Бедность-Элита

      Эта идея не казалась мне ни перспективной, ни, главное, хоть сколько-нибудь, приятной еще пару дней назад, однако, я совру, если скажу, что еще ни разу об этом не задумывался. Когда попадаешь в новую среду: незнакомую, неизвестную – просчитываешь все варианты, начиная от банальных, заканчивая бредово-нереальными. В конечном счете, что меня не особо расстроило, прибегнуть пришлось именно к самой непродуманной, поскольку табуированной сразу же, как маловероятной.       Глядя в след уходящей Бон, я мысленно перекладывал в подсознании с полки на полку весь тот немногий поток информации, что на протяжении пары недель собирал об этой девушке.       Визуальная папка, сотканная в дебрях сознания, медленно, но неотвратимо утолщалась в габаритах, приобретая весомость, плотность и цвет.       Еще в самом начале знакомства разглядев ее трухлое, подгнившеее ядрышко, я и не подумал бы лезть дальше: отковыривать налипшую шелуху, растравливая до борозд, однако же, не побрезговав, и, таки поддев, ногтем эту ссохшуюся чернь, какого же было мое удивление обнаружить там незатронутые паразитами участки плода, чья зеленая и крепкая текстура зарождала во мне чувство удовлетворения, и четкое, ликующее осознание того, что этим еще можно было воспользоваться… Бон была типичной разбалованной девушкой.       Семейный достаток сформировал в ней уверенность, высокий статус родителей – такое же по планке самомнение. Она была не из тех, кто из общего серого ряда старался выбиться при помощи талантов – своих лучших качеств. Ведь самой сильной своей стороной она считала то, что досталось ей по наследству – фамилия и капитал.       Потому, Бон особо ничем и не интересовалась: она не пела, не играла на виолончели или пианино, не занималась спортом и достижениями в учебе похвастаться не могла.       Оттого-то я совершенно не видел, не чувствовал в ней начитанности, развитой эрудиции.       Но было, и до сих пор продолжает существовать некое «но». И это «но» я смог разглядеть лишь совсем недавно, когда в свете последних событий пришлось особо тщательно присматриваться к ней.       Я начал замечать нечто в ее глазах, в ее действиях. В них прослеживалось, оттенялось то нативное и монолитное, то, что можно назвать скорее врожденным, нежели нажитым на собственном опыте.       Бон Ёнхи прекрасно ощущала выгоду. Те самые, заманчивые яства, скрытые жестокой, объективной реальностью.       Она чуяла потаенные ресурсы сквозь все заслоны, сквозь все не самые радужные упаковочные слои и четко шла в нужном направлении, словно видя перед собой красную линию, парящую в воздухе, перед глазами, которую ухватить пальцами и спокойно идти в направлении заветной награды.       И ведь это действительно уникальная способность, талант. Но талант, к сожалению, не дар. И, как и всякая данная человеку способность, нуждается в развитии, в постоянном совершенствовании через тренировки, через постоянный труд. Без этого способность – уже не четкое ощущение силы и превосходства, а лишь их неясный, жалкий отголосок.       Которым, однако, все равно можно воспользоваться.       Даже если и со стороны.

