Бедность-Элита

      О существовании такого заумного явления, как обратная психология, мне как-то рассказал знакомый из колонии. Будучи одним из «черных», он почти каждый день выбирал пацана, с которым проводил жаркие ночи в холодных комнатах. Каждый раз это были дрыщавые, ссохшиеся под излучением не самой лучшей жизни, подростки, которые не могли дать ни отпора, ни, как по мне, даже эстетического наслаждения – даже смотреть на них, таких покореженных и изможденных, было тошно.       Знакомый тот, кстати, как и многие другие обитатели колонии, свои желания воспринимал канонами, и их удовлетворение – вещью должной, отчего-то вполне заслуженной, но, в отличие от многих других «черных», у того была своя собственная извращенная философия. Просидев несколько месяцев в психдиспансере, перед тем как попасть в колонию, он отчего-то решил, что что-то смыслит в психологии, – или в психотерапии, – в устройстве личности самостоятельного индивидуума. И методично, каждого попавшего в его круг интереса, человека пытался вскрыть. Ему, как я понял, дико хотелось узнать, поймать этот самый миг, в который людская психика отключает ту самую функцию борьбы против внешних вредоносных факторов, позволяя обстоятельствам неуклонно влиять на ее внутреннее устройство. А после, когда буквально чуял, что достиг этого самого момента – слетал с катушек.       Он не ограничивался примитивным «хочу – и точка», а воспевал и буквально восхищался одним из методов обратной психологии, в частности, говорил: «если не сопротивляется – значит потаенно сам этого желает».       Как я узнал позднее, этот идиотский, попахивающий фашистским говном, девиз, был основан на вполне себе реально существующем примере обратной психологии, который в своей оригинальной обертке выглядел довольно таки слащаво: «Если ты подозреваешь, что нравишься кому-то – в глубине души ты сам в этого человека в итоге влюблен». Но романтическая нота в тюремных условиях была интерпретирована иначе, и, в конце концов, приобрела такую нездоровую, уродливую форму. В колонии, вообще, со временем преображалось всё – обезображивалось и тлело. Об этой глупости, о которой с таким вдохновением трещал когда-то мой сосед, ненароком заставил меня вспомнить Чхве Джондаль, натолкнув на вполне здравую мысль, – учитывая последние слова этого придурка, – Чхве вполне себе уверен в том, что он Ким Тэхёну так же не безразличен, как и сам крашеный засранец этому твердолобому бойцовскому петуху. И если раньше он мог мечтать об этом лишь в своих мокрых мальчишечьих снах и ловить лишь отголоски чужого внимания, то теперь, как наверняка ему небезобоснованно казалось, имел вполне себе реальные подтверждения своих несмелых, сопливых догадок.       Окрыленный высокими чувствами, Джондаль наверняка поумерит свой пыл, дав мне время закрепиться и освоиться на своей новой ступеньке. Одурманенный этими же розовыми фантазиями, он едва ли почувствует насколько хлипкой станет конструкция, на которую он себя возводил, даже не почувствовав, как в конечном счете, я займу его место. А когда в итоге он, наконец, осознает свое положение, уже невозможно будет что-то исправить. Кто бы знал, что влюбленность – такая полезная вещь.

