Знамение времён

— Как твое самочувствие? — только усевшись на стул, спрашивает Чуя у Дазая, который ни разу не поднял на него глаз с того момента, как тот вошел в комнату. На часах мертвенно застыло девять утра, а он уже на ногах, и это так непривычно для его организма, особенно вперемешку со вчерашней пьянкой, из которой, по правде говоря, Чуя мало, что помнит. Большие голубые глаза опухли, волосы завязаны во все такой же высокий хвост, а на ноющее тело одета лишь несчастная майка и, опущенная до локтей, вязаная черная кофта. Он расслаблен, даже апатичен, что Осаму сразу замечает и озадаченно дергает глазами, но не выдает считанного им замечания. Накахара уставший и похмельный, но все равно сидит здесь и старается вытянуть из него хоть слово. Но не выходит. Осаму молчит, его губы натвердо сжаты и по-особому немы. Уголки запекшихся губ ни разу не вздрагивают, а глаза не решаются подняться и взглянуть на Чую, который со всех ног бежал сюда, забыв о погоде и надев первую попавшуюся — даже не свою — одежду, что висела у двери. Стоило часам коснуться семи утра, как телефон Чуи беспощадно разрывало от звонков Фукузавы, которые кричали юноше в ухо протяжней сиреной. Сам Чуя никак не реагировал, пока не услышал сонный голос Рюноске, который тихо проговаривал его имя. — Я хочу, чтобы ты пришел поговорить с ним, — сразу отсекает Фукузава. Чуя рассеяно морщится, забирая волосы к затылку и стискивая рыжие пряди в кулаке. На отекшем лице застыл ещё не ушедший сон, который залег глубоко, без шанса на то, чтобы Чуя его вспомнил. Накахаре приходится несколько раз пройтись между высокого зеркала, чтобы понять, что одет он в свою старую пижаму с утконосами. Судя по всему, Рюноске вчера его переодел. — Зачем? Я думал, ты против. — Я… — мужчина не договаривает и замолкает на полуслове, теряясь в словах. Негромкое дыхание на том конце замедляет время, и молчание Фукузавы кажется таким долгим, что Накахара едва не откашливается, чтобы напомнить Юкичи о том, что он всё ещё тут. — Дазай хочет, чтобы с ним говорил ты. — мужчина усмехается. — Детский сад какой-то. — В смысле, он хочет? — переспрашивает Чуя, который ещё спит в одном глазу и не совсем воспринимает слова незнакомого для телефона голоса, который никогда прежде ему не звонил. Он сжимает белое горло тонкими пальцами, что впиваются в вены, сдавливая рвотные позывы из-за взявшегося из ниоткуда винного аромата в душном, спекшемся воздухе. — Тащи свою задницу сюда, Накахара, я не шучу. — Фукузава рычит и Чуя невольно отшатывается, будто ощущая присутствие мужчины прямо за своей спиной. — Вы, по-моему, не должны идти на поводу у пациента, не так ли, главврач? Фукузава вздыхает и уже собирается бросить все это к черту и заблокировать номер Накахары навсегда, но его взгляд мертвенно замирает, а рубашка Мори, надетая на его тело пахнет по-особенному, так приятно, что вся злоба и раздражение предательски и покорно спадают на нет. В нем разливается нежность и любовь к любимому, но в то же время и чувство вины, которое пылало лишь одним невидимым, но таким тяжелым присутствием Накахары по ту сторону телефона. Каждое сказанное Чуей слово толкало Фукузаву глубоко в этот стыд, который его пожирал уже так давно, что не ведал отсчета. Оно так сильно приелось к мужчине, что не ощущать его стало бы даже непривычным. — Вчера я впервые увидел, что ему интересно что-то, кроме стен, — на выдохе сказал Юкичи. — Я не стану тебя упрашивать, но было бы очень неплохо, если бы ты пришел еще раз. — Я не хочу, чтобы ты говорил со мной о том, о чем говорят другие. — шепчет Осаму, приоткрывая слипшиеся губы, покрытые болячками и ссадинами. — А о чем ты хочешь поговорить? Что тебя беспокоит? — спрашивает Чуя, наклоняясь ближе к пациенту, всё ещё стараясь отдышаться из-за долгого бега по лестницам. Плечи Чуи мгновенно немеют и тянутся книзу, когда Осаму поднимает голову и смотрит на него. Лишь сейчас, в этот единственный в его жизни раз, Чуя не прочел в глазах Дазая ни огня, ни сумасшествия, ни чувств. Его глаза смотрели устало и безнадежно. Это было присуще всем людям, но во взгляде этого парня, облаченного в белые одежды и прикованного к цепи, вся боль выражалась так масштабно и резко, словно разрывались прежде заросшие раны. Он осматривает Накахару, будто с осуждением и нежеланием видеть. Чуя ежится и ощущает неприязнь во всем теле, словно оно чужое. Студент внимательно осматривает лицо больного, но уводит взгляд в пол всякий редкий раз, когда Осаму поднимает на него покрасневшие