***

      Скучно.       Семнадцатая минута урока встречает учеников шелестом перевернутой страницы со стороны преподавательского стола, а только начатая тетрадь – чернила ручки, вписывающей на листок очередной длинный абзац.       Ску-ко…       Прикрыв веки, решаю попрактиковать слепое писание, пока, секунд через пятнадцать не обнаруживаю, что написанная строчка планомерно и уже неотвратимо съехала вниз, оставив теперь минимум места для предложений в нижнем ряду.       — та…       Решив, что ничего такого в этом нет, продолжаю писать дальше, вслушиваясь в чужой размеренный голос, проговаривающий слишком заумные для моего простого, как автоматическая коробка передач, ума, фразы, которые механически записываю, даже не пытаясь вникнуть в их смысл.       Подперев щеку ладонью, остро ощущая ею край нижней челюсти, еще раз пять пытаюсь писать с закрытыми глазами с интервалами по десять секунд. Потому, и без того непонятный почерк становится уж совсем нечитабельным даже для меня самого. И теперь напоминает результат энцефалограммы во время инсульта.       Что поделать, писать я не любил с самого первого дня как довелось взять в руки ручку.       Для меня всегда было легче запомнить, чем тратить время и силы на записи. Взрослым этого, однако, не объяснишь, вернее, объяснишь, конечно, вот только убедить их все равно не получится.       Ох уж эти взрослые.       Абсолютно не гибкие, категоричные, самые, блять, умные.       Лучше бы быть маленьким, потом молодым и уже сразу старым, перескакивая через эту никчемную, напрасную «взрослость».       Сразу от состояния вдохновляющей и дивной «юности», к умиротворенной, матёрой «старости».       Раздражает…       Время, казалось, растянулось на лишние минуты, а стрелки часов словно на каждой прожилке застывали на с десяток дополнительных секунд.       Вздергивая подбородок, перестаю буравить взглядом настенные часы исподлобья, глядя на них прямым, настойчивым взором. Несмотря на мой ментальный посыл, скорость движения стрелок не увеличивается, количество минут в одном круге тоже не уменьшается.       Гадство какое...       Ещё один такой день и меня даже выгонять не придется. Я сам отсюда сбегу, пока совсем с ума не сошел.       Чувствуя заполняющее тело апатию, уныло продолжаю писать, смотря на собственную тетрадь лишь краем глаза, и то, только чтобы следить, не съедет ли строчка с прямой линии клеточной тетради.       Тот запал, что одолевал меня с утра, испарился, как и всякая энергия сходит на нет после ее резкого выплеска. В груди, однако остался заляпавший легкие тонкой пленкой, налет. Из тех что вспыхнет тут же, стоит только маленькой искорке войти с ним в контакт.       Понимание этого вызывает довольство, тело не ощущает усталости, очевидно предыдущие обстоятельства не смогли изнурить меня, хотя и подтолкнули к неожиданным, лишь мало-мальски обдуманным поступкам.       «Обдуманным» – как громко и самонадеянно… Но что сказать, это одна из самых любимых своих собственных черт – я не умаляю свои заслуги. В конце концов, сам не похвалишь – и никому другому не вздумается тоже. Когда знаешь, из чего ты выткан, когда ты это показываешь трудно кому-то тебя пошатнуть.       Уверенность приходит с осознанием контроля над самим собой.       Ведь что как ни власть придает нам сил.       — Чон Чонгук, вы успеваете?       На протяжении десяток минут голос, диктовавший новую тему, становится выше на пару октав, привлекая внимание, которое давно рассеялось в следствии этого монотонного, нудного бубнежа.       Перевожу взгляд с часов в сторону преподавателя: тот сидит, уставившись на меня внимательно, но не укоризненно. Становится понятным, что подловить меня в незаинтересованности и безделии он не пытается, скорее после этого или уже, он задал и другим тот же самый вопрос.       — Да, — отвечаю ровно и без лишней заминки, опуская глаза в тетрадь, после поднимая взгляд, выразив явное ожидание.       И учитель тут же продолжает.       Так и сидим на протяжении еще безумно-длинных двенадцати минут.       За которые я три раза успел пожалеть о том, что не сбежал от Кан еще в первый день моего пребывания здесь.       Далеко не в первый раз представляя, как я мог бы стащить ее деньги, что-нибудь из побрякушек, ноут и другую легкую технику.        Я прекрасно знал места где все это можно было сбыть за неплохие деньги, отбить уж точно половину от розничной цены, чтобы пожить пару месяцев, пока не найдется работа.       Для таких как я она всегда имелась.       Это людям с высшим образованием трудно ее отыскать. А вот подобных мне, никому не нужных, но отчаянных, она находила сама.

