Бедность-Элита

      Поднимаясь на второй этаж здания, никак не могу отделаться от липкого ощущения досады. Вернее, даже сказать, осадка. Который присущ любой терпкости остаточным сахарным эффектом, скребущим по зубам. Будто напился сладкого, лишь позже принимая осознание последующей вредительной для организма реакции. Добавляет внушительности и весомости этим ощущениям также и чёткое понимание того, что Ким, будучи уже некоторое время сильно заинтересованным в моей компании, отчего-то довольно легко отпустил меня на последующие занятия, словно в неудержимом приступе благородства, поставивший в приоритет мое образование. Вдруг. Ни с того ни с сего…       Или всё-таки с чего-то? – заскоблившим под скальпом привычным подозрением, мелькнуло в голове.       Останавливаюсь посреди лестничного пролёта, параллельно осознавая, что какой сейчас урок я так и не вспомнил. Неспешный шаг тупо проложил свой так и незаконченный утром маршрут, а я, занятый перевариванием информации и испытанных эмоций, даже сначала этого и не заметил, движимый рефлексами. Странно, что в таком состоянии не пошел к выходу, как к самому импонирующему мне направлению, который здесь только можно проложить.       Поднявшись на второй, решаю пойти в сторону стенда с расписанием занятий, примерно представляя где тот повис, бликами стекла и чернильными пятнами шрифта заливая безликие белые стены. Поскольку ушёл я от Кима только в середине очередного пропущенного урока, в коридорах ожидаемо пусто, хотя камеры видеонаблюдения по-прежнему непрерывно ведут запись. На этом моменте я мог бы и поднапрячься если бы не уважительная отмазка в лице Ким Тэхёна. Поэтому, состроив важное лицо человека, заимевшего неплохие связи, бесстрашно гляжу в сторону механического ока, вальяжно проплывая мимо, словно знаменитая Чеширская улыбка по аляповатому небу сказочной страны. Догадки и всякого рода сомнения по поводу странных решений Кима и его очередных мутных намерений развеваются бесследно, стоит только взгляду в аккуратной сноски расписания найти свой класс и зацепиться за список занятий, установленных на понедельник.       Судя по времени, ровно через пятнадцать минут должна была начаться физкультура. И… где как не на физре ученики чувствуют, а соответственно и ведут себя раскованнее всего? Усмехаюсь, не отводя взгляда от крупного шрифта. Впечатанные в бумагу буквы своим обозначением складываются в многозначительную перспективу, приобретшие фактурную выпуклость переменившимся настроением Кима.       Я, конечно, не строил иллюзий, что стоит мне только согласиться на предложение, как обязанность посещения занятий отпадет за ненадобностью. Я же не идиот. Однако, даже будучи идиотом можно ненароком запнуться о чужую брошенную фразу «тебе пора». Последовавшее далее прикосновение, заправившее за ухо отросшую прядь челки, померещилось брошенным перед дальней дорогой напутствием, заставляя вскинуть брови и вскинуться, навострив уши и внимание, что давно, по умолчанию отточенным инстинктом самосбережения от различного вида неприятностей. Что может ждать на физкультуре интересно, но надеяться приходится на то, что «ненароком» брошенным в морду мячом дело не обойдется. Мне, как человеку опытному, хочется увидеть побольше импровизации. Полет фантазии или хотя бы на четверть продуманный план. Подножки, неожиданные броски, толчки и другие нелепые движения телом, по моему наглому мнению, должны остаться на уровне начальных классов. От старшей школы же хочется увидеть хоть какой-то размах. Однако, вспоминая рассказы Хэвона, да и покопавшись в собственных воспоминаниях о чем-то необычном и неизбитом, понимаю, что можно и не мечтать…

