этом клубе, предположил, что их игровой площадкой должен быть какой-нибудь кабинет, как самый бесполезный по сути кружок в школе. В этом плане даже художество не казалось мне настолько бессмысленным увлечением. В такие моменты как никогда ярко ощущается эта разница в социальных слоях и воспитании. Кого-то учат правильно скручивать косяки и кому можно сбывать хапнутое, а кого-то вышивать крестиком и дудеть на контрабасе.       Качаю головой и складываю карту по уже намеченным линиям, убирая ту обратно в карман. Просто мир контрастов какой-то. Даже не верится, что одним воздухом дышим.       Подхожу к месту назначения, понимая, что за двустворчатой дверью, какого-то сказочного исполнения, – судя по количеству вензелей и другой украшающей мишуры, ― должен скрываться как минимум Хогвартс со всеми его канделябрами да гигантскими викторианскими зеркалами. Серьёзно, чёртова дверь метра в два с половиной в высоту сделана из настолько качественной древесины, что кажется, большая часть спонсорского вклада ушла точно не на компьютеры.       Открываются эти врата в страну Оз на удивление легко, будто даже охотно, хотя уверен, если бы не соответствующий дверной механизм, двигалась бы эта хламида с огромным трудом.       Внутри же интерьер… впечатляющий. Не знаю. Ни разу не был ни в театре, ни даже в какой-нибудь галерее чтобы можно было сравнить хоть с чем-то. На ум к собственному стыду снова приходит сравнение лишь с видами из серии фильмов про Поттера. Только вот здесь каждый элемент, не обработанный видоискателем камеры, выглядит живее и весомее, а оттого и производимый эффект кажется во много раз явственней, глубже и краше.       Прохожу вперёд лишь мельком оглянув с десяток рядов сидений-близнецов, примыкающих друг к другу, сосредоточив всё внимание на потолках и стенах, как самых приглядных взору декорированных компонентов, утопающих в растушеванной тьме занавешенных плотной тканью высоких окон. Этой вот атмосферой очень напоминает ту комнату, в которой токсикоманит буйством ароматизаторов Ким. Бесшумно ступаю дальше по полотну ковра, что простирается на весь зал и ползёт вниз по ступеням. Тишина. Что, само собой, не удивительно, ведь сейчас учебное время, раннее утро. Кто в такое время вообще пойдет в актовый зал. Зачем?       Оглядываю пустую сцену, едва заметные в приглушенном свете очертания софитов, нависших сверху и драпировку тяжелой ткани, скрывающую конструкции задника. ― Круто, ― по углам, оказывается, расположены статуи, их фигуры белеют на темном фоне, застывшие, заляпанные тенями по структуре рельефов мышц. ― Не Хогвартс, конечно, но я бы тут затусил… Даже головой качаю, в такт собственным словам, прибавляя весомости произведённому на меня впечатлению.       Сколько не бахвалься своим равнодушием, но величия подобной архитектуры нельзя умолить. ― Тебя и к притвору бы не пустили, ― доносится негромко со стороны рядов, слева от меня. Оборачиваюсь, понимая, что при просмотре интерьера успел непроизвольно пройти намного вперёд. На одном из сидений, закинув руку на поверхность спинки, с крайним чувством домашнего уюта, судя по почти расплывшейся на кресле позе, расположился Ким Тэхён, замотанный в лоснящийся атлас рубашки и чувство собственного достоинства. И как же этот безмятежный, выверенный под миллиметры, образ разнится с тем растерявшимся личиком, что я видел в последний раз. И по которому уже начинаю скучать. ― А? ― Подхожу ближе, рассматривая черты, анализируя настроение. Благо хоть для этого достаточно света, особенно если приблизиться ещё больше. Ближе. ― Проходная, Чонгук, ― перекатывая слоги, растирая буквы между нёбом ― будто наслаждаясь собственным звучанием – не торопливо поучает. ― Коридор.       