***

      С самого утра я не слышал ничего от Кима: от него не приходило ни сообщений, ни мальчиков-бегунков, да даже просто примитивных разговоров на тему «Тэхён-оппа» никаких не было.       Очевидно, для того чтобы сама судьба без всяких прелюдий швырнула мне его чуть ли не в морду.       Какая прелесть...       Если бы кто-то сказал, что, шныряя по коридору в направлении туалета, на очередном повороте я чуть ли ни нос-к-носу столкнусь с чужой гладкой, холеной физиономией, я бы… Не стал ничего менять. Потому что сейчас это взаимодействие мне нужно было как никогда ранее.       Отодвинувшись на пару шагов, уже и позабыв, куда шел изначально, все свое внимание я бросил на парня передо мной.       Наше столкновение, ставшее и для него, очевидно, сюрпризом, не вызвало в нем особо отличительных эмоций – понимаю сразу, делая вывод, что Чхве Джондаль к нему еще не подходил, то и понятно, конечно, когда бы он успел? И все же я немного переживал, что тот ринется к Киму сразу же, а я не успею толком подготовить грамотные условия.       Ведь перед тем как столкнуть между собой два элемента, нужно тщательно подготовиться. Чтобы в конечном счете, как результат реакции, получить твердые кристаллы, а не рыхлый песок.       Пока молча рассматриваем друг друга, замечаю, что сегодня он в классическом белом. Очевидное отсутствие и намека на форменный пиджак, зато наличие выреза, через который выглядывают резкие очертания ключичных костей, туго обтянутых кожей. Отводя от них взгляд, вспоминаю слова, которыми можно было подтолкнуть Кима на нужные мне предположения и выводы.        Вернее, пытаюсь вспомнить, потому как в голове вместо цепочки ладно сложенных фраз, выверенных под нужный мне результат, только чертовы ключицы.       Вот что они так торчат? Для кого? Зачем?        Я конечно же не врач, поэтому вполне закономерно, что задаюсь вопросом, а нормально ли это вообще?       Ломал ли он их когда-нибудь?       К примеру, если бы такие были у меня, я бы точно получил если не перелом, так трещену, потому как выставлять эти кости на показ – ну просто прямой призыв к действию. Да они так и кричат в этом разрезе из хлопковой ткани: «Ударьте нас! Коснитесь!»       — …виделись.       — Что? — короткое слово вырывается отчего-то с хрипом.       Как если бы долго молчал и все это время не сглатывал.       А, так и было.       Кидаю взгляд в глаза напротив, чтобы удостовериться – и вправду, уже во всю ищет причину моей заминки.       Понимаю, что вот сейчас и наступил идеальный момент для того, чтобы провернуть неловкую ситуацию, возникшую по причине абсурдных мыслей, вызванных примитивными вещами, в мою сторону. Ведь дальше меня ждут не один и не два таких вот кульбита, так что пора приноравливаться к активным, своевременным подачам.       Мое, несколько подвешенное состояние – идеальная основа для ее дальнейшей успешной эксплуатации. Ведь Ким Тэхен должен поверить в то, что я сбит с толку, растерян и просто деморализован. Потому как Чхве… Чхве – это такая проблема, от которой просто необходимо избавиться. И когда Джондаль начнет доставать Кима напрямую, у того будет гораздо больше причин «за», чтобы занять позицию «против».        — Говорю: давно не виделись, — смотрит за мою спину, медленно скользит в сторону окна и проговаривает не меняя интонаций, — что нового?       В этот момент не сдерживаюсь, усмехаюсь. Опускаю взгляд к полу, чтобы не закатить глаза. Чужая лакированная обувь бьет контрастом по моим пыльным кроссовкам. К краю подошвы прибился кусочек травы, видимо накрепко застрял в рельефе рисунка.       Да он же явно издевается. Ведь глупее вопроса, учитывая общий контекст он просто не мог задать. Ведь глупее вопроса, учитывая наши переглядки, после случившегося, в которых я уже все ему рассказал, он просто не мог придумать.       — Ничего из того что ты бы не знал, не переживай. Ты здесь вообще, как я понял, единственный кому нравится всякое такое.       