***

      … Здесь всё сугубо прямолинейно, недальновидно и банально, – печально проносится в голове. Внутренний голос почти сразу приобретает отчетливые обиженные ноты, стоит только войти в мужскую раздевалку. В спину тут же прилетает толчок, и меня, ненадолго замершего на пороге, некультурно впихивают в помещение с недружелюбным «ну заходи уже!»       По инерции пройдя чуть вперед, оглядываюсь, чтобы тут же развернуться боком, желая избежать удара еще и в плечо. Фигура, бесцеремонно желавшая протаранить себе дорогу, беспрепятственно проходит мимо, а моя злопамятная сторона припоминает в ней того парня, что буквально так же толкнул меня у ворот, еще тогда, в самый первый день здесь. Между тем я в этом любителе попихаться тут же признаю Чхве Джондаля.       Пока остальные заходят в раздевалку, и небольшая толпа расползается каждый к своему шкафчику, оглядываю присутствующих, впитывая нарастающую атмосферу гнетущего ожидания. Трое из команды Кван Мину тоже здесь, а лица такие, будто и не пропадали по неясным причинам с радаров своей подружки несколько дней назад. Мельком пройдясь по раздевалке снова не могу проигнорировать чужую медлительность в движениях: все вокруг будто специально подольше роятся в своих кабинах не спеша переодеваться. Предчувствуя скорую развязку этого сомнительного шоу, отхожу к стене, в невольном порыве прикрыть спину. Если что-то сейчас начнется, бежать к выходу станет для меня концом. Знавший о чужих намерениях и ожидавший их, я вдруг понимаю, что не проложил в мозгу ни одного пути сопротивления. Предупрежден, не значит вооружен. Нельзя быть готовым защищаться, не теряя позиций, когда каждый квадратный метр помещения, в котором находишься, занимает будущий оппонент. Сдерживаю желание в досаде пнуть стоящий неподалёку мусорный бак, сохраняя спокойствие позы и мерное движение зрачков по противоположной стене, как будто не думаю лихорадочно как выйти отсюда никем не отпизженным. Тут как не кривляйся, а в замкнутом пространстве количество имеет значение, а поскольку бежать на выход – всё равно что сделать из себя второго Хэвона, то в сторону двери я даже не смотрю, посылая брезгливые волны в направлении той.       Когда становится очевидным, что никто в ближайшее время за своей спортивной формой так и не потянется, моё внимание, точно лучик света в темном тоннеле, очень кстати привлекает широкая спина, оголившаяся из-под белой ткани тонкой майки. Задерживаясь взглядом на Чхве, вдруг, за какую-то долю секунды, ясно понимаю, что будучи во вполне привычных школьных буднях, этот парень единственный, имеющий принадлежность к Черным, выглядит таким же напряжённым, как если бы пребывание в Джэхва было для него бременем, нежели дверью в лучшую жизнь.       Вечно плохое настроение нельзя в данном случае определить, как характер. Тут скорее защитная реакция. Срабатывающая автоматическим ответом на не самые безопасные или хотя бы терпимые условия. Негативные эмоции гораздо крепче положительных, да и вызвать их легче, оттого-то многие ими и защищаются.       Эти мысли обуревают сознание словно цунами и я, наблюдая, как один из компании Квана делает уверенный, но медленный, будто смакующий шаг в мою сторону, тут же громко проговариваю, мысленно уповая не запортачить хоть какой-то мало-мальски выстроенный план в моей непутевой, постоянно отвлекающейся на ненужное, башке:       ― Чхве! ― вовремя проснувшаяся в качестве хорошего защитника, злопамятная сука в моем организме, словно ослабевший иммунитет, срочно потребовала витаминов, подкрепляя уверенность во взгляде и твёрдость голоса, ― Всё-таки собираешься присоединиться к занятию? ― посетившее меня недавно озарение, поощряется вмиг поднявшимся настроением, потому, довольный собой, тяну улыбку и мягкие гласные, ― А как же твоя нога, приятель?       