глаза. Глаза, которые были похожи на те, что следят из укромных уголков, подставляя подножки и заламывая руки в слепой беспомощности. Вот как Чуя ощущал присутствие Дазая. Всякий раз, стоило этому парню поднять карие глаза, которые утягивали на дно, обвивая обессиленное тело пожелтевшими бинтами, Накахара все больше понимал: один единственный мимолетный взгляд мог выразить больше, чем когда-либо сумели бы слова и осмелились бы жесты. «Так зачем же ты просил о моем присутствии?», — проносится уже который раз в голове Накахары, и он непроизвольно качает головой, прогоняя мысли о собеседнике, которому его присутствие здесь ненавистно. — Чем ты занимался? У тебя было хобби или работа? — Чуя игнорирует острый взгляд Осаму и трет собственные руки в надежде стереть его следы, что прожигают кожу. Весь этот холод, что исходит от Дазая, и его отрешенность скоро заставляют Чую окончательно проснуться. Осаму быстро смотрит на Фукузаву, сидевшего все также у стены и смотревшего в пол, не желая находиться здесь. Он вслушивался и записывал все сказанное Чуей и Осаму, и переодически его голова вздымалась, а непонимающий взгляд и суровые брови врезались в больного и студента, которые на уровне взглядов и жестов говорили о чем-то, что было вне его понимания. В такие минуты он аккуратно, но звонко при всей частой гнетущей тишине, стучал карандашом по папке, считая, что это не бьет Чуе по ушам. И он совершенно не замечал, как Накахара внутренне рычал, а Дазай сдерживал ухмылку, видя это. — Я топтал цветы, — отвечает со всей серьёзностью Осаму и внезапно морщится, будто его голову поражает оглушительная боль, но это кончается так быстро, что Чуя не успевает среагировать. Дазай смотрит на Чую, и тот замечает эту кроткую, по-детски чего-то ждущую надежду, но Накахара не имеет представления, чему она предназначена. Он вертит головой и щурится, уводя голову вслед за головой Дазая, которая снова улеглась на грудь. Он смотрит на свои ладони, словно один его такой взгляд оставлял глубокие порезы, скрытые под бинтами и пластырями, но не имеющие возможности скрыться на сердце. — Почему ты хотел поговорить со мной? — Чуя знает, что не застанет Дазая врасплох, что тот готов был к этому вопросу и чувствовал, как он нависал над ними с того момента, как Чуя вошел в комнату. Лицо Осаму не изменилось, оно оставалось таким непринужденным, что глубоко внутри — потому что он этого никогда не признает так просто — Чую это обижало. Накахара не мог уследить за мыслями Дазая и оставался всегда где-то позади, в то время, как Дазай гнался наперегонки со Вселенной, давно обогнав обыденность вещей. Он качал ногами и бил коленом о колено, пока не прильнул головой к грязной стене. Он больше ни разу не посмотрел на Чую за всё пребывания студента в этой комнате тем утром. — Потому что мне показалось, что ты сумеешь мне помочь, — проговорил Дазай, глядя в потолок и голова была его задернута кверху так, что ни Чуя, ни Фукузава не разглядели бы так внезапно зардевшихся щек. — Что ты поможешь вернуться домой. Рука Фукузавы в исступлении зависла над исписанной бумажкой, а сам мужчина прожигал Чую ощутимым взглядом, который сковывал всю спину. Накахара чувствовал как температура его тела поднялась, а язык будто онемел, но в горле застрял вопрос, который царапал горло. — П-почему? — брови Чуи сведены, а тело напряжено. Вся хмель испарилась, а сон словно и вовсе не был больше ему нужен. Он всматривался в лицо Дазая, рассматривая приоткрытую шею, и к своему несчастию заметил шрам, что охватывал её кольцом. Накахара откровенно вглядывался в неровности, явно оставленные веревкой, и его дыхание перехватило, а все негативные и смешанные чувства к Осаму, что в конец успели превратиться в неразбериху, растворились в таком невыносимым сожалении, что строгое, пусть несколько удивленно лицо, тут же стало жалостливым и размякшим. Дазай этого не заметил, а даже если бы и заметил, не подал бы виду. Он не отрывал взгляда от потолка, а веки наполнялись свинцом, налегая на карие глаза, которые не смыкались всю ночь из-за призрачного образа рыжеволосого студента, который въелся блеклой тенью в спекшиеся стены. Осаму часами думал, о том, как же все таки Чуя пах. Табаком, яблоком или корицей, но сегодня, стоило ему войти, как больной довольно хмыкнул, потому что Чуя не пах ничем из этого. Это был только свежий запах вина, в котором Накахара ничего не смыслил и настойчивый аромат ядреной мяты, который пытался заглушить истории, что провалились в его памяти.

