Знамение времён

Йосано рассеянно смотрела на Чую с широко раскрытыми глазами, которые совершенно не моргали. Она не могла понять: показалось ей это или Накахара взаправду сказал то, что сказал? Чуя выглядел серьезным, но неуверенно решительным, будто сам только сейчас в полной мере осознавал сказанное. Темнота будто сгустилась над ними, задерживая привычный ход их мыслей. Они молча глядели друг на друга несколько минут, что казались бесконечными, и не решались что-то сказать, пока Акико не отвела взгляд и не уставившись в одну точку, скоро заморгала. — Ты..что? — от этого вопроса у Чуи защемило сердце. Он чувствовал себя глупым и без такой реакции Йосано. Впрочем, а какой реакции он ждал.. Накахара неуютно поежился, потирая ладонями собственные плечи, которые ощутимо прогибались под тяжестью неприятной ситуации. — Я хочу поговорить с Дазаем Осаму, — уже тише и менее решительно проговорил Чуя, пряча стеснительные глаза. — Я подумал, что это не помешало бы мне, как будущему специалисту, знаешь... Йосано нахмурилась и покачала головой дольше, все же осознавая просьбу Чуи, чем ища её разрешения. Он свалился как снег на голову абсолютной неожиданностью, что Акико непривычно для себя растерялась. — Я не могу дать тебе разрешения, — выговорила в итоге она. — Тебе нужно говорить с его лечащим врачом. Чуя даже не успел возразить, как Йосано подорвалась, широкими шагами возвращаясь туда, откуда они пришли. Парень остался стоять посреди коридора, озираясь по сторонам и ежась от внезапно нахлынувшего холода. Он остался наедине с длинным коридором и все не мог подавить в себе желание приблизиться к комнате, в которой сидел тот самый больной, по чью душу он остался. Накахара прокручивал в голове просьбу, о которой просил Йосано и он лишь сейчас увидел, насколько она неправильная и абсурдная. Он должен уже идти домой, потому что он разобрался в себе, утолил жажду, вопившую о единственной возможности встречи с больным пациентом; потому что, черт возьми, он пришел сюда ради Гин! Но он стоял здесь, не чувствовал ног и горестно понимал, что это самообман. Он гнал больного из своей головы уже долгие часы, но тот настойчиво заявлял о своих правах на место в голове Чуи, оставляя Накахару совершенно бессильным. Чуя проигрывал схватку за собственный рассудок и его это угнетало. Он полагал, что если увидит его, мрачный таинственный образ рассеется и навсегда испариться, но какая-то его часть знала, что это не поможет. Чуе казалось, что Йосано нет много часов, он нервно дергал ногами, невольно оборачиваясь на ту самую дверь. Ему вспомнился прошедший сон, который уже не наводил на Чую былого страха и ужаса, потому что теперь эту обязанность перенял на себя больной и Накахара твердо верил, что его сон и плохое предчувствие напрямую связаны с неожиданным появлением Осаму в его жизни. Чуя шагал вдоль коридора, негромко ударяя твердой подошвой о гладкий линолеум и думал над историями всех этих людей, что сидели за твердыми большими дверьми и впадали в свое собственное безумство. Он не мог не думать о Дазае, о том, почему он оказался среди этих стен и кем он был до этого. Чуя ужасался, когда к нему приходило осознание того, что у него была семья, работа, мечты, планы на завтра и история, целая жизнь, которая предательски разломалась и заточила его крепкими узами здесь, издевательски играя с его головой и напоминая о том, чего он лишился. Чуя и сам не заметил как остановился рядом с комнатой больного и вглядывался внутрь крохотного помещения и едва заметив парня, что скучающе смотрел в стену, Чуя отскочил как ошпаренный. Глаза Накахары почернели, а брови жалостливо выгнулись, его лихорадило от сочувствия, но закаляла возможность помочь. Йосано с высоким красивым мужчиной приблизились к Чуе, но тот даже внимания на это не обратил, настолько глубоко он был поглощен собственными мыслями и раздразнен мимолетным взглядом на пациента. Накахара взметнул голову и встретился с хрустальным холодным взглядом, который уже был ему знаком. Тело Чуи по его собственным ощущениям жалко сконфузилось и уменьшилось до размера пылинки, что он не мог пошевелиться. Этого человека он видел у окна, когда они с Акико поднимались в кабинет, и этот самый человек стоял сейчас перед ним абсолютно растерянно и неудобно, выражая всю самую неприязнь. Серые глаза извиняюще глядели на него, а статное гордое лицо потускнело. Как подметил Чуя, его рукава были засучены, вероятно, он собирался обедать, когда Йосано его позвала. Он знал с кем ему предстоит встретиться и внушал себе, что готов, но стоило мужчине увидеть Чую, как грудную клетку повязал прочный канат, не позволяющий даже вдохнуть. Белые волосы вились на затылке, и неаккуратно отстриженная челка лезла мужчине в глаза. Накахара тут же заметил, что его рубашка идеально выглажена и имеет широкий воротник, какой он никогда прежде не носил, отдавая предпочтение прямому. Чуя сжал кулаки, всё его неудобство быстро обратилось в злость и позеленевшее лицо тут же покраснело, а брови нахмурились. Он даже пожалел о том, что вообще попросил о свидании с Дазаем, которое преподнесло ему столь нежеланную