Цокаю громко, выказывая степень моего наплевательского отношения к этому занудному замечанию; прохожу вдоль рядов, рукой касаясь обивки сидений, перескакивая с одного на другое, при каждом шаге; в итоге решив занять место позади Кима, но на одно кресло правее от того, в котором сидит он. ― Так бы и сказал, чего выпендриваешься? Будь проще, Ким, и люди к тебе потянутся, ― толкаю локтем чужую руку прочь со спинки, укладывая туда собственные, упираясь скрещенными предплечьями в твердое ребро. Не стесняясь, приближаясь ближе. С этого расстояния сначала казавшаяся фиолетовой рубашка, предстает взору красной. То ли бордовой, то ли алой. Точно идентифицировать оттенок у меня и под лупой бы не получилось. Не разбираюсь. А вообще, стоило бы включить какое-то адекватное освещение. Но просить бесполезно. ― А я всё думал, от чего же у тебя отбоя от них нет, ― чужая рука неспешно ложится на боковой бортик сидения, да так плавно, будто и не вынужденная сменить место локации.       Сейчас может показаться будто ходим по пустому полю, не зная куда свернуть, по какой незримой дорожке пройти, чтоб не столкнуться. На деле же стоит пальцем землю сковырнуть, чтобы увидеть то изобилие капканов и сетей, запрятанных под грунт. Шаг влево, шаг вправо ― кругом лишь его темный, невыразительный, но испытующий взгляд. ― Действительно, ― медленно укладывая подбородок на сложенные кисти, не сводя глаз с чужого лица; колкие концы чёлки задевают ресницы, щекочут правое веко, рефлекторно заставляя на долгий миг опустить его, в желании избавиться от раздражительных ощущений. ― Ни минуты покоя. ― Наверное потому ты такой потрёпанный? ― придвигается ближе, будто заинтересованный. Плечом прижимается к моему локтю. Расстояние сантиметров в тридцать, даже в той комнате за столом пространства между нами было больше. ― От поклонников отбиваешься день и ночь?       Ким ― любитель потрепаться. И мне довелось убедиться в том, что, то, что для кого-то поле, полное минных растяжек, для этой примы-балерины ― выступление с заученными движениями, доведёнными до идеального автоматизма, где каждое па ― не только чувство наития, инстинкты, эмоции, но в подавляющем объеме выверенный порядок поведения, высеченный годами эталон… ― Поклонник у меня к счастью только один. Вся остальная толпа ― милые барышни, ― приподнимаю брови для довеска, растягивая бледные губы в таком же бледном подобии улыбки, тональность голоса словно в противовес ― мягкая, тёплая, низкая нота … и по структуре своей ― сложная, мутная штука. Которую обойти-то не просто, а уж сразу обнаружить мне удалось от силы пару раз. ― Ни одной не видел, ― голову на бок наклоняет, щурит веки, как сытая кошка, разве что от довольства когти не выпускает. В этот самый миг слабой улыбки и даже её тени как не бывало, когда понимаю, что под ногой опасно щелкнул затвор. Вот и загнал себя. Сам. Идиот. ― Хотя…       Тянет гласную, а по моим ощущениям будто собственный виток нервов выдрал из переплетения, и теперь методично натягивает на палец, то и дело, словно играясь, поддевая краем ногтевой пластины. Аж челюсть сводит. ― У Кан Сери хороший вкус, ― голос у Кима низкий, негромкий ― с такого расстояния я бы и шёпот его услышал. Хотя сейчас с куда большим удовольствием проникнулся бы его потрясенным молчанием. Неужели время моего триумфа кончилось толком не начавшись? Обидно вообще-то.       Направляясь сюда не таким я планировал наш диалог, но судя по лицу Кима, тон нашего разговора он уже настроил самостоятельно. А я не люблю долго терпеть самоуправство и наглость.       