honeythief - halou

— Потому что позволил мне снова поверить в то, что не все потеряно, — кажется, по сердцу Чуи пронеслись неприятные разряды тока, что беспощадно отстегивали струны сердца. — Мы знакомы всего день, но такое ощущение, что я знаю тебя очень давно, — выдавил из себя Накахара, сжимая твердые кулаки. Он так не привык говорить о своих чувствах кому-то, что такие ситуации заставляли его думать, что он только что научился говорить. — Ты заслуживаешь того, чтобы жить. Осаму не опустил головы, закрытые глаза налились слезами, которые так быстро скатывались, впитываясь в прилипшие к лицу волосы, что Чуя не успевал их увидеть. Дазай молча коснулся дрожащим пальцем до шеи, и его рука тут же упала на матрас, ощутив резкий удар от прикосновения к собственному телу. Зараза от одного только касания расходилась по его коже смертельной чумой, которая сжигала остатки его сознания. Грудь юноши начала вздыматься и опускаться так быстро и часто, что казалось, будто он задыхается. Также скоро и резко он замер, парализовано лежа в одной позе, что даже кончики пальцев не осмеливались шевельнуться. Он расхохотался во весь голос, заставив Чую приподняться со стула. Фукузава уже сидел на низком старте, отложив бумагу и папку. Мужчина знал, что Осаму сорвется, это был лишь вопрос времени. Он уже хотел приказать Чуе уходить, но Дазай резко успокоился и снова задышал ровно и спокойно, потирая горячий мокрый лоб и снова отдергивая от него собственные руки, словно они обжигали его. — Они никогда не позволят мне вернуться, — сказал Дазай и широко открыл глаза, из которых брызнули слезы, выпрямляя затекшую шею. Его красивое лицо так быстро и страшно искривилось, будто он вспомнил, что, по правде, он никогда не вернется домой. Он навсегда останется здесь. Все, что случилось после этой странной фразы, сказанной Дазаем, осталось в памяти Чуи непонятным и смазанным пятном, потому что Осаму тот час начал метаться и дергать слабыми руками, пытаясь вырвать из стены цепь, что сдерживала его. Он развернулся всем корпусом к стене, и тянул прикованную руку в противоположную сторону, а другой дергал за колечки, стараясь их развести. Его пальцы соскальзывали и он жалостливо мычал, пытаясь разгрызть цепь зубами, и сплевывал мерзкий металлический привкус, оставленный вовсе не цепями. Накахара машинально ринулся к больному, забыв обо всех рамках и устоях, но остановился, едва приблизившись к нему на расстоянии согнутой руки. Его будто оттолкнуло осознание того, насколько близко они были. Осаму упирался ногами в стену, а Чуя не знал, как его ухватить так, чтобы утихомирить, но прежде, чем он успел хотя бы коснуться Осаму, Фукузава рывком оттянул его назад, что Чуя едва не упал. В комнату тут же вбежали санитары, что облепили Осаму со всех сторон, хватая его за конечности и крепко их сжимая, что кожа парня под сильной хваткой синела. Дазай выдавал кроткие всхлипы и изредка кричал во весь голос, глотая слезы, что невольно сыпались из так быстро потухших глаз, что теперь стали черными. Чуя прибился к стене, закрывая локтями лицо и только так видя, что делается с Осаму. Его крики резали Чуе вовсе не уши, они резали его по всей спине и вспарывали живот. Стоило один раз с губ Осаму слететь его имени, как Чуя рывком выбежал из комнаты, столкнувшись с Йосано, которая с испуганным видом бежала на помощь со шприцем наготове. Она остановилась, увидев Чую и поджала губы. «Ты губишь всех, кто находится рядом, да?» — подумала на самом деле Акико, но она только кивнула и скрылась за стенами комнаты, в которую Чуе теперь было страшно возвращаться и это жалкое осознание так стыдливо расползалось по его телу и сжирало его. Он нелепо стоял перед стеной, что разделяла его с Дазаем, и рвался между тем, чтобы помочь, и тем, чтобы остаться здесь. Он вглядывался в белую стену, что теперь казалась ему темной и мрачной, и понял, что стена, разделявшая их с Осаму, даже когда они сидели лицом к лицу, была куда выше и прочнее, чем эта жалкая стенка, которая скрыла уже существующие чувства, что были помешены с безумством.