и отвратительную встречу. Они оба прожигали друг друга острыми взглядами, один злобным, другой жалобным, а Йосано непонимающе смотрела то на одного, то на другого, даже на себе чувствуя искрящееся напряжение. Она откашлялась, напоминая мужчинам, зачем они здесь, но ни один не пришел в себя. Оба стояли друг напротив друга и разжигали войну, лишь искрометными взорами, полными яда и омерзения. — Я вас оставлю, — поспешно вставила Йосано после того, как взглянула на экран завибрировавшего телефона и поспешно удалилась, бросая на них обеспокоенные взгляды через плечо. Чуя и мужчина глядели друг на друга в упор, задавая все вопросы и выговаривая все фразы, которые никогда не были сказаны. Они дергали друг друга и норовили обжечь, ударить побольнее и как можно глубже обидеть, но причиняли боль лишь самим себе. — Рад тебя видеть, — начал Фукузава, впервые отведя глаза. — Не стоит, — рявкнул Чуя. — Йосано Вас уже уведомила, я в этом не сомневаюсь. Я хочу побеседовать с Дазаем. Фукузава ещё когда Йосано сообщила ему о столько странном желании, — а особенно о том, что оно исходит от Чуи Накахары — сильно удивился и сурово скрепил руки, направляясь к незваному гостю с четким и резким отказом. Мужчина медлил и понимал, что по-хорошему обязан был отказать и выпроводить мальчишку, но чувство собственной вины, интерес Чуи и тот факт, что он сын бывшего главного врача играли Накахаре на руку и он это знал. Фукузава теребил в руке фенечку и Чуя сразу понял, что он, непривычно для самого себя, нервничает. Это — как Чуя думал — помогло ему, он тут же оскалился, поставив оппонента в ещё более неудобное положение. Фукузава качал указательным пальцем у гладко выбритого подбородка, на котором никогда не было щетины. Он выглядел серьезным и озадаченным, словно мешкался перед выбором, потому что его слово было решающим и определяло дальнейшие действия. Фукузава открыл рот, готовясь прогнать мальчика, но приостановился и ещё раз задумался. Чуя с неохотой наблюдал за ним и сейчас, смотря на его суровое, пускай и смущенное лицо, ему вспоминалась редкие случаи, когда он заставал Фукузаву в их гостиной ещё до переезда в общежитие.Тогда он не совсем понимал, что Фукузава делал в их доме дни напролет и, честно, лучше бы он и дальше пребывал в неведении. Врач расправил белый халат и поднял голову на Чую, который смиренно ждал ответа. Он был уверен в собственном успехе, но все же самая малость была нерешительно трусливой и боялась сокрушительного отказа, который сломал бы всё. А что бы Накахара принялся делать, если бы Фукузава ему отказал? На стенку прыгать или под дверь рыть? Чуя встряхнул забившейся головой и в откровенной неприязни взглянув на Фукузаву, встретившись с его тусклыми глазами, что по цветы были схожи с пасмурным небом и сощурено сверкали, говоря о том, что врач метался. — Я дам тебе десять минут в моем сопровождении, не больше, — твердо высек Фукузава, дав понять, что этот вопрос обсуждению не подлежит и что это единственное, что он мог предложить Чуе. Накахара ощутил провал всем телом. Он готов был руку дать на отсечение, лишь бы Фукузава не шел с ним, но прекрасно понимал, что даже это не смогло бы помочь, потому как слово главного врача закон. Чуя взглянул на Фукузаву поверхностно, выразив всю мерзость и отвращение в одном единственном взгляде ледяных глаз, что морозили сердце и недовольно цокнул. Фукузава поспешно отвернулся, перебирая какие-то бумажки и только делая вид, будто не замечает этих убийственных глаз, от которых хочется убежать. Мужчина сам не желает сопровождать Чую или находиться с ним больше положенного, но не может позволить себе оставить паренька одного, во всяком случае пока что. Фукузава знал, что Дазай Осаму не представляет угрозы, — чаще всего — но не хотел рисковать. Тем более, он не знал, кто из этих двоих может сильнее навредить другому… — Тебе известно о его диагнозе или о чем-то ещё? — через плечо бросил Фукузава, все глядя в бумажки из черной папки. Чуя отрицательно покачал головой. Побледневшие губы были сомкнуты в ровную полосу, не выдавая ни звука, а брови налегали на почерневшие, застывшие в неведении, глаза. — Так рвешься с ним говорить, а даже диагноза не знаешь, — фыркнул осуждающе Фукузава, но скоро ощутил сполна ярость, кипевшую в Чуе и умолк. Мужчина поспешно откашлялся. — Мы считаем, что у него параноидная шизофрения. Он убежден, что пришел из другой параллельной вселенной, часто бредит и бывает крайне агрессивным. Кстати, говорить в последнее время он совсем перестал, так что не жди от него чего-то особенного… Чуя кивнул и сжал кулаки. Минуты тянулись часами, что не желали кончаться и он готов был самостоятельно сорваться с места и выбить эту дверь только, чтобы схватить больного за шкирку и сказать «Вали. Из. Моей. Головы!». Накахара не до конца понимал, что уже скоро встретится с тем самым человеком и внезапно у него возник вопрос. «Зачем?». Зачем ему вообще это. Чем больше Чуя думал, тем сильнее терялся в себе, видя ситуацию всё более глупой и бессмысленной. Он хотел уже махнуть рукой и уйти, как услышал щелчок и понял, что Фукузава открыл дверь.