В шорохе негромких переговоров одноклассников наступает заминка, а каждое произнесенное мной слово, тут же жадно впитывается стенами прохладного помещения, чей воздух дозатором освежителя наполняется нотками морского бриза. Наблюдая, как каменеет чужой плечевой пояс, как напрягаются буграми мышцы спины, не покрытые ни рубашкой, ни майкой, чувствую, наконец, пойманный за хвост шлейф морального удовлетворения, который еще утром помаячив перед лицом подло скрылся от меня, в момент, когда Кимом было произнесено такое жестокое и решительное «нет». Отыгрываться за сорванные планы, влекущие за собой плохое настроение не в моем характере (тут, я, конечно, слегка покривил душой), вот только Чхве каждым своим действием будто нарывается на негатив по отношению к себе. Оттого и ничуть не стыдно воспользоваться его нынешним положением в угоду себе, постепенно вскрывая каждый нарыв, спрятанный постыдным секретом от чужих глаз. Ты уж извини. Ничего делового, Джондаль, только личное. Только во имя моего благополучия. Тот, взглядом, брошенным на меня из-под ярко выраженных надбровных дуг, очевидно поверив в мое легкомысленное, полное чувства безнаказанности и успеха, настроение, обернувшись через плечо, бросает в меня весьма неожиданное:       ― Не слишком уповай на внимание Ким Тэхёна, ― и после небольшой заминки на презрительное поджатие губ, добавляет, ― приятель.       Скрывая захлестнувшие меня эмоции, восторгом затопившие каждый выдох, но тут же спрятанные в быстром движении дернувшегося кадыка, прохожу к своему шкафчику, не отводя взгляда от одноклассника. Пальцы ведут плавную линию по закрытым железным дверцам, мерный шаг отсчитывает два пройденных метра, а чуткий слух глотает неясный шепот, через пару десятков минут преображенный в громкие сплетни. Что мне, несомненно, только на руку.       Боже, Чхве Джондаль, я и не думал, что ты так хорошо послужишь мне. Каждое твое слово – бросок земли в вырытую мной яму. Не представлял я, что ты так охотно туда поползешь, накрывая себя грязью, точно одеялом. Уже представляя, как смогу воспользоваться будущими слухами об этой перепалке, ужасно обрадованный, что в разговор были впутаны ВИПы, продолжаю растравливать чужое хлипкое терпение:       ― Это что, предупреждение? ― улыбаюсь неприкрыто, кривовато, словно зажало одну из круговых мышц рта, но так искренне радостно, упиваясь чужой эмоциональной отдачей, что выражена не в тоне голоса или жестах, но в каждом слове и этом мрачном, стылом взгляде, в котором ровно пропорционально моей ухмылке раскрывается что-то черное и зубастое, острыми челюстями охочее за каждую мою вброшенную реплику оторвать от меня равноценный кусок. Вглядываясь в это его выражение, понимаю: подобная жадная злость никогда бы не образовалась на пустом месте. Нет, она расползалась и ширилась далеко не один месяц. И эта самая злость, тлеющая в голоде уже долгое время просто не может быть беспричастной. Что меня в немалой степени изумляет.       ― Совет, ― бросает словно камень, продолжая глазами бурить во мне кровавые раны, пытаясь заползти под кожу, сотрясти в дрожи тело. Очевидно даже не догадываясь, что сейчас меня совершенно не волнует его реакция, нет. От каждого сказанного слова, я жду отклика со стороны. А сам он, послушно делает всё, чтобы этот самый отклик обернулся в ту самую форму, которую я так желаю узреть. Поэтому сейчас, игнорируя его уничтожающие ментальные посылы, чувствую, как каждый мускул патокой пропитывают несколько иные ощущения.       ― Совет… ― эхом вторю чужому голосу, согласно кивнув в ответ, вплетая в свой тембр наигранную беспечность, что обычно ведет за собой опрометчивые, бестолковые выводы. Будто не заметил ничего в чужом взгляде, будто не понял, не распознал. В глубине души, полной злорадной отрады, уже зная, на что давить. ― Советами обычно делятся люди опытные… Которые знают о проблеме не понаслышке. ― Выпускаю смешок острым дротиком, не глядя распахивая дверцу собственного шкафчика, всё еще обхватывая пальцами, теплеющий в руке кодовый замок, ― Если вдруг стал таким заботливым, поделись с другом, насколько хватило его внимания на тебя? Словно не успев себя остановить коротким рыком вырывается изо рта:       ― Закрой свой рот… На напряженное и негромкое тут же вскидываю