Санжировка

После представления я вернулся в гостиницу, хотя знал наверняка — уснуть сегодня не удастся. Я сразу узнал Майка, он стал высоченным красавцем; Захариусы усложнили свой номер и теперь крутили пируэты на пару. «Шар отваги» стал в два раза опаснее и в два раза зрелищнее, чем был. Но вовсе не друг детства бередил мою душу, а юноша, порхавший под куполом цирка, словно волшебная птица. Его этюд на полотнах запомнился мне больше всего, были в нем боль, отчаяние и какая-то странная, почти женская сексуальность, когда под тягучую печальную музыку он медленно карабкался ввысь, словно обнимая ленты ткани, а потом неожиданно срывался в падение, так, что обмирало сердце. Единственное, что я знал к утру: я должен увидеть это вновь. Но рыночная площадь была пуста, остатки реквизита распихивали по кофрам. Цирк покидал город. Я едва успел ухватить за рукав какого-то пацана, чтобы узнать следующую точку на пути гастролеров. И хотя планировал задержаться в этой тихой гавани на пару недель, какая-то неведомая сила толкала меня вслед уехавшей труппе. Не это ли чувство испытал отец, когда погнался за своей эквилибристикой, за своей мечтой? «Парадайз» давал два-три представления в каждом городке, где можно было собрать публику, и двигался дальше, вдоль побережья. Я следовал за ними по пятам и не пропускал ни одного шоу. Стараясь не привлекать лишнего внимания, я брал билеты у перекупщиков и редко садился в первые ряды. Но иногда было очень тяжело удержаться от соблазна. Боялся ли я, что меня узнают? Наверное. Хотя единственными, кто мог помнить меня и моего отца, были Захариусы — труппа обновилась почти целиком. Мне было ужасно любопытно, жив ли еще старик Ури и его вертлявая обезьянка, кто сейчас кашеварит на цирковую семью, остался ли кто-то еще, с кем провел я самые счастливые годы своей жизни. Иногда после представлений, когда зрители уже расходились, свет гас и рабочие начинали разбирать шапито, я околачивался поблизости, просто наблюдая, словно этот мир снова мог бы стать моим. Так было и в тот вечер, когда ты впервые заговорил со мной. Я сидел на парапете на набережной, попивая пиво прямо из бутылки, и предавался мечтам: представлял, что вот сейчас из трейлера выйдет отец, уставший, но довольный, с остатками грима на лице, сурово нахмурится и прикрикнет: — Эрвин, чего ты расселся? Помочь нам не хочешь? Я был так увлечен своими фантазиями, что не заметил, как из тени вышел темный невысокий силуэт и приблизился ко мне. — Следишь за нами, — не вопрос, констатация факта. Я вылупился на тебя, как дурак, и неожиданно для себя расхохотался. Ах, этот обманчивый свет софитов и ложь сцены: там, на арене, ты казался совсем другим — хрупким волшебным видением. В реальности на меня исподлобья смотрел угрюмый подросток, едва достававший мне до груди. И все же… была в тебе какая-то магия. Взгляд колючий, настороженный, под глазами глубокие тени — или то был расплывшийся грим? Не знаю, — еще влажные после душа волосы, рваными прядями спадавшие на высокий лоб. Мое внезапное веселье, казалось, выбило тебя из колеи, ты выглядел растерянным и злым. — Чего тебе от нас надо? Преследуешь нас с самого Рокпорта, — выплюнул злобно, и, несмотря на то, что ты был вдвое меньше меня, язык тела ясно давал понять — рванешься в драку без раздумий. — Я работу ищу, — брякнул я, не подумав. — Присматриваюсь к вашему цирку. Недоверчивый прищур серых глаз, скрещенные на груди руки. Ты придирчиво оглядел мой шестисотдолларовый костюм — не поверил ни единому моему слову. Я бы тоже не поверил. Может, мне показалось, что во взгляде твоем мелькнул интерес. Но он тут же угас, и ты тихо спросил, отвернувшись и глядя куда-то в сторону: — Завтра тоже потащишься за нами? — Планировал. — К четвергу мы будем в Пасадене. — Знаю. — Вот там и поговорим. И ты уже уходил, когда внезапно замер, обернулся и спросил: — Какой у тебя номер? — Человек, исчезающий в зеркальном коридоре. Я не знаю, почему ты так отреагировал: округлил глаза и судорожно вздохнул, словно тебе не хватало воздуха. Открыл рот, чтобы что-то добавить, но в последний момент передумал и быстро зашагал прочь. «Твою мать, твою мать, твою мать! — крутилось в голове. — Что ты только что устроил? Работа? Что за бред?». Не помню, когда я был так растерян, твое появление выбило почву у меня из-под ног, и