* * *

Чуя неуверенно шагнул внутрь комнаты вперед Фукузавы и ему в нос тут же ударил неприятный запах бинтов и антибиотиков, что был так присущ больничным заведениям. Что был так присущ Дазаю. Это была небольшая комната с металлической кроватью и запекшимися стенами, которые крошились и были покрыты жирными пятнами. На хрупкой кровати сидел юноша едва старше самого Чуи и насильно давил интерес, смотря на вошедших исподлобья. Сердце Накахары билось как сумасшедшее, и он ни с того ни с сего выдал глупый смешок, который тут же скрылся за опущенными уголками побледневших губ. Пальцев он не чувствовал, какой-то нездоровый холод колол их. Лишь встретившись с ним лицом к лицу, он понял, что не был готов к этой встрече. И не потому, что это было поспешным и слишком импульсивным решением, а потому, что он был не защищен от прямого ядовитого влияния, что оказывал Дазай. Чуя ощущал всё свое тело по клеточкам и присутствие Фукузавы тяжело давило ему на спину, что он хотел смахнуть его. Лечащий врач занес стул и поставил его у кровати больного, а другой отставил чуть поодаль, к стене. Он метался по комнате, переставляя, что-то вытаскивая и принося, а Накахара стоял, замертво обомлев. Он не ожидал, что настолько растеряется, он как будто был наголо раздет и выставлен напоказ. Чуя ощущал на себе въедающийся взгляд, который глядел на него в упор с близкого расстояния и это прожигало его тонкие кости, испепеляя их в пылинки. Он считал, что эта встреча поможет ему взять контроль над навязчивыми, противными, лишними мыслями и изгнать их, но Накахара никогда прежде не ошибался так сильно. Он сполна ощущал всю свою уязвимость перед пылающими глазами, что безжалостно прожигали его насквозь. Чуя не решался поднять собственных глаз, чтобы взглянуть на больного, оттого становилось ещё страшнее. Что-то исходившее от пациента мерзостно отзывалось во всем теле и разжигало желание немедленно уйти, но в то же время один его дух завораживал и заставлял Чую остаться. Накахара уселся за стул прямо перед койкой, на которой сидел больной. Фукузава сел поодаль от них, облокотившись о стену и напрягшись всем телом, потому что действительно не знал, что можно ждать от Дазая. То было личное беспокойство за Чую, вызывающее преждевременную паранойю… Накахара наконец поднял ноющий в нетерпении, но потупляющейся в страхе взгляд и замер. Парень, что сидел на кровати был не тем человеком, которого Чуя ожидал увидеть. Он был намного выше Чуи, что его очень смутило и вогнало в краску — он в этом никогда не признается —, его ноги были согнуты в колени и стояли там, где встали бы ноги Чуи, вытяни он их во всю длину. Красивые тонкие запястья покачивались в такт непонятной мелодии, свисая с тех острых колен. Волосы были ужасно лохматыми и грязными, их давно не стригли, так что они ложились юноше прямо на нос и непослушно лезли в глаза. Острый нос, тонкие алые губы расплывались в ехидной ухмылке и хитрые карие глаза, что блистали из-за тени. Под ними залегли темные синяки, что придавало всему лицу несвежий вид и омрачало красивую внешность. Его облик несомненно пугал и запускал вглубь кожи гадкую желчь, но в то же время на него хотелось смотреть вечно, он по-настоящему не позволял от себя отвлечься, и Чую это поразило. — Ты привел приятного гостя, — прохрипел больной, не сумев сдержать улыбку, и обнажил ровные зубы с выразительными клыками. — Чем же я обязан такой честью? Чую от этого голоса прошибло ещё большим ударом и он сконфуженно скорчился, жадно хватая воздух. Он был сиплым и хриплым, будто больной уже очень давно не говорил. Дазай Осаму опутал шею Чуи тонкой леской и безжалостно сдавливал, его не жалея. Чуя не знал, куда себя деть, эта встреча подтверждала, что внезапные идеи — худшие идеи. Но ему тут же вспомнились слова Акутагавы о том, что кукушки замолчат, когда он будет к этому готов, и невольно задал себе вопрос, а не первый ли это шаг на пути к убийству кукушки? — Это студент университета, — отозвался Фукузава. — Сегодня он твой врач. Больной покачал головой, как бы давая понять, что это ему совершенно неинтересно. Он тщательно осматривал Чую, раскладывая его по деталям, словно разбирал как конструктор, отчего Накахара зыбко вздрагивал. На лбу парня выступали испарины и рыжие волосы липли к влажной коже. Между ними повисло жуткое напряжение, теперь они оба впились друг другу в глаза. Небо ударилось о землю. Чуя привстал, стискивая пальцы на сиденье стула, а Дазай убрал руки за спину и лишь сейчас Чуя заметил, что одно из запястий парня приковано цепью к стене. Их глаза не отрывались друг от друга, завязываясь в мертвые узлы и цепляясь все сильнее, и этот взгляд говорил больше, чем способны были выразить слова. Они оба забыли о присутствии Фукузавы, словно в этой комнате не было ничего, кроме сумасшедшего