Знамение времён

Чуя проснулся в том же положении, в котором сидел перед сном. Красные глаза устало поморщились от режущего света, и Чуя закрыл опухшее лицо руками. Спину ломило из-за неудобного положения, в котором он проспал несколько часов, потому что уснуть не мог он долго. Его терзали доставучие мысли о больном пациенте, что увлек его за собой, спрятав какую-то важную часть Чуи в стенах больницы. Накахара не мог перестать вспоминать о нем, но внезапно задумался, а не выдумывает ли он дурацкие причины только, чтобы вернуться назад, туда, где он вырос. Помнится, много лет назад, когда он был ребенком, его всегда тянуло в больницу, к Йосано, к лесным просторам и чистому воздуху. Чуе было тяжело об этом вспоминать, потому что теперь он в полной мере понимал, что в этом месте не было ничего красивого и спокойного. Это было ужасный угол, полный абсолютного разрушения. Ему хотелось никогда не ощущать чего-то хорошего в стенах этого ада, потому что у него не было на это права. У Чуи голова ходила ходуном, будто кто-то стучал по его затылку, впихивая все более навязчивые и несвязные мысли, перемешивая их в тяжкой голове, дробя все живое. Накахара провел по лохматым волосам, которые торчали и пушились. Его ноги онемели, и он с трудом их выпрямил, резко повернув голову и тут же зажмурившись. Он себя после пьянства не чувствовал так ужасно. Голова и желудок болели, напоминая о вчерашних тревогах и нервах, с которыми он уснул и проснулся, будто они вообще не выходили из его головы, не давая шанс даже на сновидение. Рюноске лежал и смотрел в стену, все в той же одежде, в той же позе, только ногу на ногу закинул. Чуя потер глаза, всматриваясь в лицо друга. Оно было твердым и тусклым, глаза закрывались, умоляя о сне, но Акутагава был непоколебим. — Ты не спал всю ночь? — спросил Чуя, заранее зная ответ. — Я не могу, — прошептал Рюноске. — Стоит закрыть глаза, и я снова вижу её. Чуе сдавило горло. Он плачевно смотрел на Акутагаву, ощущая как едкий огонь расползался по его телу, испепеляя всё на своем пути. Он ощущал каждое сказанное Акутагавой слово так, словно его несколько раз насквозь пронзали острием ножа. Чуя не мог выдавить из себя ни слова, глупо смотря на Акутагаву, который не мог даже шевельнуться. «Он просто лежал и смотрел в потолок со вчерашнего вечера, — думал Чуя. — Он не ел ничего уже несколько дней.» Накахара готов был разрыдаться, но слез не было. Они иссохли над костром сочувствия и бессилия, что оставлял клубящийся дым, заполоняющий его легкие. — С ней все будет в порядке, — тихо проговорил Чуя, зная, что на деле эти слова уже ничего не значат. — Ты никак не сумеешь ей помочь, мучая себя. — Что тогда я могу? — таким же шепотом проговорил Акутагава, повернувшись к Чуе. — Ты можешь быть рядом, — проговорил Накахара, сев на пол прямо перед Рюноске. — Она там одна, наедине с таблетками и ощущением полной растерянности. Позволь ей понять, что она никогда не будет одна, несмотря на её недуг. Акутагава опустил глаза, всматриваясь в пыльный пол. Он приподнялся, встряхивая руками и растирая ноги, которые явно затекли и, кажется, Акутагава заметил это только сейчас, потому что неприятно сморщился. Чуя слышал его тяжелое дыхание и глубокие вздохи, которые вырывались из приоткрытого рта. — Знаешь, кого мне это напомнило? — вдруг сказал Акутагава не своим, охрипшим и сиплым голосом. — Кого? — Чуя вопросительно дернул головой. Акутагава вглядывался в заспанное и сухое лицо друга, будто любуясь неумытым Чуей. Но на самом деле, Рюноске осознал, как давно не видел его по-настоящему. Рассматривая его внешность или обращая внимания на привычки и жесты. Накахара вчера ошивался рядом, а ночью и вовсе под боком сопел, но