я совершенно не был готов к нашей встрече. Конечно, я мог все бросить, вернуться к своей привычной жизни игрока, кочующего из города в город, от одного карточного столика к другому, забыть про тебя и чертов «Парадайз», но… Это было что-то, что сильнее меня: арена манила, снова и снова всплывал в памяти образ отца, запах цирка кружил голову, и я опять, как в детстве, представлял, что это я стою в самом центре, выхваченный пронзительно-одиноким лучом рампы. Но была еще одна причина, почему я внезапно решил позволить своему прошлому ворваться в мою жизнь разрушительным ураганом, и этой причиной был ты. Чем ближе была Пасадена, тем сильнее я нервничал. «Кого я обманываю? Я игрок и фокусник, но не иллюзионист. Мне нечего предложить цирку», — думал я, судорожно перелистывая тетрадь отца. Любой мало-мальски эффектный номер требовал оборудования и реквизита, а еще практики и сноровки. У меня не было ни того, ни другого. С другой стороны, единственное, чем я рисковал, — своей глупой гордостью. «Если старик Ури еще жив, то у меня есть крошечный шанс, — продолжал я прикидывать варианты. — Наверняка он вспомнит отца, хотя прошло уже больше десяти лет…». Моя натура игрока и авантюриста не дала бы мне сдать назад, и потому, стоило «Парадайзу» встать в пригороде Пасадены, как я уже бежал навстречу своей судьбе, навстречу тебе. В детстве я обожал это первое утро на новом месте: когда трейлеры уже припаркованы, организационные вопросы решены, и каждый стремится устроить свой маленький быт. Когда я появился на стоянке «Парадайза», жизнь уже кипела вовсю: запахи яичницы и бекона долетали с полевой кухни, девчонки развешивали свежевыстиранное белье, лысый старик с пропитым одутловатым лицом играл со своей собачкой… А потом я увидел Захариуса-старшего, который увлеченно ковырял свой старый мотоцикл, тихо матерясь сквозь зубы, и крепкая папироса ходила из одного угла его рта к другому. — Эрвин! А ну, иди сюда, кому говорят! Вздрогнув, я обернулся на этот окрик и увидел голопопого малыша, заливисто смеющегося и убегающего от сердитой девицы с короткой стрижкой. Я сразу узнал ее — кажется, Нанаба, укротительница огня, с очень зрелищным фаер-шоу. — Майк! Урезонь своего сына, я для кого воду грела битый час? — выкрикнула девушка, перехватив мальчонку поперек груди. Тот отбивался и хныкал: «Не хочу купаться! Не хочу-не хочу-не хочу!!!» В дверях трейлера показался Майк в одних тренировочных брюках, с полотенцем, переброшенным через плечо, и недобритой физиономией в клоках белой пены. — Эрвин, блин, не беси мать. Не искупаешься — не поедешь со мной в город после выступления! Малыш сразу же затих, обреченно вздохнул и позволил утащить себя куда-то вглубь навеса, который растянули за трейлерами. Я стоял как громом пораженный и не мог не думать о чертовом «А что было бы, если?». Что было бы, не разругайся братья Рейсс? Отец остался бы жив и сейчас околачивался бы рядом с Захариусом, помогая в очередной раз реанимировать его старую клячу, а я… Возможно, как и Майк, нашел бы хорошую девушку среди цирковых, полюбил бы ее, и сейчас по этой поляне носились бы два белокурых пацаненка… — Чем-то помочь? — обратился ко мне Майк. Погруженный в свои мысли, я не заметил, что и сам привлек чужое внимание. — Я ищу Ури Рейсса. — Ури? Ты опоздал лет на пять, приятель. Ури умер, теперь тут всем заправляет Кенни, черт бы его побрал, Аккерман. Я не смог сдержать разочарованного вздоха: надежда на возвращение таяла на глазах. — Постой, мне кажется, или мы знакомы? — Майки подошел ближе, пристально разглядывая меня. Если я действительно хотел вернуться в «Парадайз», скрывать свою личность не было никакого смысла, и, повинуясь внезапно накатившему озорному веселью, я хитро сощурился, вспоминая нашу детскую считалку: — В нашем цирке чудеса, пляшет с курицей лиса, на арене тигры-маги… — …строят замки из бумаги. А над ними бегемот по веревочке идет, — закончили мы хором, и Майк бросился ко мне на шею, пачкая остатками мыльной пены. — Эрвин, мать твою, Смит! Тринадцать лет! Поверить не могу! — А я не могу поверить, что твоего сына зовут Эрвин, — рассмеялся я, наконец выпутавшись из его объятий. Майк посерьезнел и посмотрел куда-то в сторону: — Вообще-то, отец хотел в честь твоего бати назвать. Но тут вся труппа во главе с Нанабой взбеленилась — мол, примета