***

      Когда, наконец, вхожу на территорию школы, охранник с укором оповещает о прозвеневшем звонке, взглядом пытаясь воззвать к моему стыду. Он провожает меня выцветшими глазами до парадного входа, как будто если упустит из виду я тут же сбегу, не обремененный чужим контролем. Я бы так и поступил, если честно. Сейчас в постель хотелось больше, чем жить, да и копчик недвусмысленно давал знать о своем несколько болезненном самочувствии, но, как показывает практика, первое время на новом месте нужно тратить лишь на ознакомление с окружающей средой и индивидуумами эту среду населяющими. А пропустить хоть один день – это упустить новую информацию, которая в своем проявлении может оказаться не только важной, но и единичной.       По коридорам, разрозненной поступью, все еще снуют в разных направлениях редкие ученики, быстрым ходом они пропадают из виду, расползаясь по кабинетам, как крысы по норам.       Наступает тишина, в которую пускаю громкий, шумный выдох, запрокидывая голову, разглядывая потолок, белоснежным ковром, растянувшимся над коридором.       Стенд с правой стороны огромными цветными буквами радужно вещает о чем-то на английском. Скользнув взглядом по незнакомым словам, распознаю лишь «внимание» и «счастье» – говорит это, в принципе, ровно ни о чем, да и не цепляет ни разу, скорее отталкивает своей подачей: обилием цветков-лепестков и кучей иностранных букв. То есть по мнению администрации (или кто там утверждает вывески и объявления?) здесь все поголовно обязаны знать английский? Что за дела? Гребаные мажоры…       Проскочившая мысль немедленно забывается, когда на полу взгляд вдруг выцепляет какую-то вещь. Подойдя ближе, понимаю, что это тетрадь. Обычная ученическая тетрадь. Я бы и внимания не обратил, если бы находился в своей старой школе, там в коридорах, тетрадь, валяющаяся на полу, вещь самая безобидная. По углам вообще можно было найти кучу всякого хлама: от самокрутки до использованного презерватива. Школьная уборщица не особо старалась выполнять свою работу. Но еще бы, за такую зарплату вообще было удивительно, что она у нас была.       Здесь же, сам антураж не позволяет чему-то лишнему портить интерьер. Оттого-то и эта безобидная тетрадка кажется настолько подозрительной, насколько это вообще возможно. Подозрительной и интересной. Поэтому, не сдержавшись, наклоняюсь, подбирая ту с пола, сразу же замечая на ней характерный след от обуви. Имя на обложке заставляет вскинуть брови и усмехнуться. Ни весело и не злорадно. Скорее как-то пораженно. Потому что, действительно, я, наверное, никогда не устану дивиться везучести Ю Хэвона.       Открывая тетрадь, пролистываю пару страниц, понимая, что она для контрольных работ. Такие обычно не бросают где попало. Такие хранятся у преподавателей, ожидая часа эксплуатации. От этого еще более странно находить ее здесь. Мажу пальцем по мягкой обложке, вглядываясь в несколько пузатые, но ровные символы и уже решаю продолжить путь к классу, как сзади негромко окликают знакомо, очень напряженно. Надо же, как вовремя. Так и специально не всегда подстроить получается.       Оборачиваюсь, глядя на Хэвона, с удивлением подмечая его раскрасневшееся, лицо, запыхавшийся вид. Тот же, смотрит только на мои руки, очевидно сразу же признав свою вещь, судя по всему, в поисках которой, он и оказался в коридоре, во время разгара урока. Реакция за этим следует совсем не такая, какой я ожидал. По крайней мере, выражение, с которым он на меня смотрит теперь, благодарностью и не пахнет. Нет, оно буквально окисляется бурлящим в нем осуждением. Может быть, долей негодования.       ― И ты теперь туда же… Думаешь это забавно, вот так издеваться надо мной? ― он не подходит ближе, но даже с расстояния трех метров, сквозь толстые линзы очков я могу разглядеть всю ту злую обиду, что уплотняется в форме. Становится все объемней и фактурней.       Я же удивляюсь настолько искренне, что даже не знаю, что на такое следует сказать. В голове от растерянности все мысли схлопываются в необъятный вакуум.       Впервые за долгое время, неслабо подвиснув, так и стою, пару раз моргнув, пытаясь восстановить мыслительный процесс. Чувствую себя при этом, как после десятичасового просмотра отупляющего ролика, которые обычно крутят во время рекламы. Чувство неприятное…       Мое вытянувшееся лицо, которое пока я даже и не пытаюсь втянуть обратно, его, кажется, нисколько не смущает и никаких сомнений в его маленьком трогательном мозгу не вызывает. Какая досада.       Никак не реагируя на мое многозначительное молчание, он продолжает, при этом, всё-таки подступая ближе, но нехотя, будто через силу.       ― Я так и знал, что ты будешь поступать со мной так же, как и другие, ― он морщится, качая головой, ― Это было лишь делом времени, ― продолжает, и, кажется, в этот момент, обуреваемый эмоциями, обидой, совершенно не вспоминает о всем, что я для него, черт подери, сделал, а это задевает вообще-то, учитывая, что альтруизмом я не промышляю. – Отдай… И, не дождавшись, быстрым, дерганым движением, сам выхватывает тетрадь у меня из рук, тут же развернувшись, спешно шагая обратно. Резво исчезая за поворотом, да так, будто и не было вовсе. Будто все это самый наиглупейший приход, который я когда-либо ловил… И только после этого, вакуум в моей башке лопается, стеклянным шаром, со всей дури пущенным в стену и я, наконец, чуть ли не вскидывая к потолку ладони, нахожу что сказать:       ― Какого ху…!       ― Молодой человек, вы почему не на занятиях?! – окликают, и я, осекшись так и не заканчиваю единственную, сформировавшуюся в голове мысль. Черт, не так я представлял себе этот день.