Ловлю взглядом, как дергается уголок губ, складывая маленькую, едва заметную улыбку на чужом лице.       Это вообще-то не было комплиментом, черт возьми, да что с тобой не так?       — Что именно? — чуть склоняет голову в бок, спрашивая с такой интонацией, будто уточняет, что именно меня в нем привлекает.       А мне эти тягучие ноты в низком голосе не вовремя подкидывают другие воспоминания, где таким же тоном он спрашивал у меня похожие вещи.       Пытаюсь абстрагироваться –… Мы же с ним целовались… – потому что я должен следовать плану, быть взвинченным и дерганным, а после долгих хитросплетений слов невольно, случайно выдать заветное имя.       — Знать про всех всё, быть в курсе всего. — разъясняю, не забыв поднабрать в интонации недовольства. — У тебя как, голова еще не раскалывается?       Как, например, моя губа, которая буквально раскололась под твоими зубами.       — Пройдемся?       Да для тебя хоть какой-то вес имеют все деяния, которые ты бессовестно сотворил, распутник?!       — Нет, — выдаю со стоном, прижав руки к лицу, растирая пальцами веки.       Потому что какого хера?! Почему я звучу как моя психованная бабка-сектантка? С каких пор я думаю ее фразами? И зачем вообще вспоминаю тот день сейчас?       — Что тогда случилось? Расскажи мне, — слышу, и понимаю, что он подошел ближе.       Понимаю и вспоминаю наш разговор в темноте театрального зала, положение наших тел, расстояние и запах. Нежный голос.        Такой нежный. Со мной никто так не говорил. Никогда.       Я как-то фразу слышал: «Ласковое слово и кошке приятно».       А сколько нужно тогда ласки для того, чтобы и побитая дворняжка почувствовала себя кем-то особенным?       Сколько добрых слов нужно сказать, чтобы приручить к себе?       Сколько нежных взглядов?       А тот, кто был рожден в одиночестве и грубости, сможет перед этим устоять, закаленный первозданными условиями?       Или он, как избежавший прививки, первым падет перед этой заразой?       — Не о чем, — со вздохом отнимаю от лица ладони, те сползают по щекам, прежде чем руки плетью падают вниз.       Настроение, которое хранилось во мне последнее время приобрело иную форму, вот так просто перекроилось, перестроилось вдоль и поперек словно ебучий лего.       Такое бывает крайне редко, но все же… Все же происходит время от времени. Обычно, когда меня обуревает глухая, пустая тишина, где в безмолвии тонут даже собственные мысли, а вместо них – одни воспоминания, они молчат, но показывают – напоминают – слишком много, так много, что я просто не в состоянии вынести.       — Тебя не было на первом уроке, — Ким Тэхён поддается ближе, в глаза он не смотрит, опустив свои и говорит тихо, будто кто-то подслушивает. Но никого ведь нет, а чужие шаги я бы обязательно услышал. А услышал ли? — И Чхве Джондаль его тоже пропустил.       — Совпадение, — говорю и понимаю, что тоже не слежу за ним, а наклонившись чуть вперед мог бы спокойно коснуться его лба своим.       Понимаю, что за это время успел привалиться плечом к стене, а он занял идентичную со мной позу, будто мимикрируя под меня.       — И твое поведение превращает это в закономерность. А закономерность вызывает сомнения.       Он часто так делает, точно взывает расслабиться, довериться. А я вдруг осознаю, что это нарочно, что каждое его действие, движение – оно продумано наперёд.       И тот ласковый говор такой же – включающийся по таймеру.       Фальшивый, но такой же сильный, как и искренний.       — Сомнения вызывает твоя адекватность, — выходит грубее, чем планировалось, и я поднимаю взгляд, чтобы увидеть выражение на его лице, но он все так же смотрит в пол, и я вижу только его челку. Если я выдохну сильнее положенного, встревожит ли это светлые пряди? Они такие невесомые на вид. — Я же сказал, что ничего не случилось, а ты продолжаешь искать подтекст там, где его нет.       — Кажется ты подменяешь понятия Чонгук, — он вдруг поднимает глаза, неспешным движением откидывая голову на стену, — этот процесс называется «Раскрытие лжи».       