Акутагава воспринял это как должное, не особо заостряя на этом внимание. Но теперь, при утреннем свете он взглянул на Чую и ощутил то, что тот взаправду рядом, прямо перед ним. Уголки вишневых губ дрогнули в слабой улыбке, обнажая рыхлые ямочки. Чуя содрогнулся, глядя на юношу снизу вверх и не совсем понимая ход его мыслей. — Того парня из переулка, — напомнил Рюноске, когда его лицо вновь стало серьезным и тоскующим. — Мы должны ему помочь. — Должны, — кивнул Чуя. — Я бы хотел, чтобы мне помогли. Чуя немного подумал и поспешно добавил. — Он работает проститутом, так что несложно будет его найти. — С чего ты взял? — нахмурился Акутагава. Чуя помедлил, ведь это было понятно. Но потом на него снизошло осознание, что вчера Рюноске вообще о другом думал и вряд ли замечал даже очевидные вещи. — Одежда, внешний вид, — сочувственно напомнил Чуя. — Обильное количество блесток, грязное тело и старый мужлан. Рюноске промолчал, вглядываясь в потолок и его пробирало, стоило лишь вспомнить пугливые глаза мальчишки.

* * *

Чуя стоял посреди серых стен, и запах антибиотиков врезался в его нос, окутывая дыхательные пути, проникая ему в легкие и заставляя парня откашляться. Чуя ненавидит запах больниц, который всегда напоминал настоящий запах безысходности, которая не имеет шанса на разрешение. Он стоит, укутанный шарфом, в бордовом пальто и через окно смотрит на лесную чащу, как сквозь густые ветви метятся птицы, вздымаясь к облачному небу и падая вниз, несясь на потоках ветра. Свобода. Чуя всегда ассоциировал птиц с бесконечной свободой, которая не знала конца и не ведала края. Та свобода, которая Чуе была чуждой, оттого, что он был навечно прикован к тяжелой земле. Он ощущал, как она опутала его ноги, не позволяя шевельнуться. Чуя долго глядел на то, как солнце тяжко, с трудом пробирается сквозь собравшиеся облака, властно приказывая им расступиться перед собственным величием. Редкие и кроткие лучи проникали сквозь кроны деревьев, не успевая достичь земли и тут же втягивались назад. У Чуи всегда были теплые руки, но сейчас отчего-то они похолодели, а ногти у корней стали фиолетовыми. Он крепко сжимал кулаки, сдавливая нарастающее волнение. Рыжие волосы убраны в хвост на затылке, но передние пряди свисают по бокам, придавая виду парня особенную красоту. Веки слегка прикрывают усталые синие глаза, которые с интересом выглядывают из-за окна старой больницы. Чуя старательно отгоняет желание поднять голову вверх, думая о том больном пациенте и о том, что он прямо здесь, этажом выше него. Телефон в кармане мягко завибрировал, и Чуя поспешно вытащил его. Хигучи: где рюноске? Вы: на паре Прежде, чем выйти из общежития, Чуя сказал Акутагаве, что решил съездить к отцу, но, конечно же, солгал. Он стоял у окна психиатрической больницы и наблюдал за тем, как колышутся листья на ветру, когда женский голос окликнул его. — Долго ты здесь? — спрашивает Йосано, становясь рядом. На вздернутом носу сидят очки с полулунными стеклами, что делает лицо девушки худее, чем оно есть на самом деле. Карие глаза блестят и с малой радостью смотрят на Чую, выдавая усталость. Она морщит бледное личико, режущее заостренным подбородком, и Накахара замечает, насколько темны синяки под её глазами. Сальные волосы убраны на затылке, а на щеке засохла размазанная зубная паста. Йосано явно устроила непредвиденную ночевку в больнице, и Чуе сделалось так её жаль. Он потупился и призадумывался, разглядывая её. Йосано всегда отличалась особой аккуратностью и любовью к чистоплотности, на дух не перенося грязнуль, но теперь она сама в полной мере пренебрегала своим внешним видом, и Накахара думал о том, насколько она должна была измотаться и покинуть себя