***

      Судьба сегодня явно на моей стороне.       Точнее, вот как: ее филейная часть направлена ровно в моем направлении. Уже который раз я получаю ни за что, буквально попадаю под чужой гнет почти на каждом шагу. И причем абсолютно безосновательно. Ну почти. Но да ладно. К черту.       Добраться до нужного кабинета удается только к концу первого урока.       Всё это время не могу перестать думать о недавнем происшествии. Пытаюсь понять, в чем конкретно меня, такого плохого, уличили на этот раз. Единственное, что было ясно, Хэвон свою злосчастную тетрадь посеял не самостоятельно, кто-то, скорее всего, просто не донес ее до хозяина по пути из учительской. А учитывая, что обязанностями принеси-подай обычно напрягают старосту, этим кем-то был Сокджин. Вот только тут возникает загвоздка. Роль человека на побегушках хоть и относится к старосте, именно к Киму ее вряд ли можно было приплести. Нет, для таких заданий у него есть запасные ножки. Тощие, бледные, с острыми уродливыми коленками, торчащими из-под короткой юбки.       И вот тут картинка начинает складываться просто идеально, как запечатлённый камерой флэшбек. Да я буквально вижу, как Бон Ёнхи, с небольшой стопкой в костлявых ручонках, идет по коридору, с любопытством копошится в тетрадках, а потом просто из вредности (или что обычно руководит таким сортом людей?) вытягивает из общей кучи приглянувшуюся именем и швыряет ее на пол, не забыв оставить на ней след, насколько я помню, размера так тридцать восьмого, если не больше.       Зайдя в кабинет, краем глаза отмечаю автоматическое отсутствие старосты. На перемену, как и многие другие, он вряд ли ушел, так как на парте нет вещей. Серьезно, в пору бы начать удивляться его присутствию. Я вообще, в глубине души, начинаю подозревать, что Ким Сокджин – один большой глюк. Общий и неизлечимый. Перед его столом, на стульчике беззаботно раскачивается Бон, настроение у той явно хорошее, и я подозреваю причину этой тонкой блаженной улыбки. Точнее, вижу: Хэвон впереди нее что-то усердно пишет в ту самую злополучную тетрадь, как я предполагаю совершенно не успевая за другими. А иначе, чего вообще так пыхтеть? Он же отличник.       Дойдя до своего места, не сводя взгляда с первого ряда, неспешно кладу сумку на парту. Наблюдая как паучатина, будто мысленно отсчитав определенный тайм-лайн у себя в голове, встает, вскинув подбородок чуть ли не до потолка, и в такой же позе идет в сторону Хэвона. Уперевшись задницей в ребро парты, положив руки в карманы брюк – устроившись в самое удобное положение, – смотрю, как та подходит ко все еще красной, но на этот раз не только от обиды, но и от натуги, рыбке, догадываясь, что именно произойдет дальше. Ставки приняты. Ставок больше нет.       Подойдя и наклонившись, Бон тут же, резко, всей пятерней, хлопает по парте, рядом с настрадавшейся тетрадью. Поскольку стоит ко мне спиной, закрыв обзор и на Хэвона тоже. Лица ее увидеть не могу, но перед глазами все равно стоит то выражение, полное ликующего удовлетворения, злого и едкого, когда Бон с ухмылкой в голосе, говорит:       ― Время вышло, Ю… Ну что такое? Наш малыш–вундеркинд не может справиться с такой простой задачкой? Хэвон, судя по выровнявшейся спине, тут же отрывается от записи, поднимая вверх свои круглые глазенки, совершенно по-идиотски растрачивая драгоценное для себя время на пустой треп, не предвещающий ему ничего полезного.       ― Мне… не хватило времени, можешь дать еще минут пять? Я быстро все доделаю, правда.       ― Ну не-ет, ― она усмехается громко и шумно, медленно качая головой. Тон манерный, поза расслаблена. Она, видимо сосредоточив внимание на минуте своего триумфа даже и не заметила, как я вошел. ― Учитель сказал сдать задания к концу урока, звонок прозвенел, все сдали кроме тебя. С чего я должна задерживать наши тетради из-за того, что ты не успеваешь? Или ты хочешь, чтобы у всего класса были проблемы с учебой из-за тебя, золотой мальчик?       Она со смаком выдыхает последние слова, как самое виртуозное свое ругательство. Признаю, звучит довольно иронично. Твердая четверка за оригинальность.       ―… Ёнхи, пожалуйста, ― Ю говорит все тише и тише. Что делает не вижу, поэтому чуть отклоняюсь вбок, обеспечивая себе лучший обзор, глядя из-за чужой спины, как этот болван, в действительности, вместо того, чтобы потратить это время на выполнение заданий, просто сидит, сжимая в пальцах страницы и тупо пялит в пространство перед собой. Да-аун. ― Всего пять минут… Это же, это же ты должна была принести и мою тетрадь тоже, но не принесла, поэтому я начал поздно… И сидит, насупившись, от стресса потеряв контакт со своими конечностями. Из этих ослабевших рук Бон и вырывает тетрадь, нарочно смяв несколько листов. Она усмехается шумно, вскидывая лицо к потолку, будто пытаясь перетерпеть беспричинный наезд в свою невиновную сторону. А после вновь взгляд вниз опускает.       ― Эй, уродец… Я не виновата, что твоя тетрадь пропала, ясно? ― она начала отходить только в этот момент, ее тон звучал несколько раздосадовано, как будто она не ожидала, что Хэвону хватит решительности обвинить ее. Бон отвернулась от него, прихватив с учительского стола невысокую стопку с работами других. В число которых я, конечно же, не вхожу. Вот, интересно, насколько быстро я вылечу, когда они поймут, что я полный ноль по части учебы? ― Это не мои проблемы, неудачник. Но, отложив на потом свои моральные терзания, отдираю все еще побаливающий зад от парты, неспешно встав перед выходом из кабинета.       Просто смотреть на полное наслаждения лицо паучатины от маленькой удачно завершившейся шалости, ощущая фибры горестного сокрушения со стороны Ю, и вот так просто остаться в стороне, не прочувствовав своей доли блаженства из-за возможности изменить подобный расклад? Ну нет, я тоже хочу потешиться и поднять себе настроение за чужой счет. Поэтому, когда обернувшись, уверенным шагом направившись в сторону выхода, наконец, замечает меня, с умеренной вежливостью произношу:       ― Разве? ― вздергивая брови, делая большие глаза. Улавливаю, как окидывает быстрым взглядом с ног до головы, подмечая, что уже не кривится при виде меня словно при остром приступе еле сдерживаемого поноса, лишь губы поджимает, поумерив свою ухмылочку в два раза.       ― Тебе что надо? ― перехватывая тетради, держит их уже не в одной руке, а прижимает обеими к району живота, будто установив между нами импровизированный барьер. ― Ты, вообще, где шатался? У нас контрольная была, в курсе?       Очевидно пытаясь вырулить, заполошно скачет с темы на тему, пытаясь понять, какая именно сможет меня зацепить.       Слишком примитивный маневр. Вздумав, что на подобное меня можно подловить, она начинает откровенно раздражать.       ― Ты оглохла?       Потому как, если уж решила хитрить, то делай это красиво. Вот хотя бы как Ким. Того своим мастерством работать языком и выжимать мозги самым действенным инструментом – разговором, – можно даже сравнить со Жрицей Любви, из-за которых устраивали войны, чьи лица запечатлели на фресках. Бон же с этими ее неловкими скачками с одного вопроса на другой, скорее похожа на сорокалетнюю шаболду, с дешевой сигаретой в пожелтевших зубах.       ― Чего?.. Но… это явно не то, о чем я хотел бы думать. Смаргиваю наваждение обоими веками, и, не меняясь в лице, не дав себе и шанса на паузу, продолжаю:       ― Ты действительно считаешь, что не несешь ответственности за имущество, которое на тебя возложили? Серьезно? Твоей единственной, ― выделяю тональностью голоса заветное слово, для весомости, даже поднимая вверх указательный палец, ― единственной задачей было перенести гребаные тетради из точки А в точку Б. А ты даже с этим не справилась. Ну и какой после этого из тебя зам?       ― Вообще-то… ― она на короткое мгновение отводит взгляд, очевидно пытаясь придумать, что следует соврать дальше, ― его тетради даже не было в той стопке, я проверяла.       ― Хочешь сказать, что ее учитель посеял? Услышав неприкрытую насмешку, она в долю секунды превращается в уже знакомую мне мегеру: морщится, как десятигодовалый мопс и я предсказываю ей мимические морщины в ближайшие пару месяцев.       ― Да откуда я знаю?! Что ты пристал ко мне? – пытается обойти, но делаю шаг в ту же сторону, из-за чего чуть ли не врезается в меня, тут же отшатываясь назад, пораженно вскидывая на меня широко распахнутые глаза.       ― Знаешь, я просто поставил себя на место Хэвона. И понял, мне было бы действительно грустно, если бы подобное случилось со мной. Поэтому я хочу разобраться, как это произошло. Значит, ее не было уже в учительской? А почему ты не рассказала об этом преподавателю? От нее так веет бешенством. Обожаю. Черт… Это лечится? Или уже поздно?       ― Отвали… Киваю в сторону Хэвона, который своей жизнедеятельностью сейчас напоминает мне планктон.       ― Пусть допишет, что ему нужно. Целая перемена в запасе, ― мельком кинув взгляд в его направлении, вновь поражаюсь. Ну как можно быть таким инфантильным? Я бы на его месте просто умер бы со скуки. Бон, в свою очередь, сжимает челюсти, и говорит на пол тона тише, и на столько же тверже, непримиримей.       ― Не лезь, куда тебя не звали, ― подходит ближе, а я, между тем, вижу, как сжимаются пальчики на краях тетрадей, прижимая к себе те чуть ли не до отпечатка чужих фамилий на белой блузке. Ух, какие мы маленькие и грозные.       ― Не могу, ― улыбаюсь, склоняя голову на бок, беззастенчиво шаря взглядом по чужому лицу, прекрасно зная, как это порой раздражает, ― обожаю быть затычкой. Это мое призвание, кобылка. А тебе впредь следует относиться ответственней к своим обязанностям. ― и, придвигаясь ближе, почти переходя на шепот, глядя прямо в темные, упрямые глаза, ― Иначе сидеть будешь не рядом с Джином, а возле Чхве Джондаля… Страшно?       С такого расстояния отчетливо слышу, как сглатывает, будто подавившись. Но зато держит лицо, и, почти не меняя прямого выражения раздражения и неудовольствия, не отводя от меня взгляда, ехидно говорит:       ― Да пожалуйста… Мне плевать, ― швыряя тетрадь в сторону Хэвона, тот ловит ее кое-как, смяв в пухлых пальцах уже изрядно пожеванные страницы. ― Сам отнесешь. Заодно объяснишь преподавателю причину своего пропуска, ублюдок. И отчаливает, боднув меня плечом в локоть. Я же, в этот момент ловлю себя на весьма интересной мысли и, поворачиваясь в сторону двери, на ближайшую парту бросаю остальные тетради, а Хэвону равнодушное и скорое:       ― Сам отнесешь. Заодно объяснишь преподавателю причину моего пропуска… Зая.