* * *

Чуя сидел на ступени в легкой куртке Рюноске, которую сцепил с вешалки прямо перед тем, как помчаться в больницу, сломя голову. Холод был такой ужасный, что легко можно было окочуриться, но Чуя, кажется, вообще ничего не ощущал. Он брал одну сигарету за другой, и вокруг дергающихся ног уже образовалась бы целая гора пепла и окурков, если бы ветер не уносил их. На территории больницы курить было нельзя, но разве его это сейчас волновало? Он покачивался из стороны в сторону и совсем не моргал, будто находился в некой прострации. Голубые глаза заледенели и не подавали никаких признаков жизни. В его ушах, как навязчивый колокольчик, напоминающий о собственной вине, стучал голос Дазая, который выкрикивает заветное, принадлежащее Чуе, имя. Накахара закрывал уши ладонями и тряс головой, чуть ли не крича, только бы этот крик ушел. Он ощущал как его тело тряслось, но не от холода и не от истерики, в которую впал Осаму, а от трусости, которую Чуя в себе ощущал. Дазай почему-то хотел, чтобы он пришел, почему-то он сказал ту глупую фразу о том, что Накахара «позволяет ему почувствовать, что все не потеряно», но Чуя подвел его. Непростительно подвел. Чуя поднимал звеневшую голову и несколько раз бросался к дверям, но в них же и останавливался, хватаясь за виски и меряя шагами все крыльцо вдоль и поперек. Вдруг для него все стало таким безразличным и неважным, кроме одного единственного сумасшедшего, который метится в истерики из-за того, что Чуя сделал что-то не так, из-за того, что он прокололся и сразу после этого позорно сбежал, оставив Осаму там одного наедине со своими демонами, которые темной завесой опутали его сердце и людьми, которыми он был не понят. Но в то же время, Накахара не знал, что именно сделал не так, чем подтолкнул Дазая, что тот сорвался. Чуя винил себя во всем. Он жалел, что вообще тогда пришел с Рюноске в больницу и так глупо врезался в несчастную дверь, которая отныне навсегда запомнит больного, который тлел при одной единственной мысли о своем практиканте и студента, который этого в упор не замечал. Чуя снова уселся на ступень, очень резко, так, что копчик протяжно заныл. Он тяжело дышал, и каждый вдох срывался, будто он был на грани того, чтобы зарыдать, но шок и ощущение стыда парализовали его, иссушали его слёзы, не позволяя Накахаре очиститься. Воспоминания о Дазае тянули глубоко вниз, а охриплый тяжелый голос оставался глухим эхом, что раздавалось внутри от каждого сжатия сердца. Чуя потер лоб, который заныл в напоминание о той самой первой встрече. Мысли об Осаму ткали страшную паутину в его голове и всё больше окутывались загадкой, которая для Чуи становилась все более неразрешимой. Утро было пасмурным и холодным, вытягивая остатки внутренних сил из Чуи, которого разрывала ненависть к самому себе. Деревья тихо шелестели, нашептывая ему печальные истины и возвращали его в далекое детство, когда он так любил бродить среди деревьев и собирать иссохшие шишки, пока над его головой весело вздымались птицы. Накахара поднял голову к серому небу и едва не закрыл ноющие от недосыпа глаза, как ветвь высокого дуба дернулась, пряча небольшую птичку пестрой окраски. С такого расстояния она сливалась со стволом из-за своего ржавого оперения, пряча светлое брюшко. Чуя сильнее натянул на себя куртку, вдыхая свежий запах осеннего ветра, который отчего-то пах Дазаем Осаму, и прошептал: «Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось?». Юноша озирался по сторонам, будто откуда-то мог выйти Мори и снова за руку увести его от вопросов, на которые не стоило знать ответа. Но Мори не было рядом уже так давно, что Чуя потихоньку забывал его запах, искусанные руки и добрые глаза, которые всегда глядели с такой нежностью, на какую никто другой не был способен. Чую кольнуло в бок, и он едва не дернулся к телефону, набирая заветный номер, — которого в его контактах не было, но как назло он помнил его наизусть — но насильно сдержался. Кукушка расправила острые крылья и улетела, так и не дав Чуе ответа, а тот только хмыкнул. Кукушка промолчала впервые, может оттого, что знала, что Чуя не просит о той жизни, о которой у неё привыкли спрашивать. Каждый день Накахара ощущал, как находится на краю огромной обрыва и вместо себя толкает туда других, людей, которые этого не заслуживают. Они так и летят вниз, ударяясь о выпирающие камни и царапаясь о шиповники, но остаются живы, а Накахаре не остается ничего, кроме как наблюдать за этим со стороны и гореть в жарком огне собственных ошибок. Краем глаза мальчик замечает тень рядом с невысоким деревом, что прячется за могучими стволами своих братьев. Тень, похожая на человека, заставляет Чую с опаской поднять глаза. Кровь в его жилах стынет, а голубые глаза округляются, воздух больше не поступает, он неподвижно зависает между улицей и его губами. В это время из дверей показывается Йосано, завернутая в несколько шарфов сразу, выдавая тихое: — Так вот ты где... Но уже слишком поздно. Около темного дуба расплывчатым изображением стоит полная женщина средних лет с безумной улыбкой, натянутой до ушей, и в голубом сарафане с мелкими красными губискусами. Её волосы привычно убраны в лохматый пучок, из которого торчат мелкие волоски, а голова клонится от плеча к плечу. Чуя пятится назад, врезаясь в ноги Йосано, что стоит позади него