книга о любви.

      Киллуа уже не ребенок. Киллуа Золдик с сегодняшнего дня, с вот этой вот минуты уже полноценный гражданин общества. Он совершеннолетний. Забавно и смешно –неполноценность не мешала ему никогда убивать, вырывать сердца или как-либо по-другому вредить этому самому обществу.       Киллуа Золдик изменился внешне. Стал выше, широкоплечим, все больше и больше отмечается его сходство с отцом, даже длинные серебряные волосы ниспадают с плеч, добираясь до груди. Морроу отмечает их красоту удобством наматывания на кулак.       Киллуа Золдик вырос. Он может убаюкивать на своей груди, тянуть в пьяном угаре к себе лицо, целоваться до головокружения, водить языком по кожной складке за ухом. Он неограничен и безумен – сломан и глуп. Но Киллуа Золдик считает это своей сверхспособностью, никак не увечьем.       У него теперь даже есть шрам, прямо как у взрослого. Длинная тонкая линия простилается от сгиба бедра, змеей прошмыгивает вверх по внутренней стороне, опутывает часть живота до пупка. Какой-то глупец, лежа у ног, решил украсить напоследок. Такие заказы он не любит, их больше предпочитает Иллуми. Тот, в силу своей неэмоциональности, упивается чужим отчаянным желанием сражаться. Иллуми не выказывает отчаяния, он лишь питается им. Смерть старший брат принял бы как подарок, – рассуждает мысленно младший. Хотя, недалеко ушел, также посчитал подарком.       Киллуа Золдик теперь пьет, алкоголь прожигает ему горло, но из-за природной стойкости к нему – чертова генетика – приходится пить куда больше и сильнее остальных. И все равно до потери рассудка не напиться. Благо, Киллуа Золдик потерял рассудок очень давно.       Киллуа Золдик делит ночи с кем-то. Хотя, этот кто-то с глупой клоунской улыбкой на лице, каждый раз меж стонов просит (требует) называть его по имени. Если этого кого-то не слушать, то каждый раз происходит разное... То сбивают нарочно ритм, то острые ногти впиваются глубоко под кожу, иногда Киллуа думает, что почувствует их оцарапывающими косточки. И каждый раз он сдается, каждый раз через сбивчатое дыхание, дрожащим голосом, во мраке полушепотом, в стоне криком произносит:                   Хисока...                         Хисока!             Киллуа Золдик ненавидит сигареты. Морщится от дыма, пущенного нагло в лицо, поджимает тонко губы, когда они тлеющим концом оказываются на коже. Кусает губы, когда вместо поцелуя, за которым он тянулся, предпочитают вдохнуть едкую заразу. И Киллуа Золдик злится, а когда Киллуа Золдик злится – он снова превращается в ребенка. Пальцы его рук видоизменяются, тонкие коготки оказываются в опасной и интимной близости к чужой пульсирующей артерии. Клоун улыбается, клоун наслаждается. Валит парнишку, устраивается поверх, тушит сигарету об тонкую белую ладонь и целуется. До крови жадно целуется. Цикл начинается снова – снова приказы-просьбы, подчинение, игры и мучения. Он ненавидит циклы, ненавидит слабость свою и клоуна тупого тоже ненавидит.       Киллуа Золдик теперь ненавидит сладости. Приторные, тошно от них. В конфетно-букетном периоде – конфеты у него с перцем, а букеты из ядовитых шипов. Яд Золдиков не берет, а вот глупых и наглых клоунов...? Нужно проверить.