и желавшего избавиться от своего сумасшествия. — Расскажи мне о себе, — начал Чуя тихим и твердым голосом, закинув ногу на ногу. Веерообразные ресницы больного упали, пряча одуревшие глаза в отброшенной ими тени. Насмешливые губы все также расплывались в затаенной улыбке, которую пациент не мог скрыть. — Все, что тебе стоит знать, так это то, что я убийственно хорош, даже в этом ужасном костюме, — Дазай окинул взглядом свою белую одежду и невинно взглянул на Чую. Фукузава вздохнул, пробормотав тихое: «Как обычно». Чуя промолчал, ни один мускул на его лице не вздрогнул. — Я знаю, что ты пришел сюда из другой вселенной, — неаккуратно завел Чуя, слыша осуждающий кашель Фукузавы, говорящий о том, что Накахара торопится, но он был абсолютно проигнорирован. Больной помрачнел и на долю секунды с веселого лица спала кривая улыбка. Глаза опустели и провалились, пропуская светлый и живой взгляд Чуи сквозь сетчатку и не видя его вовсе. Чуя озадаченно выпрямился, а узкие плечи напряглись. Пациент быстро пришел в себя, но этот момент отпечатался в памяти Чуи особенно. Дазай снова залился озорством и притворным весельем, но заметно напрягся и стал острее, внимательнее. — Все так, — спокойно подтвердил он озябшим голосом. — Как твое имя? — И что именно отличает наши вселенные? — проигнорировал Накахара, с интересом наблюдая за тем, как меняется лицо и манеры Дазая при упоминании об особой теме. — Как Вас зовут? — настойчиво повторил больной. Чуя помолчал. Он знал, что если не ответит, тоже не дождется ответа на свой вопрос. — Чуя Накахара, — ответил студент, вскидывая левую бровь на одобрительную улыбку Дазая. — Чуя, ты веришь в параллельные вселенные? — сам провел больной, но безо всякого энтузиазма или надежды, скорее это был наскучивший вопрос, который звучал уже сотни раз. Речь больного была медленной, иногда он путал слова и заикался. Накахара немного подумал, приложив указательный палец к сухим губам. — Нет, не думаю, — ответил Чуя. — Во что ты веришь? — гнул свое Дазай, уводя тему от основного заданного Чуей разговора. — В то, что доказано наукой, — быстро сказал Чуя. — Не все доказано наукой, — сухо бросил Дазай. — А то, что доказано — тысячу лет назад доказано не было. — По-моему, ты выдумываешь свои собственные ответы, не считаясь с разумным, — Чуя покачал головой, на что Дазай ворчливо прохрипел. Атласная шея выпрямилась, острый нос взметнулся кверху. Чуя ощутил себя мелким и ничтожным, потому жутко попятился. — И скажи, что я не прав, — ответил больной, расплываясь в улыбке. Он опустил на Чую карие глаза, которые глядели насквозь, заколдовывая изнутри и заставляя Чую в судорогах дергаться. Он пятился от пациента, который даже не приближался к нему и лишь сейчас Накахара понял, насколько непростительно близко они находятся. Дазай не отрывал пустых глаз от скованного Чуи, что все сильнее жался к спинке стула. Его карие глаза не были похожи на теплые и миролюбивые глаза Хигучи и не были похожи на усталые, но нежные глаза Йосано. Это был совершенно другой взгляд, который не предвещал ничего, кроме беды. Глаза Осаму были пустыми, навязчиво озорными и, как только сейчас заметил Чуя, загнанными. — Как ты оказался здесь? — выдал Накахара, всматриваясь в белоснежное лицо, которое почему-то так скоро потеряло свой оттенок. — Лучше расскажи, как ты оказался здесь, — уголки губ больного растянулись в насмешливой улыбке и Чуя понял, что проиграл. Он проиграл самому себе, ощущая как по телу расползается едкое чувство поражения и видеть самодовольное лицо Дазая было для него испытанием. Он проиграл больному собственный рассудок и сдал свой разум с потрохами, да ещё и лентой обернул. Чуя сгорбился и сжал кулаки, но не выдавал досады, которая колола его в позвонки. Впрочем, ему и не нужно было, потому что Дазай знал, что конкретно Чуя ощущает и о чем думает. Он знал и, более того, он знал, что увидит его строгое глупое лицо и вьющиеся волосы, что отдают яблоком, корицей и табаком снова. Чуя смотрел на пациента, но не мог сделать никаких точных выводов на его счет, словно он смотрел в упор, а главного не видел. Предположение тонуло в сотне таких же, и Чуя быстро понял, что такими темпами свихнется. Фукузава резко и колко дотронулся до его плеча, давая понять, что время вышло. Накахара со скрытой неохотой встал, одарив больного злостным взглядом, а в ответ получил все такой же мнимо простой, но жгучий взор. Дазай приподнял одну руку, дернув двумя пальцами в знак прощания и отвернулся, тайно проводя студента взглядом до самого выхода. Стоило белой двери скрыть высокого врача и долгожданного гостя, как отяжелевшие колени рухнули на кровать, а улыбка мигом спала. Дазай жадно хватался за грудную клетку, словно кто-то мог похитить его сердце. Его стук отдавался в ушах и никак не мог