и о чем-то с печалью рассказывает, утирая нос, но Накахара не слышит её. Пачка сигарет валяется на мокром асфальте, потому что выпала из рук Чуи. Его всего колотит, а дыхание ощутимо замедляется, срываясь и выдавая протяжные отрывистые выкрики. Температура вдруг подскакивает так высоко, что с юноши пот льет ручьями, а волосы липнут к влажному лбу и затылку. Его руки не держат, а безжизненно вянут и волочатся за телом по плитке. Йосано отскакивает от Накахары, стоя над ним и быстро озираясь по сторонам, она не понимала, куда он смотрит, поэтому кипучие глаза быстро пробегают по всему телу Чуи и возвращаются назад, всматриваясь вглубь деревьев. Накахара хотел закричать, забить ногами по плитке, но они тоже онемели и отказывались шевелиться, а Чуя уже уперся в балясины. Йосано быстро села на колени перед ним, предварительно махнув кому-то через стеклянные двери и схватила мальчика за плечи, вставая перед лицом Чуи, куда бы оно не уходило. — Дыши со мной, ладно? — Йосано перекрикивает звон, разрывающий Чуе голову, которая отяжелела так, словно вся кровь из его тела прилила к одной голове, иссушив конечности. — Вот так, глубоко. Расслабь мышцы. — Это твоя вина, — хрипит голос женщины у дерева так громко, словно она вопит ему на ухо. Чуя пищит, закрывая уши ладонями, но Йосано крепко хватает его за запястья. — Чуя, все хорошо, просто дыши, — кричит Йосано, а вена на покрасневшей шее набухает. Чуя слышит, но не слушает. Он старается сосредоточиться на перепуганном, но твердом лице девушки, которая крепко сдерживает его. Лицо Йосано более здоровое, чем днем ранее. Теперь её кожа живого нежного оттенка, напоминающий персиковый. Глаза в уже ушедшем смятении, она не позволяла ни одному нерву дернуться, пока сидела перед Чуей, у которого начинало темнеть в глазах. — Я здесь, все хорошо, расслабься, — она водила неспешной рукой по тыльной стороне его ладони и мяла посиневшие пальцы. — Чуя, расслабься. Она повторяла это снова и снова, но Чуя бился спиной о балясины и впадал в новые истерики, чувствуя, как его мозг сжимается, а все чувства и эмоции улетучиваются, забирая всю ценность его жизни, заставляя его снова думать о том, что её никогда не существовало. Накахара слабо сжимает руку Йосано, но из его рта вылетают все такие же скомканные выкрики, которые больше похожи на неудавшуюся попытку поймать ртом воздух. Из дверей выбегают работницы с ресепшна, которые протягивают Йосано стакан с водой, а сами отступают поодаль от них, касаясь собственных губ, и с сожалением и испугом смотрят на Накахару. Акико подносит к намертво сухим губам стакан, но Чуя отталкивает Йосано от себя, что вода проливается прямо на девушку, а Накахара разворачивается на живот, упираясь о плитку снова ощутимыми ладонями и часто кашляет, уже готовый поддаться рвотным позывам. Он поднимает опасливые глаза и видит, что около дерева никого нет. Никого. Он обводит глазами всю территорию, но она пуста. Никаких людей, никаких призраков, которые способны убить, даже являясь лишь мимолетным дуновением прошлого.

* * *

Накахара идет по светлой улице, только издалека замечая железную дорогу, и слышит в округе пьяные крики и звуки бьющегося об асфальт стекла, но даже не думает ускоряться или хотя бы обернуться. Покрасневшие от холода пальцы крепко сжимают вибрировавший телефон, который не желает умолкать. Йосано звонит ему уже битые двадцать минут с недолгими перерывами, но Чуя будто и не замечает вовсе. Он снова сбежал, — по крайней мере таковыми остались его воспоминания о том, что было после того, как он пришел в себя. Его голова полностью пуста, он ни о чем не думает и ничего не чувствует по отношению к остальным. Беспокойство и стыд так быстро потеряли собственную значимость перед тенью, оставленной его кошмарами, что это показалось бы невозможным. Чуя с безразличием думает обо всем и неопределенность в отношении Дазая, даже неприязнь к Фукузаве так быстро сошли на нет, словно их никогда и не было. Накахара ощущал себя гостем Полей Асфодолей, который был вынужден вечно бродить по бескрайним просторам, что не имеют своего цвета, не помня даже собственного имени. Она снова явилась ему. Она вновь вернулась в его жизнь призраком, которого нельзя было изгнать. Этого не происходило с ним так давно, что Чуя с трудом бы вспомнил, когда видел эту женщину в последний раз. После её смерти он видел её лишь когда тревожился и терял веру во всё до такой степени, что в желудке болело, голова отказывалась работать, а мир становился черной кровоточиной. Но сегодня был не такой случай, потому что он не испытывал всего этого в полной мере с тринадцати лет, когда в последний раз эта женщина появилась в углу его комнаты и исчезла с загоревшемся светом, что включила прибежавшая Коё на оглушительные криков маленького Чуи, который прятался под одеялом и плакал. Она была кошмаром, что преследовал его годами. Эта женщина заставляла Чую усомниться в том, что реально, а что нет. Чем больше он думал о ней, чем больше вспоминал, тем тяжелее ему становилось, словно кто-то под прессом давил на его сердце, прижимая его к остальным органам. Сознание уже давно огородило его от страшных воспоминаний, что раскалывали его по трещинам, но в минуты смятения, эта стена словно рушилась, задавливая его под грудой тяжелых камней, из под которых было не