подбородок:       ― А то что? ― специально голос повышаю, нарочно привлекая внимание к дальнейшим своим словам, ― ударишь меня? ― и, меняя улыбку на серьезный, жесткий оскал, с удовольствием вопрошаю, ― Как ударил Бон Ёнхи?.. Уже готовый было рвануться в мою сторону, замирает в своем углу. Чужой взгляд наконец отрывается от меня и он, ненароком, напряженно, почти что опасливо, оглядывает всех присутствующих. Крупные руки сжимают в ладонях верх спортивной формы, под плотной кожей выступает рельеф вен, а на высоком лбу мне даже мерещатся капельки пота, чью реальность подтверждает бледная линия поджатых губ.       ― Не неси чушь, ― отрывистая речь, говорит о растерянности. Если бы я лгал, он бы знал, как защищаться, тут же полная капитуляция, которую тот изо всех сил старается не обличить, ― Ты ничего не зн…       ― Как ты узнал? ― тут же прерывает его голос по громче, но схожий по неуверенности. Перевожу взгляд на одного из трёх придурей. В том, чтобы покарать меня за проступки они уже явно не заинтересованы, конечно, тут ведь наклевываются другие, более занимательные перспективы.       ― Бон Ёнхи рассказала, ― отвечаю покорно, легко поведя плечом, словно признаваясь в чем-то само собой разумеющемся. Внутренне же задорно потирая друг об друга свои мозолистые ладони. Ситуация полностью под моим контролем. Теперь можно не просто играть расслабленность, а источать ее, подлинную, со всех дыр.       ― Лжешь, ― припечатывая, сказал Чхве. Он спешно одевает форменную футболку, ненадолго застревая локтем в широком рукаве, будто только сейчас вспомнив о своем полуголом виде. Пряча на миг глаза за хлопковой тканью, он словно пытается отделить себя от сложившейся ситуации, взять небольшой перерыв, чтобы придумать как следует вести себя дальше: защищаться или попробовать кинуть что-то в отместку. Откидываю с глаз прядь, тонкими волосками зацепившуюся за ресницы. Открытая дверца ребром впивается между лопаток, невольно заставляя опереться о нее сильнее: боль, прошедшая по мышцам немного тянущая, приятная.       ― Тогда откуда я мог узнать? Вы об этом не распространяетесь… как я понял, ― смакующе рассматривая заинтересованных, очевидно впервые анализирующих эту новость и уже готовых вывести ее в топ, одноклассников, улыбаюсь я. Поумерив концентрацию бахвальства, уменьшая ухмылку на полтора, чтобы уверить в серьезности и весомости своих слов, не пытаясь раздразнить, а пронзительным тоном убедить в своей безоговорочной правоте; значительности моего положения, в котором позволено владеть и такой информацией, ― Хотя, может я и вправду солгал? И это была не Бон, а, допустим, Кван Мину? Или Ким Сокджин?.. А вдруг, не связываться с Чхве Джондалем меня предостерег Ким Тэхён? Иметь дело с человеком, не пожалевшим девчонку… Качаю головой в приступе тяжкого сочувствия. Прикрывая веками насмешливый взгляд, под сорвавшийся на шипение голос:       ― Замолкни… Но прерывают тут же, точно уже и не воспринимая его слов, мнения:       ― Ну ты даешь, Чхве… ― произносит кто-то из одноклассников.       ― Вы ведь так долго дружили, ― тут же подхватывают другие.       ― Лучше бы ты и дальше в школу не приходил, на твою рожу смотреть тошно… ― с горькой досадой проговаривает один из бывших его дружков. Глядя на то, как темной шалью помещение окутывает атмосфера заметно изменившая свой характер и направление враждебных волн, не могу не вскинуть из-под ресниц последний взгляд на Чхве Джондаля. Тебе стоило долечить свою травму, прежде чем попадаться мне на глаза…       Великодушно открыв глаза всем на тот простой факт, что на меня нападать не особо выгодно и выигрышно, я явно указывал своими действиями и словами на того, с кем бодаться будет веселее и легче. Выделяя более слабое звено и буквально подчеркивая флуоресцентным маркером то самое тонкое место, где сотканная упрямством ткань чужой выправки даст предательскую брешь.       