Бедность-Элита

Быть или не быть? Где-то я это слышал.       Возможно, кто-то из моих прекрасных соседей во время очередного благословенного прихода выдавал подобную ремарку в своей речи? Или... Голова трещит, что-то вспомнить сейчас кажется задачей не моего класса, а как минимум какого-то продвинутого математического. А, но разве не это говорил отец перед тем как открутить крышку у следующей бутылки? Быть беде или не быть? Бить тебя или любить? Будет завтра или нет? Так быть тебе? Или не быть?        – Блять – шиплю тихо, по привычке зажимая челюсти, чтобы никто не услышал, чтобы не прознал, что больно, что слаб, что ранен или задет. Чтобы не подсмотрел, не подслушал, не понял.       Но в тишине, пришедшей в комнату вместе с ночью, чуть обогнав меня, даже такой заглушенный звук будто отображается от всех предметов сразу. Даже грязная спортивка, брошенная на полу у входа вторит, чуть погодя. Так же жалобно и грустно. Грустно.       Присаживаюсь на кровать, стараясь не наклонять голову вниз, с мокрой челки по лицу стекает вода, каплями приземляясь на бедра, отпечатываясь влагой на легкой ткани штанов. Щеки влажные тоже, но я прямо чувствую как испаряется вся жидкость из-за тепла кожи.       Каждый участок эпителия словно горит. Полыхают все: лицо, виски и затылок – руки же наоборот – ледяные, как будто вся кровь прилила к голове.       Может, так и есть, пэтому она кажется такой тяжелой? Как будто все тараканы выползли наружу, устроившись на макушке, и, с высоты своего панарамного вида, с удовольствием наблюдают за мной. Смотрят как мне.... не хорошо. Интересно, о чем они думают в этот момент?