По отношению ко мне ему и так многое сошло с рук. И с губ. Терпеть в мою сторону подобные нападки я не собираюсь. Хотя бы потому, что после таких вот слов хочется промыться в кипятке. Но молчу, понимая, что снова провоцирует, желает что-то узнать, в чем-то убедиться. Думал ли он о наших с Кан отношениях? Уверен, да. Но вот что именно? Хотя, какого черта? Не всё ли равно? Не ты ли, Чон Чонгук недавно решил не впутывать себя в чужие дебри. Не заморачиваться, думать только о себе. Ты. Именно. Ким Тэхён сам дал нашей с Кан связи своё собственное, неправильное облачение. Так мои ли это проблемы? Нет. Конечно, нет. Он может думать, что хочет. Никто ему не помешает.       И пусть направление мыслей медленно обретают нужный мне ход, не так-то просто избавиться от смердящих ощущений, липкой массой заляпавших эпителий и моё внутреннее чувство прекрасного. Настолько обосранным я еще себя никогда не ощущал, кто бы мог подумать, что я настолько раним и нежен в подобном плане, что даже гипотетическая вероятность, существующая в чужом сознании, моих отношений с Кан может меня настолько покоробить. Буквально до ужаса. Причем той степени, от силы которой начинаешь блевать собственными лёгкими.       В последний раз думаю своё презрительное «фу» и стараюсь переключиться полностью. Сейчас ведь главное ускользнуть с этой темы, не дать простора для развития. Если свернуть резко, то он наверняка заметит и сделает свои выводы.       Ким Тэхён выпады на мухлёж чует как псина в полицейской упряжи ― наркотики. Если уж пытаться хитрить, то изрядно виртуозно, а так как особого желания изгаляться у меня нет, решаю пойти напролом ― как носорог, возводя концентрацию честности на новый уровень. ― Вы с ней похожи, ― против правды трудно пойти, она омывает радужку глаза непоколебимой гладью авторитетности, накрывает черты уверенностью, тон – безмятежной решительностью. От такой подачи, наверняка неожидаемой, Ким даже подается ближе, опираясь на локоть, отставленный поверх мягкого подлокотника. Тени на чужом лице становятся гуще. Кажется, будто каждая черта замерла в ожидании. ― Чем? ― Взгляд словно спираль автоматического бура, решительно настроен добраться до самого основания. Требуя сдаться с повинной. Вот только тому, кто не лжет раскаленная сталь не страшна. Тем более метаморфическая. ― В конечном счете и ты мне поддашься… ― убеждаю тоном проповедующего будущее, после, в повисшей между нами тишине, наигранно-сочувствующе поджимая губы, прихватив клыком уголок нижней, задевая эмалью едва заметное пятно ссадины. Молчит. И во взгляде полный штиль. Какой обычно скрывает грядущую за собой мощную бурю. ― Я буду сопротивляться, ― расслабленным баритоном, откидываясь назад, на спинку кресла. Прикрывая глаза, на самом деле, пряча тенью ресниц направление взора. ― Да… ― не сдерживаюсь неизведанному, странному порыву, пройдясь влажным языком по губам, оставляя на горячей плоти тут же похолодевший след, ― и она в начале противилась.

***

      Звукоизоляция здесь потрясающая, а потому о трели звонка я узнаю только по времени на экране телефона, что в таком освещении словно маяк, зазывающий корабли и чужое внимание.       О том, что пропустил урок сильно не беспокоюсь. Повод есть. Отбрехаться будет легко, учитывая написанное в уставе.       Такой лафы я конечно не ожидал. Хотел пробиваться к звёздам через тернии, в итоге подвозят на такси. Но о безвозмездности не может быть и речи, Ким же не дурак. Я тоже им быть не собираюсь и внезапных сюрпризов ожидать не хочу, поэтому решаю утолить свой интерес, заодно понять структуру данной мне льготы, её примерную стоимость. ― Я, конечно, представляю, но ты всё же подскажи. Каким образом без моего ведома меня зачислили в твой актёрский кружок?       Тот, уже какое-то время назад отвернувшись от меня, не открывая глаз, поправляет своим самым раздражающим – наставительным – голосом: ― Театральный клуб.       Утыкаюсь лбом в сложенные на ребре стоящего впереди сидения руки, выпуская в ткань пиджака длинный страдальческий вздох. ― Господи, дай мне терпения, ― так же утопает в складках одежды.       