плохая, нельзя. Сам знаешь, какие цирковые суеверные. Ну, тогда я имя и выбрал… Черт подери, как же я соскучился! Я должен тебя со всеми познакомить и… Господи, да отца удар хватит! Погодь. Па-а-ап! Па-а-ап, ни за что не догадаешься, кто это! Я не рассчитывал на такой теплый прием — буквально через минуту все семейство Захарусов взяло меня в кольцо. Кто-то трепал за плечо, Майк сыпал вопросами и вспоминал наши детские проделки. На шум вышли и другие, с интересом разглядывая меня. И ты тоже… Краем глаза я заметил тебя, стоящего неподалеку, безучастно наблюдающего за нашим воссоединением. Бросив на нас последний взгляд, ты, кажется, чертыхнулся и скрылся в своем трейлере. Сердце мое болезненно сжалось: «Правильно ли я поступаю? Чего ради вообще приперся в "Парадайз"?» — Ты должен увидеть наше новое шоу! — хлопнул меня по плечу Майк. — Я видел. Вы с отцом бесподобны. — Каким ветром тебя сюда занесло? Мы слышали, что после того, что случилось с твоим отцом, ты бросил Рода. Никто не знал, что с тобой. Почему не нашел нас? Я растерялся. Такая простая мысль даже не приходила мне в голову — найти цирк Ури, Захариусов… У меня была бы совсем другая жизнь. Хуже или лучше, я не знал. Но теперь я вновь оказался в «Парадайзе», и внутреннее чутье подсказывало — именно тут я и должен быть. — Я хочу вернуться, — признался я, — но не знаю как. У меня нет ни единого номера. Всё, что я умею, — дешевые фокусы. Майк помрачнел. — У нас нет иллюзиониста. Если бы ты показывал что-то из номеров своего отца, я думаю, Кенни было бы несложно уломать. Хочешь, я поговорю с ним? — Нет. Я сам поговорю. Кенни не понравился мне с первого взгляда. В маленьком, провонявшем табаком и кислятиной трейлере было душно, а его огромная фигура, казалось, занимала собой все пространство. Я ютился на колченогом стуле, ощущая себя школьником, которого вызвали на ковер к директору. — Крысеныш мне про тебя говорил. Следил за нами? — Да. У меня много связано с этим цирком. Мой отец работал тут, еще когда был жив Ури Рейсс. Имя бывшего владельца как-то странно подействовало на моего оппонента, он словно бы размяк, растекся по своему креслу: — Значит, Ури ты помнишь? — Светлая ему память. Он был отличным человеком… — И что тебе нужно от меня? — Контракт. Я хочу выступать в вашем цирке. — А где ты выступаешь сейчас? — Нигде. — Хорошо, где выступал до этого? — Нигде. — Ты издеваешься? Что у тебя за номер? — Мой номер… он… он еще не готов, — я чувствовал себя полным идиотом. Скорее, от волнения, или чтобы занять руки, я вытащил из кармана рубашки свою счастливую колоду и принялся показывать самые простые фокусы. — Ты этим собрался меня удивлять? — Я ставлю номер «Освобождение от оков», скоро он будет готов. — Это уже интересней, но до конца сезона еще три месяца. У меня нет ни денег на новые контракты, ни места в программе, ни даже трейлера. Так что извини, приятель, но адьес. — А если я поставлю номер за эти три месяца? — Вот когда поставишь, тогда и поговорим. Я вышел из трейлера со странными чувствами. С одной стороны, я облажался, с другой — крошечная надежда у меня была. Я наконец знал, чего хочу и что мне делать. В отцовской тетради были контакты одного инженера, который мог помочь с оборудованием, и я знал, куда мне нужно ехать, чтобы набраться опыта и поставить собственный номер. Я попрощался с Захариусами, клятвенно заверив, что приду на вечернее шоу, и уже уходил, когда поймал себя на том, что судорожно ищу тебя глазами в толпе цирковых. Не знаю, почему, но мне было важно увидеть тебя еще раз. Ты сидел на ступеньках своего трейлера, когда я зачем-то подошел к тебе и сказал: — Я вернусь. Поставлю самый лучший номер и вернусь с ним в ваш цирк. Ты как-то криво усмехнулся и спросил: — А как же человек, исчезающий в зеркальном коридоре? — Этот номер мы поставим вместе. Мне нужен ассистент. Но ты только фыркнул, поднялся на ноги и бросил через плечо, скрываясь внутри трейлера: — Удачи тебе, Эрвин Смит. Мое имя из твоих уст звучало так странно, но внезапно я понял, что хочу услышать его вновь. Тогда я еще не понимал природы своих чувств, мне казалось, что я просто заворожен твоей работой, твоим номером и хочу очаровать тебя не меньше. А потому, едва вернувшись в гостиницу, я тут же набрал Закклая: — Дариус, я хочу вернуться в Вегас на пару месяцев. Сможешь организовать?