для такого. Он молча примечал особые детали в её внешнем виде, которых раньше не было. Например, она носила молочные оттенки в одежде, когда раньше всегда одевалась ярко и вычурно. Чуя посчитал, что так она хотела сбавить интерес к собственной персоне и снизить внимание, которого так страстно когда-то желала. Её кожа местами была загорелее, наверняка, она уезжала в отпуск и ей пришлось раньше вернуться, Накахара полагал, что из-за Гин. Она не носила каблуков, хотя в этой больнице они были разрешены, скорее всего, потому что уставала ходить в них днями напролет, ведь она буквально здесь жила. Чуя позвонил Йосано по дороге в больницу в то время, пока она обходила пациентов, и она аж замерла в удивлении, когда Накахара попросил её о разговоре. Акико рассеянно смотрела на юношу, и в её бледном лице читалось детское любопытство. Чуя выглядел помотано и обескуражено, что-то было не так, и Йосано поняла это ещё, когда увидела давно не появляющееся имя на экране побитого телефона. — Всего пару минут, — лжет Чуя, наигранно донельзя улыбаясь. Он простоял тут около получаса, но очухался лишь услышав милый голос Йосано за своей спиной. Мысли затягивали, а вид за окном придавал ему большей усталости. Густой туман будто обволакивал его мозг, и он тут же становился заторможенным и медленным. За то Чуя и не любил бывать на природе, она давала слишком сильное, непростительное расслабление. — Зачем ты пришел? — высказывает Йосано жалостливым голосом. Она неестественно кривит лицо, стискивает костлявыми пальцами локти и словно чего-то боится. Красные глаза жутко слезятся, и она чуть ли не засыпает, глядя на нежданного гостя. Она, очевидно, не спала всю ночь, но стоило ей сойти с лестницы, она остановилась, глядя Чуе в затылок, и долго не решалась спуститься. Она пятилась назад, хваталась руками за волосы, чувствуя иссушающую сухость во рту с горьким привкусом парня, которого она не хотела видеть. Видя его глупую улыбку, расползающуюся по нежному лицу, у неё щемит сердце. Она хочет вновь ощутить себя ребенком, не знающим боли. Хочет снова вернуться назад и почувствовать, что значит искренне смеяться. И его улыбка, его лицо, волосы и ненужное, тенистое присутствие среди тонких стен, ей ненавистно. Йосано Акико выросла быстрее, чем она того хотела, и Чуя был олицетворением её совсем недавней, но так быстро ушедшей юности. Все тяжелые моменты она переживала, чувствуя запах рыжих волос и прижимая костлявое тело к своему. «Мы оба были одни всю жизнь, а теперь соединились как две частицы разбитого зеркала. Теперь-то мы никогда не будем одни, даже если того захотим, верно? Мы сплавлены.» сказал Чуя однажды ту банальную фразу, которую Йосано никто прежде не говорил. И она верила ей годами. Сейчас же его присутствие здесь было лишь отблеском, лишь въевшейся в стены тенью, оставленной палящей вспышкой былых дней. Дней, что были утеряны и безвозвратны. Йосано слишком остро это чувствовала. Сперва она ощущала приятную и несколько волнительную ностальгию, заполняющую её легкие доверху, но теперь она сменилась апатией, отвращением и желанием все закончить. Она резко отстранилась и даже не смотрела на Чую, ощущая на себе ожоги, оставленные голубыми глазами. — Я хочу поговорить с тобой о Гин, — бросил Чуя, выпрямляясь и делая настойчивый шаг к Йосано, от которого её передернуло. Девушка подняла отяжелевшую голову, а мраморное лицо стало тусклым и блеклым. Всякие упоминания о Гин давали ей под дых, и она страдательно глядела на лицо, которое не хотела видеть. Карамельные глаза почти не моргали, а только плакали и гнали бедного Чую прочь. Они поднялись по темной лестнице на третий этаж, не говоря друг другу ни слова. Йосано шла далеко