Но будто не услышав, а на деле, просто не обратив внимания спокойно, уже более естественно, но не менее нудно и тягуче, продолжает: ― Все заявки принимаются в…       Вытягиваю ноги вперёд, благо зазор позволяет и не спеша перебиваю, подталкивая направление разговора в нужную мне сторону. ― Электронном формате, да. Об индивидуальности почерка не может быть и речи, ― выпрямляюсь, тут же встречаясь с глазами напротив. Ким даже голову в мою сторону вновь повернул. ― Ну а роспись? ― А роспись… ― оцифрованная, преобразованная в систему знаков ― её будет легко клонировать. ― Не сводит взгляда, а после меняет положение, разворачиваясь ко мне всем корпусом, ногу на ногу, локоток на ребро сидения, еще бы сигару в руку и Коко Шанель корейского происхождения – та же подача, тот же хлёсткий, многозначительный взор. ― Последнее дело – одобрение главы, соответствующая вотермарка на бланке. С этим проблем, как ты наверняка предполагал, у меня тоже не возникло. Усмехаюсь, обнажая зубы. ― Ты… даже начинаешь мне импонировать, ― сказав это вдруг задумываюсь, как именно подобная фраза могла прозвучать. С каким подтоном. Посылом.       В колонии, это выражало крайнюю степень уважения. В месте, где люди боятся доверять, хоть какая-то искренняя симпатия дорогого стоит, потому что вымирает в таких условиях как мамонты во время Ледникового Периода.       В каком контексте это могло интерпретироваться для Ким Тэхёна мне не легко представить. Но надеюсь, что в допустимом и знакомом мне самому.       А по-честному, стоило вообще держать такие вот нелепые порывы и слова при себе. Делиться чувствами – раскрываться душой. Для меня это всё равно что начать изливать из себя душок. Я, как и сам подобным не выношу промышлять, а потому максимально минимизирую, так и от других не терплю.       Молчит достаточно для того, чтобы предположить, что, либо не расслышал, либо имеет привычку вырубаться с открытыми глазами, но не настолько, чтобы начать нервничать, толкать в плечо, надеясь хоть на какую-то ответную реакцию или хотя бы рефлекс моргания. Когда собираюсь вбросить еще что-нибудь, снова смотрит на меня, удерживает взгляд магнитной тягой, негромко говорит: ― Не стесняйся… ― рот приоткрывает, последняя гласная тает в воздухе меж чужих губ, ― Это произошло раньше. Ты просто не внимателен. После таких слов-заявлений, рука сама собой тянется в карман в поисках сигарет, чтобы занять чем-то руки и рот, пресекая ненужные телодвижения и лишнее словопускание. ― Откуда в тебе столько наглости? ― пальцем стучу по обивке кресла, чувствуя твердый корпус спинки под ногтями. Руки занять нечем, мозги снова думают не о том. Кто бы мог предположить, что перед испытываемыми ощущениями даст слабину не сердце, а самый здоровый орган в моём потасканном организме. ― От природы, ― либо это воображение начинает шалить, либо снова голос Кима наполняется теми ванильными приправами, розового цвета, раскаленной температуры.       В такие моменты, конечно учитывая прошлые обстоятельства, складывается ощущение, что разум Кима либо начинает отключаться, давая волю импульсивности и чувственности, либо работает в режиме нон-стоп, расчётливо, пошагово, притворяя в жизнь, будто заранее продуманный план. И именно этот тон вынуждает подобраться, вспомнить зачем собственно пришел, что хотел узнать прежде всего. Причин тянуть не вижу. Тем более кажется, чем дальше, тем гуще. ― Допустим. Но зачем это всё? Так жаждешь моей компании? Не скажу, что я польщён, но… ладно, я польщён, ― прислушавшись к себе, в пассивном удивлении приподнимая брови по лбу аккурат вверх. ― Ты сам просил. Показать, ― на этом моменте ожидаю, что равнодушно пожмёт плечами, но только укладывает вторую руку на спинку своего сидения, обхватывая пальцами твердое ребро, рядом с собственным локтем. Уже