****

Обезбаливающие притупляют реакцию. Вызывают привыкание. Дорого стоят. В общем, нам с ними не по пути никак.       Вследствие чего у меня отменная реакция, почти нет плохих привычек, лишних трат, а так же максимально болит носовая перегородка, чей отекший и увеличившийся в полтора стан я наспех прикрыл пластырем. Все равно, конечно, что шифровать кучу навоза кухонной салфеткой, но да ладно.       К недостаткам сегодняшнего дня я бы еще причислил пасмурную погоду, легкую головную боль и шесть уроков (три из которых я безбожно проспал). Безбожно я, кстати, не только спал, но и вышел в свет: в спортивных штанах, едва высохших к утру и черной футболке, за неимением в свободном доступе спортивного верха, который я так и оставил валяться вместо себя ковриком у входной двери.       Школьная форма осталась в ящике в раздевалке, до которой еще нужно бы дойти.       Спортивный комплекс, к счастью, находился в другой стороне, подальше от учебного здания с его бесчисленной прорезью огромных окон.       Не то чтобы я настолько преисполнился за эту бессоную ночь, чтобы следовать предостережениям Кима и на серьезном настрое избегать встреч, прятаться по углам в надежде не словить на свою чернявую макушку гнев куколки в наглаженном балахоне.       Хотя здесь наверное стоит быть поаккуратнее с выражениями?       По крайней мере теперь, когда я наконец увидел, как он ведет себя в стрессовой ситуации: прощупал грани терпения от самой верхней ноты: мягкой и тягучей, и вплоть до нижней. Острой, горячей и топкой.       До – я сталкивался лишь во взгляде, она всплывала мельком, ненадолго и точно постеснявшись тут же пряталась подальше. Но я все равно порой мог уличить ее присутствие. Успешно это проходило не всегда, поскольку из капкана взгляда каждая эмоция Тэхена ускользала филигранно. Оставляя за собой лишь неясный туман из трудно различимых эмоций. В этот раз конечно все было иначе. В этот раз конечно это было не эфемерно, нисколько не туманно. Было много. Было слишком и чересчур.       И это все, навалившись, давило, не поглощало, но вонзалось внутрь. Колко, ярко – мне не понравилось нисколько. Я не люблю то, что под кожу, поверх огранки вен и оконтовки сердца. Я не люблю, что глубоко, въедаясь в плоть до ДНК. Я ничему не позволю изменить меня, изменить себе. Меня меняли страх и боль. Так было с детства или даже раньше?       Они меня формировали долго, а после натруженной работы, устав, упрятались подальше, готовые в любой момент взяться за старое. Я знаю, что со временем талант искуссного созидателя в них нисколько не уймется, и только лишь малейший повод дать, как тут же, продолжат свое дело дальше. С еще большим запалом.       Вчера, то что сидит в нутре как будто всколыхнулось, как будто удар, пришедший по лицу, срезонировал куда глубже, чем в черепную коробку, не ограничившись одними лишь костями. Как будто это должно было что-то изменить. Вот только есть нюанс. Все то, что извне давно перестало меня волновать, все те, кто чужие, давно перестали меня тревожить.       Говорят, больнее всех бьет тот, что стоит ближе, однако я уже давно перестал к себе кого-то подпускать. Последним был отец, его впустить и выпустить я попросту не мог, потому что родившись, уже был им окружен. Потому что родившись, уже давно был он. Сейчас меня не тревожит никто. Все то что извне – для меня ничто. Мои враги куда страшнее, чем просто человек. Меня не тревожит ничего...       Первая капля падает на кончик носа, вздагиваю когда внезапная прохлада стекает по коже, раззадоривая горячечную кожу под дешевым пластырем.       Немного не дошел до козырька спортивного комплекса, вход из темного железа бронированных дверей в паре метров, но останавливаюсь, поднимая голову.       Там, над ветвями деревьев, тучи собираются вместе, и, прижимаясь друг к другу вполтную, словно опускаются вниз. Медленно-медленно, вот-вот и коснутся зелени листвы, что несогласно колышется под тяжестью ветра.       Прикрываю глаза и чувствую, как задувает в горловину футболки, с мелким свистом проходится по лицу, треплет волосы ласково и, будто спохватившись, ошпарившись, спешно проносится дальше.       Тело дрожью не пронзает, я не особо восприимчив к холоду. Поэтому не тороплюсь за дверь, не тороплюсь во внутрь. В принципе, никуда не тороплюсь.       Желания влезать в школькную форму, в ученическую кожуру – нет. Видеть кого-то, слышать – нет. Однако, открываю глаза, выбора ведь тоже – нет. Однако, открываю глаза...       И вижу. Напротив, прямо у парадного входа, едва переступив высокий порог стоит он.       Почти выйдя наружу и видимо тут же заметив меня, стоит он. Не знаю только как долго.       Подошел ли стоило мне прикрыть глаза или только-только отворил дверь, придерживая ее за металл ручки до сих пор. Молчит, как раньше. Вот только взгляд совсем не такой как в прошлом. Как какой-то день назад.       Он смотрит не пристально, а блекло, не холодно, не безразлично. Он смотрит никак. Как на пустое место, как если бы напротив не было никого. Он смотрит прямо мне в глаза, но не удивлюсь, если пройдет сквозь, как через призму – настолько его взгляд безлик.       Поправляю ремешок сумки, хоть он и так мне нисколько не мешал, чуть сжимаю пальцами, отпускаю, и делаю шаг вперед. И тут же. Будто одергивая, как непослушного: – Я разве тебе не говорил? И тон такой же, что глаза.       Как он умеет подбирать тональность к взгляду, словно это очередная кружевная рубашка, идущая в комплекте с похожим расписным галстуком?       Так не разговаривают, имея собеседника. В пространство комнаты – возможно, но не с человеком.       Он с места не сдвигается ни на шаг, как будто реально перед собой никого не замечает, как будто перед ним нет кого-то, кому он преградил путь. Как будто перед ним ничто. Тогда зачем вообще заговорил? Пригрозить? Или просто не смог перебороть привычку, некий талант даже, трещать без умолку по поводу и без. – Надеюсь ты шутишь и я не буду выслушивать предупреждения в формате "Это моя точка". Кривляюсь даже. Без запала конечно, но все же.       Наклоняю голову на бок, устало вздыхая.       Настроения спорить и пререкаться нет, все внутренние ресурсы направлены на то, чтобы как можно быстрее распутать клубок из марева эмоций и как можно быстрее рассортировать их на нужные и вредоносные. Вредоносные. Какое всплыло слово, надо же. И как будто даже пригодится.       Молчит он в этот раз недолго, взгляда не отводит, и впринципе не выглядит напряженным: ровный, плавный, в атласе белой рубашки и обрамлении темной арки двустворчатой тяжёлой двери, которая медленно, но весомо наконец зарывается за его спиной. – Я много раз лукавил, однако вчера был серьезен, – уже зная, что скажет дальше, кривлю уголок губ, я подобное слышал ни раз в свой адрес, однако этот конечно, пожалуй самый... гадкий. Именно так он ощущается на языке: гадко и липко, сглатываю, смотрю в ответ, нельзя отвести взгляд, – Я не желаю тебя видеть. Я не желаю тебя видеть. Я не желаю тебя... Я не желаю... Я не... Не хочу видеть тебя! Слышать тебя! Просто уйди прочь, просто не возвращайся. Уйди из дома и провались! Усмехаюсь, мы что, откатились к прошлому? В моей жизни вновь появился такой человек? Серьёзно? Да что я, черт возьми, делаю не так?!       Качаю головой. И вдруг осознаю: сейчас я могу ответить так, как никогда бы не смог тогда. Сейчас я не ребенок, я больше не боюсь взрослых. Потому что я сам взрослый. – Так не смотри. – Улыбаюсь, представляя, что мог когда-то в те далекие дни ответить так. Улыбаюсь, щурясь, потому что смог хотя бы сейчас, пусть и не тому человеку. Смачно, тягуче растягивая каждую гласную. Твердо, четко проговорив каждый слог: – Просто закрой глаза. – Я могу, – и прикрывает, но лишь на короткий миг, а я в поиске новой эмоции шире распахиваю свои. А я в сплеске какого-то предвкушения, горячего, но отнюдь не палящего, искристого, но нисколько не колкого, впитываю каждое слово, – Но после того как открою их, я вышвырну тебя от сюда. Вместе с Кан...Так что? Я закрываю насчет три? И вот оно, то вредоносное.       Что могло бы обратиться концом, в неумелых руках. Но я хорошо знаком с этой эмоцией, я был с ней задолго до появления Ким Тэхена в моей жизни, я рос с ней, бок о бок, как с отцом. Мы взращивались вместе. Она – моё третье дыхание. Моя отрада. Она - мой вновь явившийся бунтарский неуемный дух. Я говорю, не смея заглушить ухмылку. – Раз.