впереди, ловко перепрыгивая через несколько ступеней разом, а Чуя оттирал от пальцев въевшийся запах недавнего никотина. Акико периодически хлюпала и насильно не смотрела на Накахару, что плелся следом, не стараясь даже нагнать девушку. Он обратил внимания на кислое лицо Йосано и на боль, её перекосившую, но падать духом было некуда. Он молча разглядывал её, размышляя, что сталось с ней за минувшие полтора года, но не мог осмелиться на простое «прости», которого, быть может, было бы и достаточно. Одно единственное «прости», чтобы остановить этот ужас в душе каждого и заполнить невыносимую пропасть, в которую они оба, к сожалению, уже сорвались. Ему было все равно, что она думала и как относилась к его присутствию здесь, ведь все, чего он хотел — чтобы она перестала страдать. Он знал, что убил её. Знал, что раздавил и искалечил эмоционально, но у него не хватало смелости признаться в этом. Чуе проще было сваливать вину на трудолюбие Йосано и сумасшествие других людей. Они поднялись на третий этаж и быстро шмыгнули в первый справа кабинет так быстро, что Чуя толком не успел рассмотреть коридор, но был он устроен солиднее второго, даже с особенным стилем, который из-за всей своей напыщенности доходил до абсурда. Пол покрыт линолеумом, стены одеты в обои с замысловатыми рисунками, а комнаты представляли из себя своеобразные шестиугольники, которые сильно выпирали и коридор получался неровным. Так, здесь было всего-навсего шесть кабинетов, видимо, довольно больших внутри. В конце коридора стоял человек, которого Чуя, к сожалению, узнал. Мужчина глядел в окно, держа в руках папки и листки, настойчиво стараясь кому-то дозвониться, но юношу он не заметил, за что Накахара был бесконечно благодарен матушке Вселенной. Чуя вошел в кабинет, который, как он и думал, оказался просторным. У большого широкого окна стоял лаковый стол из темного дерева, рядом с ним горшок с фикусом и старинный глобус. Напротив стола два дивана и столик между ними, а у темных стен пришиты книжные шкафы с множеством историй, которые никто не читал. Книги были пыльными и забытыми. Чуя сел на диван напротив Йосано и напряженно, абсолютно безцеремнно осматривали комнату. Ничего лишнего, ни фотографий на столе, ни стопок бумаги, все убрано, все блестит, все пахнет. Это настолько в духе Йосано, что становилось несколько нехорошо. Чуя теперь не знал человека, который стал его приютом и спасением от жестокости окружающего мира, что так настойчиво отказывался жалеть мальчишку. Но его тайно радовало то, что некоторые привычки все ещё остаются в Йосано, словно это все еще была она... — Что конкретно с ней происходит? — резко спрашивает Чуя, заглядывая вглубь темных глаз, что так настойчиво от него убегает и дословно читает всю неприязнь, что испытывает девушка к этому разговору. Йосано молчала, Накахара глубоко вздохнул, устремив голубые глаза к потолку. Акико не понимала, что происходит с ней, но отчетливо чувствовала как внутренности скручивались в спираль, изжимая все соки. Вчера она была так счастлива видеть старого друга в порыве радости и неверия, а сейчас мимолетно поглядывала на настенные часы в надежде, что он скоро уйдет. Она смотрела на него и не могла поверить, что он взаправду здесь. Может, в ней все-таки трепетало чувство старых времен, а может она злилась на Накахару за то, что тот так резко и неожиданно прервал с ней всякие связи полтора года назад... — Такие вещи я не имею права разглашать, и тебе следует это знать, — холодно выбросила Йосано, насильно удерживая серьезное выражение лица, но Чуя видел как черты её жалко распрямлялись и готовы были зареветь. Акико внимательно смотрела на него, пока глаза не защипало от этого дурацкого вида