не только корпусом, но можно сказать всем телом поворачиваясь ко мне, ― Мои возможности и твои преимущества. ― Вновь небольшая пауза и он, оттянув уголок рта, едва заметно улыбается, между тем, чуть ли не скалясь темными впадинами глаз. ― Ну так как, нравится? То, что видишь…       Сознание наполняет чувством дежавю и я, вспомнив каждое слово, не могу удержаться, копирую интонацию, использованную тогда, на момент нашей первой встречи лицом к лицу: ― Ты не представляешь насколько. Вот только я-то знаю, что есть и обратная сторона твоего добродушия. Скажи, что тебе нужно, мне правда интересно. Поддаюсь, потому что топит атмосферой и остаться в стороне – почувствовать себя в проигрыше.       Густота воздуха оседает на плечах, заставляет навострить ум, и под своей тяжестью расслабить тело. Сопротивляться не хочется абсолютно, когда искуситься кажется наградой. ― Скажу честно: пока ничего. Сейчас меня всё устраивает. Но ты не должен забывать об этом вопросе, Чонгук. Вспоминай о нём, когда снова захочешь нагрубить мне, — смотрит сумрачно; весомо, но мягко бросая предостережения. ― Так тебя всё-таки задели мои слова? ― поигрываю бровями, коротким движением мышц, понукая признаться с повинной. Но чужой взгляд становится строптивым и это прибавляет игривости моему настроению. ― Я выгляжу задетым? ― ожидаемо блочит возможность отвечать самому, отзеркаливает фразу, и я вижу в этом желание абстрагироваться. Я вижу откровенный защитный манёвр. И, как же мне это нравится… ―Ты выглядишь слишком отстранённо для того, кто не, ― улыбаюсь обворожительно. ― Я ведь тебе уже говорил, это не работает. ― Мм... А ты хорошо разбираешься… В каком приюте ты рос? Сдерживаю раздражение при упоминании своего нового семейного реестра. И, не меняя тона беседы, рублю: ― Таких там больше всё равно не найдешь. ― Мне нравится твое расположение. ― И вдруг смотрит так, что я вспоминаю: между нами от силы тридцать сантиметров, ― Поцелуемся? ― Бля, ― впервые за время разговора откидываясь на спинку позади себя, кисло ухмыляясь. ― А как же «я буду ждать» и всё такое? ― На этом моменте невинно пожимает плечами, моргает, смотрит и думает о чем-то. А мне в голову приходит идея. Но как приходит: бьёт по темечку и своей шальной безрассудностью завладевает всем моим вниманием, не давая возможности воспротивиться, поэтому, недолго потянув паузу, переварив сомнения, таки говорю: ― Хотя… я согласен. Один поцелуй и более я тебе ничего не должен, ― не сводя взгляда вновь подаюсь вперёд, снова руки укладывая на спинку, возвращая те же тридцать сантиметров, которые сокращаю в два раза, пристально глядя в чужие глаза, жадно выхватывая реакцию на мои слова, ориентируясь по отдаче, в следствии этого подбирая слова. ― Один поцелуй и на этом покончим: ты помог мне... ― и забыл о той истории с Кан, ― добавляю про себя, зная, что он и без лишних намёков всё прекрасно понял. ― … ну а я покорно исполнил твоё желание. Хэппи энд, все дела, ― не двигается, молчит. Только глазами своими шерстит по моему лицу. Придвигаюсь ближе, замечая, что чем меньше расстояние, тем непроницаемее чужое выражение, как будто все эмоции стираются с фокуса восприятия. Но продолжаю, вынуждая откликнуться. ― Как тебе такое?       Уже грудью касаясь переднего сидения, чувствую, как давит жёсткая спинка, чувствую теплоту чужого дыхания, захотел бы и без труда просчитал бы количество чужих вдохов и выдохов. Но в сознании эта мысль задерживается ненадолго, секунда – и нет ни единой. Разум топит не думами, сейчас на всю мощность работают органы восприятия: слух, улавливающий фантом чужого сердцебиения; обоняние, почувствовавшее в полной мере аромат волос, рубашки, кистей рук; глаза, взявшие в фокус красивое лицо. Не миловидное, напоминающее девичье, не смазливое, чья прелесть слеплена в жеманности черт, вовсе нет. Почему-то именно с такого расстояния восприятия становится понятным – красив. Если вглядываться: обычные глаза, нос и губы, но вот в общем становлении образа они приобретают особую исключительность.       