***

      Эта мысль впервые промелькнула у меня в сознании, после недавних слов Ю Хэвона. Но в тот момент, я, погруженный в состояние растерянности, не смог ее поймать и обозначить. Сейчас же, я, наконец, идентифицировал ее, и она, признаться честно, показалась мне довольно заманчивой, интересной в плане исполнения о довольно перспективной в своем будущем проявлении.       ― Бон! ― догоняю ее, оставив позади лестничный пролет.       Здесь коридор расширяется, образуя сквозную комнатку с несколькими нишами и стеклянным окном в самый пол. Народу куда меньше, так как многие просто не доходят до сюда, сворачивая к лестнице, оттуда слышится чей-то скорый топот и женский смех. Она оборачивается, нетерпеливо, даже как-то взбудоражено всплеснув руками.       ― Да что ты пристал ко мне? ― да вот идея у меня тут появилась заманчивая, дай, думаю, приведу-ка я ее в исполнение, а то день какой-то не очень продуктивный получается. Ты же мне подсобишь? Да куда ты денешься.       ― Хотел поговорить. ― И оглядываюсь, будто стараясь выцепить лишние уши, чтобы уберечь от них наш, несомненно важный, разговор. ― Рассказать, из-за чего пришлось пропустить урок. Она складывает руки на грудь, вздергивая подбородок.       ― Для этого существуют объяснительные, придурок. И если ты не в курсе, писать ты их должен будешь в присутствии классрука, меня это не касается. Отвожу взгляд, принимая задумчивый вид и говорю буднично, вновь устроив ладони в карманах брюк.       ― Хорошо, а я могу рассказать Ким Намджуну, что Чхве Джондаль – псих неадекватный и агрессивный, и к тому же неисправимый абсолютно? ― и только затем вспоминаю, что эта ситуация требует от меня более серьезного отношения. Более озадаченного проблемой лица.       Ладно, надеюсь, на такую смену эмоций она не обратит особого внимания, но для этого нужно, чтобы Бон полностью сосредоточилась на моих словах, анализируя новую информацию, зациклившись на ней, не беря в основной расчет сам процесс подачи. Хотя, судя по ее характеру и мировосприятию, об этом можно и не волноваться.       ― Что..? ― она непроизвольно подходит ближе, хмуря брови. У нее точно чертовски рано появятся морщины. ― О чем ты?       ― Ты ведь уже знаешь, что произошло вчера в нашей раздевалке? Принимала соболезнования? Тут же крысится и даже поворачивается в сторону, словно намереваясь уйти, но все же пересиливает себя.       ― Ближе к делу! ― чувствует, что балаболю не просто так и ждет. Не очень терпеливо, но все же.       ― Та-ак вот, ― снова оглядываюсь, нарочно тяну момент, выжидая, когда Бон дойдет до той точки, в которой начнет воспринимать от меня совершенно любую информацию, в несдерживаемом желании поскорее ее услышать, переварить и, наконец, покончить с этим, и когда отчетливо вижу, что довел ее до нужной кондиции, прямо говорю: ― Чхве Джондаль очевидно считает, что меня на него натравила ты. Сегодня он поймал меня прямо за школой, хотел поквитаться за причиненный ему ущерб.       Она замирает на несколько мгновений, взгляд на какой-то миг становится совершенно пустым, но после, в нем отчетливо проступает недоверие, недовольство, но главное – сильное и явное волнение, скрашивающее ее скучную серую радужку, мне на радость.       ― Ты не выглядишь избитым… ― она говорит каким-то бесцветным тоном, будто не имея возможности сориентироваться, выбрать подходящую эмоцию, словно сейчас ее переполняют так много разных чувств, что сложно определить, какая именно займет главенствующую роль в этом беспорядочном сумбуре.       ― Конечно нет. ― Сдерживаю желание усмехнуться, нельзя, у нас тут важный серьезный разговор. ― Разве твои друзья не рассказали тебе, насколько я хорош? Однако даже мне было как-то неловко драться со своим одноклассником, несмотря на то, что Чхве был настроен весьма враждебно.       ― Что он говорил? – она меняет позу, уже не держит руки крестом, а обхватывает каждый локоть противоположной ладонью. Подходит ближе.       ― Не считая матов? ― ах, никак не могу себя дисциплинировать.       ― Чон Чонгук… ― прикрывает глаза, поджимая губы до бледной полоски.       Мимо проходят несколько учеников, и мне приходится склониться чуть ниже, податься в ее сторону, чтобы сохранить приватность разговора.       ― Он сказал, что у нас с тобой не получится выжить его из школы. И то, что ты нашла замену своим никчемным друзьям и, даже, что являешься заместителем старосты тебе не поможет.       ― Какая к черту замена? ― она глаза вскидывает, напряженно вглядываясь в мои.       ― Я. Пожимаю плечами, высказавшись лаконично и кратко. А она будто подавившись дыханием, и таки вытолкнув его через горло, выдает сиплый, неловкий смешок.       ― Хах… сейчас, как же. ― головой качает, переводит взгляд в стену сбоку от нас, натужно пытаясь разглядеть что-то в белом покрытии. ― Ты просто лжешь мне, Джондаль не сказал бы такого, он боится Джина, он не навредит мне. Скептично приподнимаю бровь.       ― Джина возможно и боится, вот только где он? – не отрицаю, пожимая плечами, выравниваюсь, перекатившись с пяток на носки.       ― Чт… ― она быстрым движением проводит языком по губам, на миг жмуря веки, ― он же староста, и… он занят.       ― Он занят… ― вкрадчиво, на полтона ниже, чтобы старательно прислушивалась и ловила каждое мое слово. ― А значит, рядом с тобой его не будет. Ни его, ни твоих друзей, как например сейчас. В прошлый раз ты отделалась от него синяком, а сейчас… сейчас он кажется злее, не думаешь? А все из-за чего? ― и вновь наклоняюсь, до тех пор, пока мое лицо не окажется над ее плечом, не прижимаюсь слишком близко, чтобы не шептать прямо в чужое ухо, а просто проговариваю низким голосом, глядя в окно, к которому Бон стоит спиной, ― Ты всем рассказала.       ― Это же был ты… ― шипит весьма натурально, как настоящая гадюка.       ― Тише.       ― Это ты рассказал, не пытайся меня обмануть! ― чувствую, как резко поворачивается, дышит шумно мне в шею, дыханием задевая короткие волоски на затылке.       ― Ну конечно я, ― поджимаю губы, точно провинившись, и тут же продолжаю терпеливо объяснять. Точнее, бессовестно лгать. ― Вот только он считает, что это было с твоей подачи. Сама всем рассказать ты не решилась, поэтому использовала меня. И сегодня, когда он попытался выбить мне плечо из сустава, я вдруг понял: знаешь, я не буду в этом участвовать. Я всего лишь новенький, которого втянули в чужие разборки, ну, а ты у нас бывалая дама со связями, тебе все и разгребать.       Заканчиваю свою агитационную пламенную речь и теперь только и жду, что чужой реакции, получив которую, не сдерживаю ликующей ухмылки, ощерившей верхние клыки, зная, что не видит моего лица.       ― Ну нет, Чон. Ты виноват в сложившейся ситуации. И если так случилось, что мы теперь повязаны – ты будешь все это разгребать, понял? Страх перед другим человеком – он так же силен, как и любовь к кому-то. И точно так же, чертовски полезен. ― Я постараюсь.