и не заставило её сердце в самой маленькой степени колыхнуться в нежном чувстве, которое она успела наскоро сжечь. Чуя оперся локтями на колени и заглянул девушке в лицо. Йосано настойчиво глядела на Чую, всем своим видом выражая, что не рада ему здесь и как хотела бы с ним проститься, но он был непоколебим. Он сидел и выпытывал из неё одним своим присутствием известия о Гин, потому что её брат был лучшим другом Чуи. Йосано вспомнила Рюноске. Ещё в первую встречу он показался ей черствым, резким, вспыльчивым, но целиком отдающем себя другим. Это до смешного напоминало Йосано саму себя, и бока её кололо от мимолетной, но чувственной ревности. Они долго сидели в протяжном молчании, давившем на головы. Все, что отдавалось в ушах Чуи — это тиканье часов, что он воспринимал остро, словно они вот-вот должны были пробить полночь и заставить его пробудиться от страшного кошмара. — У Гин тяжелое расстройство, — Йосано долго колебалась, прежде чем встать у окна и произнести это. — Периоды её болезни отличаются особой глубиной и заносчивостью. У Чуи дрогнули пальцы. Воздух пах смолой и кожаными изделиями так остро, что юношу начинало подташнивать. Он ощущал, как темнота, таившаяся в уголках комнаты нарастала и давила, разнося тихий и неразборчивый голос Йосано — которая уже успела сесть на диван напротив Чуи — по всей комнате. — Ты не договариваешь, — бросил Чуя, недоверчиво вглядываясь в лицо Йосано. Девушка потупилась, каждый мускул в её теле нестерпимо напрягся, и она готова была треснуть. Темные глаза бегали по искусно сотканному ковру, на котором стояли её ноги, и тут она внезапно взглянула на Чую, но не увидела его. Перед глазами стоял образ черноволосой красивой девушки, которая была уничтожена по каждому участку её тела и души. Йосано сжала хлопковую ткань брюк в руках и зажмурилась. Глаза Гин глядели на неё из давних воспоминаний, и лишь один кроткий, несчастный взгляд, полный когда-тошней жизни, заставил её сдаться. Йосано затряслась всем телом. Она не могла выдать Чуе всего, она этого не хотела и не имела права. Она никогда не поступила бы так с Гин. — Я замечаю, что ей не помогают таблетки, — голос у Акико сорвался, а глаза расширились. Она быстро зажала руками рот, сдерживая всхлипы. — Поэтому, скорее всего, мы будем вынуждены перевести её в Токио. Это не наша прихоть, а единственный шанс. — Шанс на что? — Чуя хмурил покрасневшие брови и твердо мерил взглядом Йосано. Он внезапно ощутил тяжесть на собственных плечах, которая не давала ему пошевелиться. — На её спасение, — последнее слово предательски перекосилось, и Йосано прикрыла ладонью рот, уводя голову книзу. — Да ну? И что же вы собираетесь применить, раз таблетки не помогают? Йосано остолбенела. Она не моргала и долго смотрела на яростное лицо Чуи, от которого валил пар. Акико внезапно ощутила, как ноги наполнились свинцом, а диван будто и вовсе стал каменным. Губы огрубели, не говоря ни слова, а только трясясь. — Пока что ничего, — выдавила шепотом Йосано, чувствуя подступающую рвоту. — Это только вероятное будущее. Мы говорили об этом с клиникой в Токио, и они ждут только разрешения. — Они его не получат. — Но там будут работать специалисты получше нас, — Йосано склонила голову. Чуя замер, узко сощурив глаза. Акико не выглядела враждебной или намеренно спорящей, напротив. Она сама не хотела этого перевода, но искренне считала, что для Гин так будет лучше. — Кто поможет ей лучше тебя? — слетела с губ Чуи непослушная фраза, о которой он пожалел. — Твоя мама, — также вылетело с губ Йосано. Чуя замер, пристально смотря на девушку. Лицо её размякло и покраснело, она не хотела говорить об этом Чуе и ужасно ругала себя за то, что голос предал её и