Я видел смазливых людей – их очень много, и рядом с такой манящей красотой, те кажутся дешёвыми имитациями под настоящую дивность.       Чуть наклоняюсь лбом вперёд, будто намереваясь боднуть, но лишь задеваю кончиком носа чужой, пристально глядя в глаза напротив, но не найдя ничего в темноте сгустившихся теней, смазывающих любые очертания эмоций, перевожу взгляд ниже, на мягкие, в готовности приоткрытые губы. Они пахнут никотиновой мятой – дорогими сигаретами, они влажные, блестящие, но в этот раз не от липстика, а сильного языка, гибкого и острого. Который сейчас отчего-то так сильно хочется поймать. У Кима видимо всё во рту приобретает заострённые, опасные формы: от образующихся фраз до коренных зубов. Передние белеют в обрамлении красивого рта, из которого вдохи выходят редкими, но глубокими порывами.       Где-то в отдалении, тревожно бренчит колокол, о том, что для игры, лживой заинтересованности, в намерении перевести расклад в мою пользу, слишком много отдачи, эмоций и ощущений. Но предостерегающий звон такой далёкий, что даже не помеха, а так, фоновой шум, к которому быстро можно привыкнуть. ― Ближе, Ким Тэхён. ― Поднимаю руку к чужой макушке, зарываясь пальцами в пряди волос, секундным порывом тянет сжать руку со всей силы, чтобы услышать шипение, увидеть искажение плавных лицевых линий. Смаковать чужую, красивую боль, ощущая её сочный привкус. Сжать в ладони белую, нежную кожу с упоением разглядывая темнеющие пятна, стараясь оставить после себя как можно больше грязных меток. Но сдерживаю это в себе, незаметно цепляясь до побелевших казанков в дорогую обивку, натянутую на спинку, стараясь проглотить оскал, и выдохнуть горячее, томящееся прямо между чужих опаляющих губ, словив его взгляд на моих, ― Тебе понравится.       В момент, когда наши выдохи смешиваются, оседая на коже, Ким, уже непонятно какое время сжимающий мой локоть в горячей ладони, выдыхает настолько тихо, что чужой хрип прямо в рот чудится порождением моей больной фантазии, и первые секунды действительно кажется, что ослышался: ― Нет, ― он отворачивается, а мои губы вместо влажного рта касаются прохладной щеки, которую если честно, сейчас очень хочется откусить. Отодвигаюсь тоже, опуская руку подальше от контакта с мягкими светлыми волосами, с искривлённым в досаде лицом приговаривая: ― «Нет»? ― не веря, глядя в упор. Пытаюсь отодвинуться, но не даёт, по-прежнему держит за локоть и сам, будто возмещая утраченные прикосновения, кладет другую руку мне на плечо, касаясь пальцами затылка. ― «Нет»? Что значит «нет»? Ты ведь сам этого хотел. Не сдержавшись, повышаю голос. Потому что какого черта? Он был готов поцеловать меня, он открыл свой рот, смотрел на меня мокрыми глазами. Он ждал этого! И в итоге «нет»? Я что, зря тут строил из себя озабоченного? ― Ты трактуешь мои слова слишком поверхностно. В тот раз я говорил о твоём желании. Не об исполнении своего собственного. Так что: нет, ― под конец уже шепчет, давит ладонью на заднюю часть шеи, заставив снова придвинуться ближе, чтобы пройтись носом вдоль скулы, выдыхая каждое слово в кожу несмываемым отпечатком, и, опалив дыханием даже мочку уха. Блять… Поверить не могу, я был так близко. Я ведь почти спровоцировал его. А теперь выходит всё по новой? Я не отделаюсь «лёгким испугом»? ― Досадно. ― Переживёшь, ― улыбаясь куда-то в ухо, зарываясь пальцами в волосы на затылке. Одновременно и щекоча, и раздражая кожу. ― Сука – вот ты кто. ― Привыкнешь, ― убеждает с огромным довольством. ― Посмотрим. А теперь отпусти, я хочу умыться с мылом.