продохнуть. Даже сейчас он шел и буквально ощущал, как эта крепость, построенная вокруг его сердца ломалась, мелке кусочки откалывались и разлетались, царапаясь. Птицы, что пролетали над его головой шустрой стрелой, которая быстро скрылась за крышами домов, заставили Чую в страхе остановиться, закрыть глаза и затрястись, надавливая на локти прямыми ладонями. Он зарылся лицом в мягкий рукав, который был ему очень велик, и крепко зажмурил глаза, вдыхая приятный холодный запах, который был присущ Рюноске Акутагаве. Чуя боялся открыть глаза и увидеть птиц, которые вестниками смерти наблюдали бы за всеми его движениями и ожидали, когда он споткнется. Он так долго старался видеть птиц такими какие они есть, — гордыми, прекрасными существами, что властно рассекают воздух и захватывают дух, одним своим видом. А не теми несчастными животными, которые были так жестоко заперты в клетках и сломлены. Они получили только безысходность, чувство полной загнанности и невозможность на освобождение, — все это вместо свободного полета, который для них предназначался. Чуя нерешительно убрал руку от блеклого лица, но долго не решался открыть глаза. Он боялся, что стоит ему взглянуть на улицу, как все его кошмары воплотятся живьем и утащат его глубоко в прошлое. Туда, откуда он никогда не сумеет найти выхода. Но когда голубые глаза, полные слез, тяжко приоткрылись, он быстро отпрянул и чуть не упал на асфальт, боковым зрением заметив человека в переулке. Но это был не призрак прошлого, которого так боялся лицезреть Чуя. Это был просто мальчик. Парнишка стоял с широко раскрытыми глазами цвета карамели, что испуганно блестели в тусклом свете, ушедшего за властные облака, солнца. На нём были короткие шорты с кружевами и футболка с замысловатыми оттопыренными рукавами. Одежда была белой, но потертой и замызганной, покрытой слоем пыли, местами даже порванной. Он растерянно глядел на Чую, который, очевидно, застал его врасплох. Неестественно круглые глаза перебегали с юноши на улицу и с улицы куда-то поодаль Чуи. — Это же ты, — тихо сказал Накахара, медленно выпрямляясь и щурив глаза. Чуя поднял одну руку в знак того, что он не навредит мальчику, но тот охнул и попятился, просаживаясь в коленях. Теперь парнишку было видно лучше, чем в прошлый раз, когда его выбросили из публичного дома к мусорным бакам. Он казался ещё моложе из-за хорошо различимых живых розовых губ, впалых щек и больших детских глаз, которые навидались таких вещей, с которыми нельзя было встретиться даже в кошмарах. Ему точно было всего навсего лет 15, пушистые волосы непослушно стояли торчком и Чуя ясно видел, что они были разноцветными наполовину — одна сторона была белой, другая — черной. Он недолго смотрел на Чую, осматривая студента с ног до головы как в их первую встречу, но теперь его взгляд несколько изменился. Теперь он смотрел на Накахару не как на старшего и способного ему навредить, а напротив. Он смотрел как на равного человека, который потерялся, также без вести для себя пропал. Накахара понял значение его взгляда и опустил руки. На долю секунды он подумал, что мальчик в кое-то веки не сбежит. Чуя позволил себе вообразить, что парнишка останется. Потому что находясь здесь, среди огромного хаоса, который творился между подворотнями, стоя друг на против друга, глядя в измотанные и пустые лица, они оба поняли, что не будет такого человека, который бы понял одного лучше, чем другой. Мальчик опустил зависшие в невесомости руки, выпрямив их по швам и опустил голову, наскоро схватившись за воротник футболки. Он жалостливо глядел себе под ноги и как будто хотел было что-то сказать, хотел найти повод, чтобы остаться, но не сумел. Он посмотрел на Чую глубоким многозначительным взглядом, полным слёз и сожаления. И грудь Накахары намертво сжалась и обездвижилась, пока её насквозь пронзали острые иглы, запускающие по телу мысли о Дазае. Потому что тот смотрел точно также. Пусто и отчужденно. Мальчик толком не знал, отчего он сожалел юноше, который, как нарочно, так часто ему встречался, в чем было его вселенское горе, что так изменило студента с их крайней встречи… Но это было что-то сильное, что ощущалось в этом грубом и долгом молчании, которым было рассказано обо всех горестях. Мальчик мотнул головой, а густые брови свелись к переносице. Всем своим видом он умолял об одном. «Пожалуйста, не ищи меня». Мальчишка сорвался с места и побежал быстро, но так болезненно, словно каждое движение давалось ему с непосильным трудом, и с каждым его шагом кости могли раскрошиться. — Постой, — Чуя сорвался с места и хотел было догнать его, но ноги не двигались в точности, как тогда на крыльце, будто его тело повиновалось немой просьбе мальчишки. Рука Чуи зависла, словно пыталась схватить скрывшегося мальчика, от которого остался лишь гулкий дух потерянности. Чуя слышал звон бутылок, которые ударялись об асфальт и как коробки, которые мальчик задевает, стараясь сбежать, с глухим грохотом касаются земли. Накахара смотрел в переулок и чувствовал, как тонка была острая нить, что опоясывала их тела и скрепляла между собой особой связью, которая была им неизвестна до сего дня. Приведения, оставленные прошлым, которые должны были быть ими изгнаны, предательски въедались в кожу и преследовали их вечной тенью, которую невозможно оторвать от умирающей души.