выдал тайну, что не должна была открыться. Накахара не знал, куда себя деть. Он отвел смущенные потухшие глаза от извиняющегося, но холодного взора Йосано и врезался куда-то в угол, заглядывая вглубь паркета. Он старался глядеть куда угодно, только не на Акико. Девушка сочувственно покачала головой и выгнулась в спине, выражая дискомфорт. — Она не звонит тебе? — тихо спросила Йосано, осторожно взглянув на Чую. Юноша отчего-то долго молчал, что Йосано даже подумала, что он вспоминает, когда мать звонила ему в последний раз, но когда он выпрямился и показал ей пустое наигранное лицо, она поняла каков будет ответ. — Ни разу с тех пор, как уехала, — твердо и броско выплюнул Накахара, стискивая зубы. Йосано кивнула, упираясь глазами в собственные ладони. — Мне тоже, — проговорила девушка. — Здесь было тяжело без неё поначалу. Чуя усмехнулся от того, что знал это. Коё всегда была сердцем больницы, на ней держалось всё, и по большей части работала она одна, остальные только выполняли поставленные ею задачи. Чуя сразу, как вошел сюда вчера понял, что все по-другому. К больнице прикоснулась тяжелая рука и грубо все изменила до неузнаваемости, что внутри даже дышалось не так, как раньше. — Мне тоже было, — уголки губ приподнялись в невеселой улыбке, которая тут же поспешила упасть. Чуя и Йосано долго смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Воздух будто тяжелел и дышать становилось всё труднее, Накахара чувствовал, как грудь сжималась от всякой попытки вздохнуть. Он, кажется, совсем и забыл о том, что пришел поговорить о Гин, когда в разговоре упомянулась его мама. У него напрочь все вышибло из головы. — Не нужно никуда переводить Гин, — Чуя встал и остановился у самой двери, через плечо смотря на Йосано. Девушка усмехнулась в глухой безысходности и с трудом потерла лоб, пряча мокрое от слез лицо. — Это не тебе решать, — рыкнула Йосано, медленно и томно поднимая на Чую блестящие глаза. — Но и не тебе, — напомнил Накахара. — Я её лечащий врач, — Йосано согнулась в спине, она была при подъеме прежде, чем встать. — Но твоего голоса будет недостаточно, — Накахара приподнял брови. — Её родители на это не пойдут. — Уже пошли, — грустно проговорила Акико, сжимая кулаки. Чуя молча смотрел на врача через всю комнату, а в голове разливалось море непонимания. Её родители сумасшедшие, раз решились на такое. Чуя отлично знал, к каким методам прибегала Коё по отношению к трудным пациентам, и это было тем, что всегда в худшем смысле отличало её ото всех остальных врачей. Чую это ужасало, Йосано пугало, а Мори разочаровывало. Коё боялись на таком же уровне, на каком и восхищались.. — Я вижу, что тебе взаправду важна Гин, — внушительно начал Чуя, уже хватаясь за ручку двери. — Если это действительно так, защити её. Может ты и говоришь, что так будет лучше для неё, но я знаю, что ты лжешь. Йосано молчала и грустно смахивала ресницами накипевшую грусть, что вырывалась слезами множество прошедших дней. Она устало слушала Чую и ненавидела его за то, что он был прав. Прошло полтора года, воды утекло столько, что невозможно счесть. Перечеркнуто столько пунктов, исчерчено столько страниц, и так много уже невозможно вернуть, нельзя восстановить или собрать заново. Йосано изменилась настолько, что Чуе слабо верилось в то, что это правда она. Но Чуя остался таким же. Таким же грустным, замкнутым, по-глупому смешным и любящим, только уже не Йосано.. Пройдут годы, закончатся дни, и минуты убегут вдогонку за часами, но Чуя всегда будет видеть Акико насквозь, как бы сильно она не пыталась себя закрыть. Есть способ прочесть человека эффективнее любой терапии, выше любой науки, но сложнее какой-либо задачи — однажды его полюбить.