Усмехаюсь, смачно прицокнув языком.       Что же ты хочешь от меня сейчас? – вопрошаю взглядом.       Но топкая, мутная тина лишь глумливо молчит в ответ.       Не время. Не место.       — Думаешь, тут против тебя заговоры устраивают, ты что, президент? Или снова началась маниакальная фаза? Мне начать вести календарик? — приподнимаю брови, вопросительно вскинув подбородок.       А он вдруг закрывает глаза и говорит тихо, без тени улыбки:       — Оставь свою заботу при себе, Чонгук.       А на меня словно лавина обрушивается, окатив с головы до пят, так внезапен и силен восторг, затопивший меня. Губы неконтролируемо разъезжаются в стороны и в широкой улыбке ярко отмечаются зубы.       — Ух, какие мы строптивые и недовольные, — он открывает глаза, расслышав отчетливое изменение интонации и теперь пристально рассматривает мое лицо. А я улыбаюсь только сильнее, распахивая глаза, словно две голодные пасти, в которых клыки, готовые раздербанить на части нашли себе жертвенного агнца, — А я-то думал тебе нравится, когда тебе чуть ли не в рот заглядывают.       Он сужает веки, приоткрывает рот, точно тут же найдясь с ответом, но тянет и только дёрнув уголком губ, вдруг говорит низко и хрипяще:       — Нравится. Попробуешь?       И снова. Зов. Тот самый зов.       Подойди ко мне. Не бойся меня.       Прикоснись ко мне, я не трону тебя.       — Забились, — и вот он, настоящий: не ласковый, не нежный, а воющий, ревущий — только ротик пошире и обещай, что проглотишь.       — Тэхён!… — окликают негромко позади меня.       Не сразу распознав голос, я поворачиваю голову, и увидев его владельца невольно разворачиваюсь полностью, оттолкнувшись от стены.       Потому что… Блять! Чхве Джондаль, почему именно сейчас?!       Мельком взглянув на Тэхёна осознаю, что не успел, я ничего не успел из того, что хотел сказать!       Мой план, мой идеальный коварный план!        Сжав челюсти от досады, наблюдаю как стремительно к нам приближается Чхве.       — Я везде тебя искал, Тэхён, — он не выглядит запыхавшимся или взволнованным, но тем не менее, его глаза так возбужденно блестят, так выжидательно смотрят. — Нам нужно поговорить.       Тэхён, к моему злорадству и толики того энтузиазма не испытывает, с его лица вообще спадает выражение хоть какой-то вовлеченности. А взгляд застывает, как охваченная изморозью вода.       — Убирайся.       Не сразу поняв, что это был за звук, откуда он шел и кому предназначался я вскидываю брови, приняв этот финт за глюк в исполнении моего воспалённого мозга.       Но нет.       Всякие сомнения покидают голову стоит только Чхве вновь подать свой голос:       — Ты не слышал? — и лишь сейчас он удосуживается таки взглянуть в мою сторону. А я чувствую, что мои брови никак не могут спуститься с потолка мне обратно на лицо. — Мне выразиться по-другому?       И только после того, как начинает угрожающе надвигаться в мою сторону, я вспоминаю.       Вспоминаю, что сейчас бесстыдно не соответствую своему утреннему образу, который выстроил специально для общения с Джондалем и который должен был сыграть мне на руку и в дальнейшем.       Но!       Я так и не успел поговорить с Тэхёном о главном, черт!       И какой вывод он теперь сделает после разговора с Чхве непонятно совершенно! Я должен был дать ему почву для размышлений, настроить на нужную мне волну. Я.       Прихватываю зубами нижнюю губу, отрывая от нее тонкую кожицу.       Досадно, как досадно.       Взгляд лихорадочно бегает по полу и я понимаю, что сейчас наилучшим шагом будет отступить. Говорить что-то поздно. Да и вообще обсуждать с Кимом Джондаля в присутствии его самого просто глупо.       — Хорошо…— отхожу, обойдя вставшего между нами с Кимом парня, не поворачиваясь спиной, задом направившись к путю отступления, сцепив руки у поясницы, — ладно.       Поднимая глаза, прежде чем скрыться за поворотом, поймав напоследок своей искривленной неудовольствием ухмылкой взгляд Ким Тэхёна.