угомониться. В комнате все ещё оставалось тепло, оставленное Чуей, его особое тепло, которое грело Дазая среди холодных стен, что доводили его до слез, напоминая об отчаянном заключении, из которого некуда бежать. Чуя вылетел из комнаты, спотыкаясь и хватаясь за разгорячившуюся голову. Эта встреча отпечаталась на всем его теле горящим клеймом и поразило кости оцепенением. Отчего-то он действительно считал, что это свидание поможет ему избавиться от ненужных мыслей, но оно оказало обратный эффект. Чуя еле сдерживал лихорадку и прятал дрожащие руки в карманах, сжимая пачку сигарет до горстки ошметков и рваных бумажек. Синие глаза горели, как и кожа, ему казалось, что он прошел через ад и вышел живым. Самое страшное было то, что ему непременно хотелось вернуться. — Чем ты думал? — залился Фукузава, всплескивая руками и настойчиво поворачивая пылающего Чую к себе. Накахара проглотил одышку и выпрямился, чувствуя, что жар в теле ещё не прошел, но Фукузава перешел черту, за которую не стоило ступать. — О чем ты? — Накахара оттолкнул врача от себя и значительно отстранился. — Разве можно так разговаривать с пациентами? — лицо Фукузавы яростно горело и искрилось, обжигая Чую, отчего тот сильнее злился. — Как так? — лицо Чуи багровело, но внутренняя эйфория спадала, оставляя место лишь открытым тревогам. — Не ты ли сказал мне, что он вообще в последнее время перестал говорить? Ты мне спасибо должен сказать! Фукузава отвернулся, переводя дыхание, но по его лицу можно было понять, что он на грани того, чтобы накричать на Накахару. — Я не понимаю, Чуя, зачем ты пришел сюда? — Фукузаву трясло, его лицо искривилось, и он больше не был злым или разгневанным, а только потупленным и разбитом вдребезги. Высокие и широкие плечи быстро опустились, а горячие глаза потухли. — Все, что хотел, я уже сделал, большое спасибо, привет папе, — протараторил Чуя, маша ему рукой и уже уходя. Фукузава стиснул зубы, но смиренно промолчал, смотря вдогонку мальчишке, который уже был рядом с лестницей и пытался успокоить собственное сердцебиение. Он оставил Фукузаву позади и надеялся никогда больше не встретить его снова. Чуя не мог смотреть на него и не видеть того человека, что разрушил их семью столь неосторожно и нагло. Просто не мог говорить с ним, зная, что у его мамы разбито сердце. Чуя уже так устал терять свою семью. Накахара слетел с лестницы весь в горячке, противные ему мысли о Фукузаве тихо изнывали где-то глубоко внутри, уступая место Дазаю Осаму. Чуя ощущал его присутствие всеми частями тела, вплоть до самых кончиков пальцев. Его лицо воспламенялось, вспоминая разгоряченные глаза и острый взгляд, что так бесстыдно впивался Чуе в щеки. Он остановился, и его голову безжалостно стянуло крепкой цепью, что была пропитана каждой сказанной им фразой и в его голове как мантра звучал щебечущий, покорно властный голос, который заставлял живот скручиваться в крепкие узлы. Неужели так ощущается безумие? Чуя устремился к выходу, когда перед расплывчатыми глазами он увидел двух людей у окна, которых сначала не заметил. Он снова остановился, уже получая странные взгляды от работниц на ресепшене. Это был высокий, в своем обыкновении гордый, но поникший юноша с черными волосами, концы которых блестели под покровом ловко проникающий в комнату лучей. Он был одет в джинсовый черный комбинезон, сиреневую футболку и лаковые туфли. В руках юноша держал черное пальто, которое, кажется, было неподъемным, судя по тому, как он сгорбился. Перед Рюноске стояла Йосано, которая стала ещё грустнее, чем прежде и ломилась под желанием расплакаться. Она охватила себя за локти, и Накахара понял, что эти разговоры ей уже как кость в горле, которую она никак не может вытащить. Чуя тут же вспомнил, как Йосано ушла от них с Фукузавой, когда её телефон вдруг завибрировал. Значит, это был Акутагава. Рюноске стоял к Чуе спиной, — впрочем, он не увидел бы его даже, если бы в упор смотрел — а Акико заметила Чую сразу же, глазами вопрошая о том, чтобы юноша ушел. Накахара еле заметно кивнул и урылся в бордовый шарф, который пах сигаретами и яблоками. Он вышел на улицу, ощущая как неестественно ледяной воздух бьет его в лицо и режет подбородок, разрумянивая щеки. Он никогда не был особо восприимчив к холоду, потому его удивила так сильно ноющая кожа. Чуя встал рядом с бетонной лестницей и недолго постоял, уставившись в мокрый асфальт, который потихоньку заваливали осенние листья. Он поднял неуклюжую голову на немые стены, и его глаза жалобно заблестели, когда сердце снова глухо ойкнуло, напоминая ему о том, что он больше не контролировал собственные мысли и чувства. Все они были отданы во власть тому, кто не оказался разлагающемся подобием человека, как Чуя того ожидал. А безумному юноше, который так просто умел сводить других с ума.