* * *

Чуя вышел в коридор, склонив голову к полу, ощущая нервное дыхание Йосано за своей спиной. Она обдумывала его слова, но не в том смысле, в котором Чуя имел в виду. Теперь, когда кто-то произнес это вслух, она увидела всю картину целиком. Она восприняла это на свой счет и всецело ощущала собственную вину за всё, что происходит с Гин, и это убивало её сильнее, чем способно было любое оружие и любая трагедия. Она даже совсем забыла о присутствии Чуи и испытывала к его прибытию здесь полную апатию, думая лишь о Гин Акутагаве. Йосано молча плелась за Чуей, особо даже не думая, куда они идут. Ей все вспоминался первый день, когда она увидела Гин. Черные волнистые волосы были даже не расчесаны, а лицо мраморным и холодным. У неё были очень густые ресницы и тонкие губы, всегда сомкнутые в надежде не сказать чего лишнего. Ещё тогда Йосано показалось, что она особо интересная личность, полная множества сторон и сюрпризов. Акико настойчиво дала себе обещание помочь ей, чего бы то ни стоило. Обязательно её спасти. Сейчас она вспоминала это как ужасный кошмар, но был он таковым не из-за Гин и не из-за её удрученного, откровенно разбитого вида, который выдавал все её недуги напоказ, а из-за осознания того, что Йосано помочь ей так и не смогла. Чуя был прав, и потому так хотелось дать ему по лицу. Йосано оправдывала себя тем, что Гин будет лучше в Токио, но на деле особо не думала над этим достаточно много и разумно. Она нашла легкий вариант, который в первую очередь облегчил бы её жизнь, и произошло это совершенно невольно, будто в тайне от неё самой. Она шагала, не ощущая пола под ногами и не слыша голос Чуи. Её окутал беспросветный туман, и она возненавидела саму себя за то, что позволила себе позабыть о нуждах Гин и усомниться в собственных силах. Она глубоко вздохнула и широко распахнула глаза, тотчас уняв все внутреннее волнение, ухватив страх и ненависть в кулак, намереваясь сдавить им глотки. Она быстро пришла в себя, и её мысли стали не такими токсичными, как пятью минутами ранее. Она подняла вопросительный взгляд на Чую, который глядел на неё так, словно что-то спросил. — А? — рассеяно нахмурилась Йосано. — У меня есть к тебе один вопрос, — сказал Чуя, однако это вовсе не то, что он изначально сказал. Накахара мялся, пряча глаза за густыми ресницами и не решаясь их поднять. Он волновался и невольно заламывал пальцы, чуть ли не выгибая мизинец в обратную сторону. — Могу я поговорить с одним из пациентов? — проговорил Чуя быстро, словно не совсем осознав, о чем просит. Стоило словам слететь с разгоряченного языка, как Чуя ощутил прилив сил во всем теле и поспешно неуклюже выпрямился, расправляя узкие плечи. Он уверенно смотрел на Йосано, которая не совсем поняла смысл сказанного им. Она была уверена, что расслышала неверно. — В каком смысле?.. — девушка поежилась. Чуя сглотнул. Он, блин, сам не понимал, в каком смысле. Стоило им спуститься на второй этаж к палатам больных, как ему в голову ударило, а лоб настойчиво напомнил о странном юноше, заточенном среди серых безумных стен. В груди тут же расползлось острое, непременно выполнимое желание, которое Чуя сдержать не смог. Честно говоря, он думал об этом с того самого момента, как переступил порог больницы. Он хотел увидеть его снова. Он хотел этого с того самого момента, как ушел вчера. Чуе было страшно находиться здесь, но ещё страшнее были вечные мысли о злостном, но хитром взгляде, просачивающемся по ту сторону двери, который не давал Чуе здраво мыслить, затуманивая чернотой его разум. Этот странный, лукавый человек так сильно засел у Чуи в голове, что тот сомневался в возможности избавиться от него. Единственный способ утолить желание — его исполнить. Голос Чуи звучал, словно не его собственный. — Я хочу поговорить с Дазаем Осаму.