* * *

Чуя долго смотрел на дверь своей комнаты общежития и как только не пытался схватить ручку, его пальцы всё замирали, не решаясь даже дотронуться до неё. Он стоял посреди пустого коридора, в которой осталось ещё не ушедшее тепло соседей, что всегда звонко смеются и будят Рюноске, что так прерывисто и чувствительно спит, а Чуя злится и бросает в стену чем-то тяжелым, прилично прося, чтобы те заткнулись и только после понимает, что этим лишь сильнее будит Акутагаву. Чуя боится входить внутрь, потому что его гложет ещё кое-что. Звонок Фукузавы сегодняшним утром разбудил Рюноске, который впервые за все эти дни позволил себе уснуть, так что Чуя мигом выбежал из комнаты не только, потому что очень спешил в больницу, но ещё и потому, что не хотел его разбудить. Накахара глубоко вздохнул, когда тишина начала сдавливать его мозг и запускать мысли, от которых он хотел убежать. Они точно бы пришли к нему позднее, но сейчас, пока у него есть шанс — он снова сбежит и на сей раз об этом не пожалеет. Чуя озадаченно остановился в дверях, чувствуя как внутри все сжимается. Рюноске носился по комнате, как заведенная игрушка, которая не может успокоиться, пока двигатель не остановится. Юноша бегал по комнате и что-то бормотал, а потом резко останавливался посреди комнаты, призадумавшись, и начинал сначала. Стоило ему заметить Накахару в дверях, как он рассеяно поморгал и, совершенно неестественно для себя, улыбнулся. Но это улыбка была не той степенью искренности и счастья, что некогда посещала Акутагаву. Эта улыбка заставляла кровь в жилах намертво встать и ощутить непоколебимое желание вжаться в стену. — О, рыжий, ты вернулся, — воскликнул Рюноске, будто вовсе и не своим голосом. Он был слишком энергичным, слишком взвинченным и обезумевшим. Слишком на себя непохожим. Чуя встал у закрытой двери и вопросительно вскинул брови, наблюдая за дерганым Акутагавой, который никогда прежде не был настолько резвым. Передние пряди, которые привычно свисали по бокам, обрамляя острое лицо, теперь были завязаны в хвостик розовой резинкой на макушке, а сам парень был одет в блузку и широкие черные шорты. — Что с тобой? — неуверенно бурчит Накахара, даже опасаясь услышать ответ. Рюноске на мгновение замирает и устремляет буйный взгляд к полу, будто переосмысливает сказанное Чуей и старается придумать подходящий ответ, который друга бы устроил. Юноша поджимает губы и вздымает голову, хватаясь за локти. — Все отлично, — врет Рюноске и вздыхает так, словно уже понял, что разоблачен. — Я подумал, а чего мне грустить? Может, стоит съездить к родителям в Кавасаки или перевестись на другой факультет? Хигучи предлагала переехать в другой город, но из-за Гин я не могу. К чему теперь время терять, да? Рюноске говорит так сумбурно и быстро, что несколько слов сливаются в одно с проглоченными буквами, Чуя едва ли что-то понимает и хмурится. Слишком много планов, много идей и действий, которые не связаны и абсолютно не подходят Акутагаве, что всегда так внимательно и спокойно думал над будущем, разумно его взвешивал и всегда сам одергивал Чую, который проявлял нетерпение и предпочтение несовместимости планов. — О чем ты? — спрашивает Чуя, вглядываясь Рюноске в лицо. Серые глаза не моргают, а черные ресницы слиплись по бокам. Рюноске смотрит с отчаянием, с мольбой и необходимостью в чем-то неизвестном даже для него. Он будто просит, чтобы Чуя его остановил, иначе он слетит с рельсов. — Ты нужен Гин здесь. Но Рюноске махает рукой и подходит к окну, опираясь рукой на подоконник, а другой берет небольшую модель здания — миниатюрная копия Музея Искусств, в котором Хигучи и Рюноске встретились. Девушка сделала её ещё когда училась на первом курсе факультета архитектуры. В отражении окна Чуя видит, как меняется лицо юноши. Насколько быстро и болезненно даются эти изменения, которые выпускают на поверхность ношу, которая непосильно тяжела для хрупких плечей. Рюноске вынужден был удерживать её, как Атлас держал на себе небо, и сейчас это было так заметно по дергающимся глазам и юношескому лицу, которое словно в миг постарело. Рюноске закрыл глаза, пряча слезы под тяжелыми веками. Чуя метнулся к Акутагаве, но не решался дотронуться. Он только вглядывался в лицо, искаженное отражением окна. — Я ей не нужен, — в полголоса произносит Рюноске и мягко проводит пальцем по вогнутой крыше здания, будто старается сосредоточиться на хороших воспоминаниях, чтобы удержаться за последние отблески счастья. — Йосано мне дословно сказала, что мое мнение ничего не решает, потому что за Гин отвечают родители. — Но ты не можешь бросить её одну, — гнет свое Чуя, сильнее приближаясь к Рюноске. — Твои родители черт знает где, у неё никого нет, кроме тебя, неужели ты не понимаешь? — Вот именно, они черт знает где, зато решают всё за неё, а я не могу повлиять, — Акутагава сжал кулак, предварительно отодвинув модель музея подальше в угол, и открыл глаза, будто проверяя жив ли он и способен ли увидеть ещё хоть что-то, помимо бесконечного мрака. — Я смотрю на то, что с ней делается. Я вынужден глядеть, как моя сестра умирает. Я видел её, когда она лежала и смотрела в потолок так, будто больше не видела ничего. Как будто ей вообще больше ничего было не нужно. Я...