Сделать из Чхве Джондаля так называемого «опущенного» было идеей непреднамеренной, но, как и всякая спонтанная затея, она оказалась оригинальной и успешной, хоть и несколько… не продуманной. Но, вопреки всему, в достижении своей цели я не сомневался: жаждущие самоутвердиться за счет других, преисполненные энтузиазмом подростки, найдут себе в жертву любого, кто покажется для них достаточно прогибным. Алчущие удовлетворения они схватятся за малейший, ненароком выставленный, изъян. В нынешнем состоянии, когда главная цель, казалось бы уже определена, а пылкое воодушевление фонтанирует из всех щелей, они воспримут любой намёк за провокацию. А поскольку я жертвенным агнцем быть не хочу, – мне такое не к лицу, – нужно было что-то решать. И что может быть лучше, как не вспомнить про удивительную вещь, великий, но такой обыденный психологический прием, берущий начало в органическом мире. Эффект замещения. Открывший человеку природный факт того, что незаменимых не бывает. Полезное знание, поскольку чужая шкура всегда дешевле собственной.

***

      На спортплощадке ветрено, но, по не скрытой короткими рукавами футболке коже, скользит достаточно теплый воздух, он же греет балки многочисленных турников, скрытых в тени навесов. Поле ожидаемо пустое, никто выходить на безжалостный солнцепек явно не собирался, развалившись под ветвями многочисленных деревьев. В седьмой раз подтянувшись на перекладине, выдыхаю побольше кислорода, чтобы с очередным выпадом снова наполнить лёгкие свежим ароматом зелени, без единой примеси амбре самого оборудования. Привыкший, что спортивный инвентарь отдает запахом ржавчины, пота и мерзкой прогорклости, я, умудрившийся остаться достаточно брезгливым, без жизненной необходимости к уличным турникам подходить больше не собирался, но после, вернулось осознание в каком месте я нахожусь. Оно же и подтолкнуло меня к многочисленным переплетениям балок, чтобы оценивающе пройтись по каждой изучающим, опытным взглядом.       Отсутствие преподавателя совсем растлило этих малолетних: часть из перемешавшихся с женской половиной класса развалилась на траве, напоминающей искусственный газон, но вряд ли являющейся таковой, четверть пошли на баскетбольную площадку, мацать в потных ладошках мяч, оставшиеся немногие, увидев отсутствие учителя, направились обратно в здание, как предполагаю я, в сторону столовой.       За Джондалем я больше не наблюдал, хватило и тех слов в его сторону от одноклассников, чтобы понять: положению его на данный момент не позавидуешь. Устоявшиеся несколько дней назад нейтрально-отрешенные отношения с одноклассниками приобрели багровый окрас теперь уже его критического положения в классе. Довольно быстрая метаморфоза, которую можно было отсрочить, но уж никак не избежать. Ситуация уже давно, по накатанной шла именно к этому исходу. Я же, принявший образ катализатора, мук совести не испытывал. То, что на его месте мог быть я, снижало градус хоть кого-то сострадания, возводя это затхлое чувство в абсолютный ноль. Да и внезапно открывшаяся его тягостная причастность к Ким Тэхёну особой привлекательности ему не добавляла. Скорее даже наоборот...       Отсчитав привычную для тонуса двадцатку расцепляю руки, спрыгивая на темную поверхность асфальта. Дыхание постепенно выравнивается, и я, под притворным желанием стряхнуть с рук несуществующую пыль, вытираю друг об друга мокрые ладошки. Сосуды ни к черту уже к восемнадцати – это не то, что стоит выставлять на показ.       Поправляю напульсник, к моей удаче, входящий в комплект спортивной формы: на темном трикотаже герб школы, под ним – чернильный узор тату, сквозь кровь и пот вбитый в эпителий. Понимая, что нельзя постоянно хвататься и трогать повязку, чтобы не привлечь к ней лишнее внимание, опускаю кисти рук в карманы шорт, пробегаясь взглядом по площадке, раздумывая, чем бы еще себя занять. Выбор предстает обширный и от этого обилия глаза разбегаются в стороны, как собаки на выгуле, не зная за что зацепиться, куда пойти в первую очередь.       