* * *

Чуя сидит за барной стойкой и пьет дешевое вино, надеясь, что это поможет ему скрыться от самого себя и от воспоминаний, которые так ему уже надоели. Воздух пахнет все также, как несколькими днями ранее, но теперь Накахара воспринимает его по-другому, более остро, более чувственно и мерзостно, что хочется его выплюнуть. Приятные мелодии более не кажутся такими мягкими или пускающими в пляс, а коньяк в красивых мудреных стаканах напоминает ему о тех самых горьких глазах, и Чуя в конец теряется. Он никогда прежде не испытывал такого к незнакомцам. Он отчаянно пытается выпроводить его из своей головы, прогнать из мыслей и вытравить из сердца, что скоро сам почахнет от того яда, что в себя запускает. Чуя думает о Рюноске, но больной так грубо выталкивает его, заявляя свои права на то, что может хоть что-то значить. Рядом с Чуей опускается молодой человек, которого он раньше уже имел честь знать и Накахара чувствует прилив бодрости, потому что этот человек тоже разогрел в нем немалый интерес. — Вы здесь частый гость, не так ли? — тянет Николай Гоголь, сверкая светлыми, словно золотистыми глазами, что смотрят из-за скудных черных ресниц. Чуя бросает на него один единственный взгляд и расплывается в насмешливой, но искренней улыбке. — А Вы ведь надеялись меня встретить, — замечает Накахара едва ли живым голосом и заглядывает Гоголю в лицо. Николай опускает глаза, туша разбушевавшиеся искры о деревянный пол. На нём красивый золотой костюм с белой блузкой, у которой рюши и кружева с особым излишком. Пепельные волосы собраны в косу, что касается узкой поясницы. Руки юноши сжимают бокал с шампанским, которое сильно пузырится, а другая рука зависла над пачкой толстых сигар. — С чего Вы взяли? — Гоголь прижимает язык к верхней губе, заглядывая в стеклянные глаза Чуи, от чего тот морщится и отворачивается. Накахара трет гудевшие виски, а его пальцы дрожат у тонкой ножки бокала и он выдает нелепый смешок, чувствуя, что по его венам уже вино течет, никак не кровь. — Просто я никогда не видел Вас до того дня, — Чуя поднял голову, но на собеседника не взглянул. — Думаю, Вы сидите здесь долго, потому что нескольких сигар уже нет, а бармены приветственно Вам кивают. Наверняка Вы были здесь и вчера. Николай сдерживает улыбку и вздымает голову кверху, смиренно закрыв глаза. Чуя ошибся. Почти ничего из этого не было правдой, в чем Николай его не упрекнул. Чуя оказался прав лишь в одном — Гоголь действительно был здесь в надежде встретить его. Он увидел его впервые еще неделю назад, но Накахара до последнего его не замечал, хоть иногда и одаривал мимолетными взглядами, которые тут же им забывались. — У тебя часов сегодня нет, — сдуру заметил Чуя и икнул, чуть не ударившись о стойку лицом. Гоголь засмеялся. Искренне и звонко, как разбитая вдребезги бутылка. Чуя расплылся в глупой непонятной улыбке лишь из-за этого звука, что невероятным образом прогнал все его ужасные мысли прочь. Он смотрел на юношу и его пьяные глаза видели божество и дарование, которое как ангел явилось в его жизнь. Чуя тут же подумал, может Николай был ангелом, за которого Чуя получил и дьявола. Впрочем, ощущая присутствие этого человека рядом с собой, Накахара приятно осознавал, что мыслей о Дазае у него нет. Ему нравилось вдыхать все тот же запах дорогого одеколона, что исходил от белых волос цвета дыма, и ощущать себя живым в этот самый момент, словно ничего кроме этого бара больше не существует. — Нет, — подтвердил Николай, мягко улыбаясь той самой улыбкой, которая несла в себе то же ощущение, что и присутствие Хигучи. Теплоту. — Зато есть вот что. Он несильно засучил рукава и ближе к запястью сполз золотой браслет с подвесной птицей, которая была детально проработана, хоть имела и небольшой размер. Её клюв, крылья и перья были характерно вырезаны и Чуя сразу понял, что это за птица. Как будто легкость, навеянная вином в миг спала и он протрезвел, разглядывая маленькую золотую птичку. — Кукушка, — прошептал Чуя и его голос сорвался. Он поднял осторожные глаза на Гоголя, но тот выглядел безмятежно и действительно чисто хвастался диковинным украшением. — Птиц любите? Николай поспешно спрятал браслет за рукавом рубашки и задумчиво взглянул на Чую, конечно, ожидая от него не такой ответ услышать. — Да нет, — броско ответил Николай, как-то хитро скаля зубы. — А Вы? Чуя залпом выпил остаток вина, тут же ощутив как оно ударило в голову. — Знаешь, кукушки невосприимчивы к яду скорпиона, — выдал Чуя, совершенно не думая о том, что говорит. Его сильно качало, и чувство опьянения внезапно перестало быть приятным. — Люблю. «Несмотря ни на что, люблю.» — подумал Чуя и снова схватился за голову, которая ходила ходуном, а