Я видел её взгляд, когда она посмотрела на меня. Она смотрела на мое лицо через это несчастное стекло и будто вовсе не замечала. Рюноске ударил по стеклу, что Чуя вздрогнул. К счастью, окна в общежитиях не пробить даже пушечным выстрелом, а вот костяшки Акутагавы покраснели. Он просто оперся на обе руки, не замечая боли, потому что она была несравнима с той, что он испытывал каждый раз, когда в редких случаях просыпался по утрам. — Я нахожусь рядом, я звоню Йосано каждый божий день и спрашиваю о самочувствии Гин, я вынужден смотреть на то, как она страдает, а распоряжаются ей они? — Рюноске перешел на рычание, а холодные щеки воспламенились обжигающим огнем, который прожигал его кожу. — Я растил её всю жизнь, а их рядом не было. Ни-ко-гда. Они даже не помнили об её дне рождения! Так какого черта я теперь остаюсь в стороне, когда решается вопрос о её дальнейшем будущем? Неужели они, люди, которые едва знают её, могут решать, что для неё будет лучше? Чуя боялся дотронуться до друга, боялся, что он просто растворится в сгустке мглы в его пальцах. Тонкая мраморная рука тряслась так, что Чуя схватился за запястье другой рукой и уложил Рюноске на спину. Он попытался повернуть юношу к себе, но тот не поддался. Чуя начал так резко дышать, ловя ртом воздух, словно кислорода в комнате больше не оставалось. Рюноске вбирал в себя все плохое, что находилось рядом с ним, и продолжал это хранить, наблюдая как вся чернь оседает внутри, и сейчас был первый раз, когда он позволил ей выйти. Через одни лишь слова, одно только тяжелое присутствие здесь, Чуя ощущал, насколько убит был Рюноске Акутагава. Он отрывисто дышал, выплевывая воздух, от которого, кажется, хотел избавиться. Через одно только легкое касание, вся боль и страх, что окутывала каждого как кокон слилась в одну и усилилась, разделилась между ними так, что никто больше не был должен сражаться с этим в одиночку. — Тебе следует связаться с родителями, — проговорил Чуя. — От одной твоей ненависти, которой ты дышишь в этой комнате, ты никому не поможешь. Особенно себе. Чтобы изменить что-то, тебе нужно сначала в себе разобраться, Рюноске. Акутагава хмыкнул, свесив голову над столом, пока слезы разбивались о темное обшарпанное дерево, заваленное бумагами. — Наше спасение в наших руках, — пробормотал Рюноске. — Илиада, — уголки губ Чуи на мгновение приподнялись. Рюноске развернулся лицом к Накахаре. Нежные румяные щеки были залиты слезами и краснотой, которая продолжала расходиться по всему лицу. Серые глаза покраснели и стали ярче, будто живее. Рюноске тяжело вздохнул и в этот момент он открыл что-то новое, неопределенно лучшее для самого себя. Может оттого, что впервые поделился с Чуей чем-то сокровенным и теперь он не должен был нести эту ношу в одиночестве. Рюноске несильно ударил Чую по щеке смачным шлепком, что на щеке Накахары остался красноватый след, а неприятное покалывание, расползаясь, давило на подбородок и виски. Чуя не успел рявкнуть заветное: «Какого хрена?!» или даже потереть место ушиба, как Рюноске врезался в него неудобными объятиями, которые сбили Чую с ног. Он ударился о доску кровати, а Рюноске продолжал сжимать его в объятиях и плакать, прижимаясь к собственной одежде на теле Чуи. Они лежали посреди комнаты и Накахара, несмотря на свое недовольство касательно побоев, не был против. У него не было сил, чтобы говорить и он был слишком усталым для того, чтобы возражать, даже с учетом того, что такое положение ему было крайне неудобно. Он сквозь приоткрытые глаза с печалью смотрел на старые стены, которые повидали так много лиц и узнали сотни сокровенных тайн. Но Чуя не знал, что только глядя на них и гадая, отчего в его голове так звонко трещит один единственный образ, сотканный из мрака и ослепляющей мании, он сам раскрывает молчаливым стенам потаенный секрет, который он ещё сам не решался признать. Они оба переместились на свои кровати, Чуя моментально уснул, а вот Рюноске маялся долго. Он читал стихотворения Бродского, шелестя пожелтевшими страницами, пока Накахара, пребывая в беспокойном сне, что-то без устали бормотал. Черные волосы освещал только свет фонаря и они необыкновенно блестели на его свету, словно море в отблесках Луны. Акутагава думал над словами Чуи все то время, пока сосед спал и навязчивые мысли ложились поверх прочитанных строк. — Дазай, — тихо шепчет Чуя. — Что? — отзывается Рюноске, не поворачивая головы. Чуя не отвечает, так что Рюноске медленно оборачивается и сведя брови, вопросительно смотрит на друга. Но Чуя глубоко спит, сжимая края подушки и тихо проговаривая имя, которое танцует под звуки флейты на его позвоночнике.