На стадионе стоит относительная тишина, поэтому звуки с баскетбольной площадки, я улавливаю с миллисекундным опозданием:       ― Ты ведь специально. Думаешь, я тупой? ― глухо, но агрессивно раздается тембром голоса Чхве. Поворачиваюсь, наблюдая как тот, прижимая ладонь к щеке, подходит к одному из трёх братьев-акробатов. За спиной одного из них стоит паучатина.       Высокий хвост, спортивка и бандана цвета напульсника, натянутая на лоб, видимо для того чтобы скрыть еще проступающую синюшность кожи, гетры, острые коленки и полный злобной обиды взгляд. Она скрывается за фигурами друзей, пытаясь минимизировать степень своей уязвимости перед Чхве.       По её виду, кажется будто мяч в сторону парня запустила сама Бон, но стоит взглянуть на того, за кем прячется паучатина, чью футболку со спины в нервозности сжимает, любое подозрение в её сторону отпадает, как глупое, недопустимое. У того глаза горят точно у быка, у которого природными инстинктами раздавить тяжестью копыт каждую попавшуюся на пути падаль. Будто сдерживаемый все это время конфиденциальностью информации об их разногласии, он наконец может свободно распоряжаться своей злостью, что подавляемая всё это время, томилась в ожидании и теперь вспыхнула, заимев объемы в два раза превосходящие своей изначальной формы.       ― Думаю, ты хуже, озабоченный сукин сын. Я мечтал, когда Сокджин позволит узнать об этом всем. И когда наконец ты получишь свое. Поверь, я, Мину – да все! Мы сделаем всё, чтобы ты пошел и забрал свои херовы документы из нашей школы.       ― Да кто вам позволит…       ― А кто на пути встанет? Ты что ли?! ― срывается другой, подходя вплотную, сжимая кулаки и челюсти. Еле сдерживая себя от применения силы. Чхве стоит отдать должное: парень не отступает. Несмотря на то, что вокруг уже толпа, несмотря на то, что все они едва ли собираются поддержать его, скорее наоборот, ждут момента, когда можно будет накинуться самим.       Молча наблюдать со стороны, не испытывая ни вины, ни жалости и малейшего желания помочь, меня приучили в колонии. Заступиться за кого-то означает разделить его точку зрения, что автоматически влекло за собой так же обязанность поделить и дальнейшую участь тоже. На сторону слабых в колонии не вставали даже самые смелые, что говорить обо мне. Сострадание не для сильных. И слабым не поможет.       Слушая, как усиливаются децибелы чужой ссоры, прикусываю губу, но зацепившийся за кожу клык не может остановить расползающуюся в ширь ухмылку, довольно откидываясь спиной на балку турникета, не вытаскивая ладоней из удобных карманов. Чужая брань как ничто другое, действенно греет сердце. Эти дети, как и те, что обживают углы исправительных колоний, дружить не умеют. Для них уместны соперничество, порой взаимовыгода. Но никак не дружба, банальная привязанность, в ходе которой по умолчанию приходится прощать чужие ошибки, закрывая глаза на слабости и недостатки. Никто не воспитывал их заботиться о других. Привыкшие использовать, они не пожалеют. Джэхва… Как же много в тебе контрастов. Но еще больше – деталей-близнецов.       Кривлю губы в глумливой насмешке, чтобы в следующий миг поднять взгляд выше от грызущей друг друга своры золотой молодёжи. Там, напротив, широко распахнутое окно второго этажа вакуумной ловушкой ловит порывы ветра, что треплет пряди волос, светлые, они яркостью отпечатываются на фоне темного кабинета, острые локти в багровой ткани выделяются на выбеленном подоконнике. Уже не удивляюсь, увидев именно его. Каждый раз. Так каждый, чертов, раз. Вот только дрожь предвкушения, ожидания чужой реакции, всё время словно первая. Неизведанная, незнакомая, а оттого и настолько захватывающая. Стоит схлестнуться с чужим пристальным взором, как вскидываю брови в безмолвном вопросе, в ширину неровной улыбки вплетая сытый оскал. Как тебе такое?