избыточные мысли и ощущения все сильнее дурманили его голову. Чуя наклонился и улегся Николаю на плечо, крепко схватив его за локоть, отчего парень вздрогнул, выкатив глаза. — Как Вы оказались в Йокогаме? — шепчет Чуя, закрывая тяжелые веки и еле шевеля губами. — Расскажи мне. Накахара скачет с «вы» на «ты», отчего Гоголь в забаве щурится, стискивая пальцами переносицу. Он рассматривает красное лицо Чуи, его футболку, которая облита вином, но не перестает удивляться. Волосы Накахары все так и уложены в хвост, который уже съехал набекрень и волоски торчат, электризуясь от одежды Николая. Его губы красные от оставленных капель алкоголя. Он выглядит как заядлый пьяница, но отчего-то все равно так красив и необыкновенен. Гоголь смотрел на него и его лицо трогала особая нежность, которую вряд ли кто-то сумел бы понять. — Приехал из России, — он не осмелился сказать слово «бежал». — Кое-кому, кто мне дорог всегда нравилась Япония.. И..М-мы решили переехать в Токио. Мы жили там около полугода, а потом, знаешь, случайно оказались в Йокогаме. С тех пор я здесь, живу да пиво пью. — Водка уже не актуальна, — хихикает про себя Чуя, пуская слюни на плечо оппонента. Николай робко улыбается, но мимолетное веселье и окружающая их атмосфера, будто неожиданно перестают приносить ему былое удовольствие. Он сморщился от воспоминаний, которые не хотел пробуждать, потому что так недавно сумел их уложить, но они крыли парня с головой и убивали, прорезая глубокие раны по всему телу. Поток нахлынул на него как цунами и он снова ощутил запах попкорна, что настойчиво сбивал морской бриз и его кожа защипала от холодных касаний, оставленных прокуренными руками. Чуя не воспринимал большинство из сказанных слов, но общий смысл уловил и пробормотал что-то неразборчиво Николаю в руку. Тот сложил голову на голову Чуи, протяжно вздохнув. Тонкий запах яблока врезался ему в нос среди едкого запаха смолы, табака и разливного пива. Гоголь, закусив губу, накручивал рыжие пряди на белые мраморные пальцы, на которых красовалось несколько крупных колец, за которых цеплялись волоски Чуи, отчего тот вздрагивал. — Ты что в меня втюрился, — слетает с пьяных губ Чуи глупая фраза, которая даже не звучит как вопрос. Гоголь смеется, сдерживая веселые слезы и приоткрывая посветлевшие глаза, которые выдавали скорбь и ощутимую неполноценность. — Размечтался, — бросил Коля, оскалив крупные зубы с щелкой между передними резьцами. — У меня есть муж.

* * *

Чуя вышел из красной Ламборджини, что остановилась у неприметного общежития, где он жил, крепко придерживаясь за открытую дверь, пока перед глазами все расплывалось из-за резкого поднятия и смены обстановки. В салоне было душно, так что он едва подавил рвоту, за что Коля был ему чрезвычайно благодарен. — Тебя точно не надо проводить? — спросил Гоголь, приоткрыв окно и уже спуская руки с руля. — Да, я дойду, спасибо, — еле ровно пробурчал Чуя, на что Коля одарил его сомнительным взглядом. Накахара энергично размахивал обеими руками в знак прощания, пока машина не скрылась за поворотом. И тогда руки его ударились о колени, которые жалостливо заскулили и подкосились, а все выпитое вырвалось наружу расплескавшимся фонтаном, что оросил и без того мокрую землю. Чуя тяжко откашлялся, хватаясь за разрывающейся живот. Он с трудом выпрямился, устремив голову навстречу ночному холодному ветру, что безжалостно сдирал с его лица опьянение, заставляя Чуи корчиться перед дверями университета и блевать. Вот так картина будет, если кто-то решит выглянуть из окна… Его горло ноет от режущих болей, а на языке остается мерзкий привкус, который хочется смыть. Он снова сгибается пополам и едва не касается лицом земли, как чувствует хрупкое касание нежных пальцев и замедленно, как бы безразлично поднимает лохматую голову с волосами, выпачканными в рвоте. Накахара видит ласковое лицо Хигучи, которая придерживает его за плечи, тихонько усаживая на лавку. Чуя кашляет и сплевывает непонятную жижу, что собралась у него во рту. Хигучи гладит его по спине, процеживая тихое «тцщ-щ-щ». Накахара ощущает, как во всем теле слабо разливается приятное и светлое ощущение от присутствия Хигучи, которое тут же сменяется стеснением и стыдом за такой вид. Чуя достает пачку сигарет и роняет её из дерганых пальцев, выдавая тихое ругательство и заливаясь затяжным смехом, который смешивается с рыданием. Девушка не сразу поднимает несчастную пачку и вкладывает прямо Чуе в ладонь, а тот накрепко сжимает её, не ощущая никакой силы в руках. Он хлюпает носом и смотрит на Хигучи, которая невесело улыбается. — Как ты тут, — бурчит Чуя, прислоняясь ногой к её, чтобы ощутить хоть какое-то тепло в этом нескончаемом холоде. Он окоченел настолько, что не ощущал кончиков пальцев и носа, будто они вовсе и не его, при том, что Хигучи была одета в легкую кожанку и была очень теплой. С ним такое впервые и он вынужден признаться, это отвратительное ощущение. — Я пришла узнать, где вы были сегодня с Рюноске, — тихо проговорила Хигучи. Её дыхание и шелковый голос как огонь согревали Чую, отчего он приятно улыбался, хотя эта его улыбка была больше похожа на жуткое искривление рта. — Я звонила Наоми, она сказала, что в университете никого из вас не было. Чуя усмехнулся, и Хигучи подняла на него вопросительные глаза, чуть нахмурив темные горизонтальные брови. Её рука соскользнула с его спины, и она неуклюже сцепила пальцы, шмыгнув покрасневшим носом. Ичиё места себе не находила из-за такого внезапного молчания со стороны и Чуи, и Рюноске. Прежде они всем делились друг с другом и ни дня не могла прожить без общения. Она понимала, что сейчас трудный период, но это мертвое беззвучие её уничтожало. И Чуя это понял. У Хигучи всегда было это особое выражение лица, когда уголки губ были опущены, рот приоткрыт, а руки скрещены. Оно означало, что её сильно что-то тревожит, к тому же под кожанкой у неё была пижама. Хигучи явно торопилась и неизвестно сколько просидела здесь. — Представляешь, — наиграно весело начал Чуя. — Мы с ним сказали друг другу, что будем на паре, а сами пошли в больницу. Ну не придурки ли? Хигучи усмехнулась. — И правда, — отозвалась девушка. — Зачем ты ходил? Чуя попытался зажечь сигарету, но слабые пальцы настойчиво отказывались слушать его и все соскальзывали с колесика, царапая и сдирая кожу с других пальцев. Чуя матерился и все никак не мог справиться с ней, пока Хигучи не выхватила её и не подожгла сигарету, зажав её между пальцев Чуи. Парень ощутил себя беспомощным и поежился, промычав невнятное «спасибо». — Хотел отговорить Йосано отправлять Гин в Токио, — Чуя сделал затяжку. — Прикинь, они хотят перевести её к моей маме. Рука Чуи с сигаретой отстранилась и его снова стошнило прямо себе на ботинки. От чего его вырвало точно, — из-за мамы, привкуса табака или ещё засевшего алкоголя — он сказать не мог. Хигучи опомнилась и поспешно достала влажные салфетки, аккуратно вытирая Чуе рот и лицо. — И это плохо? — спросила Ичиё, оттирая рыжие волосы от ошметков еды. — Да, — тут же ответил Чуя, хватаясь за горло, к которому снова подступал ком. — То есть, не знаю. Она никогда не была особо мягка к своим пациентам.. Нежные руки Хигучи застыли над волосами Чуи. Она нерешительно всматривалась в лицо друга, которого разрывало от отвратительного чувства западни. Хигучи смотрела в собственные ладони, не решаясь задать вопроса, который уже давно вертелся у неё на языке. — А почему твоя мама уехала? — еле слышно сказала Хигучи, поднимая внимательные глаза на Чую. — Если не хочешь можешь не отвечать! Мягкие теплые глаза ласково глядели на Накахару с некой опаской. Юноша улыбнулся, закрыв глаза ладонью. — Мой отец ей изменил, и когда она узнала, тут же уехала, — вспоминал Чуя. — Я тогда сидел на веранде и бумажки свертывал. А они раскричались на кухне, я прислушался и мама сказала что-то вроде: «Как ты мог так со мной поступить?». Я вбежал внутрь, а она металась по кухне, как заведенная и рыдала, а папа стоял у холодильника, закрывая руками лицо. Я сдуру и выдал лишь «Какого хрена происходит?», а они как не замечают. Ну, а потом Коё сложила пару вещей в сумку и выбежала из дома. Я пытался ей звонить, думал, может, она вернется. Но она не вернулась. Хигучи сжала руку Чуи в своих и с полными глазами слёз смотрела на мальчика, но у Чуи лицо оставалось таким же безмятежным, будто он совсем не ощущал ничего, говоря об этом. Может быть, так оно и было, он сам не понимал. Он, кажется, уже выжил из себя все соки, что только мог, чтоб хоть о чем-то переживать. — И ты больше её не видел? — спросила Хигучи тихим озябшим голос, а лицо её стало таким жалобным и сочувственным, что можно было расплакаться лишь на неё взглянув, нежели от рассказанного Чуей. — Неа. Я ведь только потом узнал, почему она ушла. Ну и тоже ушел. И отца тоже с тех пор не видел, — бросил Чуя, спрятав пачку в карман и уже собравшись встать, но Хигучи его удержала. Он вопросительно взглянул на неё, а девушка только тихо уложила голову на его плечо, сложив ноги бабочкой и закрыла глаза. Они просидели так около часа. Чуя ни о чем не думал, его все ещё дурманило, а голову кружило, но теперь больше клонило в сон, так что он тоже облокотился на Хигучи и тихо засопел, ощущая её дыхание на собственных костях. От неё шло такое обильно тепло, что расходилось по всему его невеликому телу и он впервые за эти дни позволил себе ощутить, что он жив.