***

      После физкультуры, разделившей свое время на два неинтересных занятия, следующие друг за другом, поленившись переодеться, сразу направляюсь в квартиру Кан. Ухожу с урока я на пятнадцать минут раньше положенного, не пожелав отсвечивать лишний раз перед полыхающими одноклассниками. Их внимание, зацикленное на Чхве, нельзя лишний раз разбавлять моим присутствием, поэтому, скользнув безликим взглядом по встретившемуся в раздевалке Хэвону, замершему на одной из скамеек в школьной форме, забрав сумку, тут же сваливаю с посторонних глаз. Препод за всё время так и не явился, отчитываться будет не перед кем. Разве что Кан может не вытерпеть и, прервав свою молчаливую забастовку, высказать что она думает обо мне в целом и о моем поведении в частности. Мне такое выслушивать не привыкать.       Чего я не ожидал увидеть, зайдя в светлую прихожую, так это чемодана непонятного происхождения с даже не снятой с ручки бирки и моего рюкзака сиротливо выставленного рядом. Чуть морщусь, неохотно признавая, как убого смотрится дешевая потасканная ткань черного бесформенного мешка на фоне глянцевой поверхности новенького чемодана на крупных колесиках. Проходя вперед по коридору, на всякий случай еще раз оглядываюсь. Расценив эту картину как результат не самой сильной выдержки своей тётки, нежели собственных проступков, останавливаюсь рядом с сумками, в ожидании уставившись вперед, но то и дело косясь на собранные пожитки.       Это же, черт возьми, получается, что она раньше меня со школы ушла, чтобы успеть мои манатки собрать, – понимаю, внутренне кривясь, при мысли, что кто-то прикасался к моим вещам, – трогал, разглядывал, – положительно настроенные фибры моей души приобретают отчетливый кисловатый запашок. Сегодняшний день полон сюрпризов. А ведь еще нет и шести.       На звук открывшейся двери и моих поскрипывающих в мозгу шестеренок, подсказывающих мне по сути единственный вариант развития событий в данном положении, из кухни выходит Кан. Глядя на то, как она чинно складывает ручки, выряженная в этот свой костюмчик, я как будто окунаюсь с макушкой в прошлое, где я, восседая на той вонючей скамье для подсудимых, понуро и безлико ожидаю вынесенный мне приговор, глотая красными глазами испуганные слёзы, за побледневшими губами скрывая горькие на вкус мольбы. Вот только мне уже не шестнадцать и любое осуждение, направленное в мою сторону, я буду принимать с достоинством. Сомнительным, конечно. Но достоинством.       ― Я так понимаю… моя песенка спета, ― морщу лоб в попытках выудить из себя дальнейшие перспективы развития событий, учитывая мое не самое обеспеченное состояние, вернее вообще нихера не обеспеченное состояние. Надо было-таки продать те туфли… Интересно, она мне их с собой упаковала? Хорошо бы.       Кан же, будто растягивая эффект драматичности, иронично вскидывает узкую полосу брови, изгибая ту чуть ли не в форме волны.       ― Не беспокойся. Я не выставляю тебя на улицу, ― жду дальнейших пояснений, сдерживая желание иронично покивать головой, закатив глаза от обилия чужой доброжелательности, ― даже наоборот: с моей подачи тебя заселили в общежитие при Джэхва. Цокаю, как можно громче, смакуя звук на кончике языка, чтобы после, прищурившись, со знанием отбить:       ― Стипендиатов с пригородов там регистрируют по умолчанию. Кан, не изменившись в лице, послушно принимает:       ― Неплохо… ― оглядывает меня безликим, но пристальным взглядом, словно автоматизированный детектор, выявляя малейшие признаки невроза. В итоге лишь тарахтя от усилия в невозможности зацепиться хоть за что-то. ― В общем… все вещи я собрала, комендант ждет твоего приезда. Уверена, денег со стипендии тебе хватит. Если, конечно, её тебе все-таки выдадут…       ― А могут не?       ― Конечно. Если тебя выгонят ни денег, ни жилья тебе уже не видать. Понятно… Если выгонят, Кан к себе не пустит. Да и помощи от нее в принципе можно уже будет не ждать.       Переварив поступившую информацию, задаю единственный интересующий меня вопрос:       ― Почему нельзя было сразу заселить меня в общагу? Почти сознается после небольшой заминки:       ― Я должна была присматривать за тобой. Насмешливо вскидываюсь, подавляя импульс, понукавший ощериться на чужие слова.       ― Так почему не продолжите? Не то чтобы для меня это важно. Воспитатель из Вас слабый… ― вскользь поглядев на отставленный в угол рюкзак затихаю, не договорив, потому что внезапная догадка выбивает из сознания нить последующих слов, заглушает другие мысли своей неоспоримой правдивостью, открывающую глаза на всю эту ситуацию. ― Вы не ждали меня так надолго… Правда? ― тихо срывается с губ. Уверенно, но несмотря на это как-то глухо. Уголки губ дергаются в желании усмехнуться, но что-то как-то... не хочется. Запала нет. Наверное, вправду, слишком длинный день.       ― Чонгук, ― Кан складывает руки на грудь. Темные глаза смотрят холодно, заставляя на собственном лице держать такое же отчужденное выражение, ―Я никогда не хотела племянников. И я считаю, что не должна нести ответственность за оплошности, совершенные твоим отцом.       При словах Кан об отце ни ёкает в груди. Чужая беспощадная фраза не встает поперёк горла, мешая дышать. Дыхание по-прежнему ровное, мирное, только лишь рука невольно дёргается коснуться шрама, ощутить кожей зарубцевавшуюся поверхность, но останавливаю себя от этого жеста. При словах Кан об отце не становится ни плохо, ни холодно. Наверное, потому что, как и она, я никогда не ждал от этой женщины понимания или банальной жалости. Не надеялся и не требовал. Когда день ото дня в морду, словно осколки, швыряют ушат ледяной воды, не трудно закалиться. Трудно не сделать этого.       Усмехаюсь. Это ведь самое безобидное что я за всю жизнь прослышал об отце. Бабуля кидалась словами пожестче.       ― Единственной… оплошностью моего отца, было уродиться Вашим братом, ― за чужой реакцией наблюдать совершенно не хотелось, впервы нисколько не было интересно, задели ли мои слова человека, попал ли я в цель, почти всегда, заведомо зная что никогда не промахиваюсь, поэтому наклоняюсь за рюкзаком, сжимая в ладони лямку как спасательный круг, до побелевших костяшек, ― он за это всю жизнь расплачивался… Кстати, чемодан прикольный, но с цветом моей сумочки совершенно не сочетается, ― дёргаю за металлическую ручку, задавая направление колёсиков к выходу. ― Вам стоило бы поучиться стилю у Сон Чжувон. Передавайте ей моей почтительное «Здрасьте». Бронированная дверь за спиной закрывается бесшумно. Теперь на одного адекватного человека в той квартире стало меньше.