Санжировка

Сколько я себя помню, мне снился этот сон: свет рампы и зеркальный коридор, и я иду по нему вместе с тысячей своих отражений и знаю, что там, внутри этого лабиринта, что-то очень важное, точнее, кто-то. В десятке зеркал преломляется образ высокого мужчины, но я вижу лишь белокурый подбритый затылок. Я бегу к нему, пытаюсь остановить — но все это лишь отражения. Мне становится страшно, что я могу не успеть, опоздать... В отчаянии я начинаю бить зеркала, потому что все вокруг обман: я режу руки в кровь, уничтожая эти стекляшки, пока в конце концов не остаюсь один среди осколков, в одиноком луче софита… Когда чуть приглушили свет и я смог разглядеть среди зрителей твою блондинистую шевелюру, меня словно током шарахнуло. Не могу объяснить. Словно мои сны обрели кровь и плоть, и с этого дня я потерял покой. Каждый раз, выходя на арену, я чувствовал: ты здесь, ты смотришь на меня, и стальной трос, натянутый на двадцатиметровой высоте, становился для меня ровнее гладкой дороги. Впервые в жизни я почувствовал этот кураж, о котором так много твердили цирковые. И если прежде мне было все равно, я словно робот выполнял трюки, то после первой нашей встречи во мне проснулся невиданный азарт, жажда адреналина, и я импровизировал, стараясь сделать каждое свое выступление уникальным. Я не мог удержаться от соблазна разглядеть тебя поближе, так, чтобы не мешал слепящий свет софитов, и каждый раз в антракте, прячась за кулисой, высматривал тебя в зрительном зале. Мне казалось, что я схожу с ума, иссушенное потерями и горем сердце словно искало спасения в этой иллюзии. Но это точно был ты. Человек из моих снов. Другие цирковые и даже Кенни видели — со мной что-то не так, но я всегда был для них слишком странным: угрюмый одиночка, который привык держаться в стороне и даже на привалах стремился укрыться глубоко в лесу, чтобы отрабатывать номера без посторонних глаз. Кенни по-своему воспринял мой проснувшийся энтузиазм: — Не хочешь в новом сезоне поставить номер с кем-нибудь еще? Нам нужны новые лица, и я присмотрел воздушных гимнастов из Молдовы, — на стол упала фотокарточка: три здоровых бугая в трико да мелкая рыжая девчушка. — Я же сказал, что никогда больше не выйду на арену с кем-нибудь еще. — Ты не понял. Я не прошу тебя выступать с ними. Ребята дешевые, но совсем сырые. Я уже старик, а ты вполне мог бы поставить им номер. Хочу пригласить их к нам. — Делай, как знаешь, — легко согласился я, потому что все мои мысли занимал только один человек. Это было за пару дней до того, как я набрался смелости и подошел к тебе. Мне было просто необходимо сделать это. Убедиться, что я не псих, а ты — не плод моего воображения. Очередной прибрежный городок, очередное вечернее шоу, и снова это странное чувство, что ты рядом, смотришь, наблюдаешь, переживаешь за меня… Почему я вообще решил, что ты обо мне думал? Ты сидел на парапете прямо напротив нашей стоянки и наблюдал за сборами труппы: такой расслабленный, спокойный, попивал пиво прямо из горла и отчего-то улыбался какой-то особенной, легкой улыбкой. И это так меня злило, черт подери! Я все никак не мог понять — что тебе от нас нужно? Ты не был похож ни на налогового инспектора, ни на скаута, что хантит цирковые таланты. Тебе чертовски шел твой дорогой костюм, пижонская прическа, и вообще весь ты хорошо бы смотрелся на каком-нибудь званом ужине по случаю выборов нового сенатора или на собственной вилле из белоснежного камня где-нибудь в Майами-бич… Где угодно, только не здесь, не в этом задрипанном городишке, не на этом зассаном парапете, не с этим дешевым пивом в руках… И потому я опешил, когда на мой вопрос ты легко ответил: — Я работу ищу. Присматриваюсь к вашему цирку. Это было как гром среди ясного неба. Такие парни, как ты, не работают в таких местах, как «Парадайз», но ты сказал это так серьезно. — Завтра тоже потащишься за нами? — Планировал. — К четвергу мы будем в Пасадене. — Знаю. — Вот там и поговорим. И я уже уходил, когда внезапно замер, обернулся и спросил: — Какой у тебя номер? — Человек, исчезающий в зеркальном коридоре. Меня словно обухом по голове ударили, и я забыл, как дышать. Мне хотелось развернуться, броситься к тебе и трясти, вцепившись в ворот рубашки и выкрикивая: — Да кто же ты такой, черт тебя подери? Откуда ты все знаешь? Но это было бы похоже на новый виток моего безумия, и потому я лишь махнул рукой, быстрым шагом возвращаясь к себе, в свой одинокий трейлер, где все было понятным, простым и знакомым. Я боялся и ждал Пасадены. Спорил сам с собой, надеялся, что ты не придешь, и одновременно жаждал увидеть тебя снова. С детства я ненавидел это первое утро на новом месте, когда все дела уже решены и каждый обустраивает быт. В такие моменты я чувствовал себя особенно чужим и одиноким: забулдыги Пиксис и Ханнес уже давили бутылочку, подкармливая своих пуделей, Захариус ковырялся в байке, Нанаба возилась с малышом, Энни только закончила стирку… Меня блевать тянуло от этой пасторали. В любой другой день я бы свалил подальше с полотнами или тросом, лишь бы не видеть всего этого, но сегодня боялся упустить тебя. Я драил свой и без того стерильно чистый трейлер, тревожно высматривая тебя в окно. Когда ты только-только появился на поляне, первым желанием было выйти к тебе. С чего же вдруг я решил, что ты будешь меня искать? Бред. Я сдержал себя и стал наблюдать: что сделаешь? Куда пойдешь и кого спросишь? Малявка Захариусов выскочила на поляну, подтянулись Нанаба и Майк, все было как обычно, а ты просто стоял и наблюдал за этой семейной идиллией, немного смущенный, немного взволнованный. Я вышел из трейлера, готовый, если что, прийти к тебе на помощь, но не прошло и пяти минут, как вы уже братались с Майком и всей его семьей. Я понял, что ты шел не ко мне, ты шел в «Парадайз» и меньше всего нуждался в помощи такого, как я. «Эрвин Смит» — крутил я на языке отчего-то знакомое имя. Странно, но в нашу первую встречу я даже не удосужился узнать, как тебя зовут. Ты был из другого мира — мира, который мне никогда было не понять. Сквозь маленькое окошко я напряженно наблюдал, как ты скрылся в дверях Аккермановского трейлера. Как встретит тебя дядя? О чем вы будете говорить? Вопросов было больше, чем ответов. Я метался по своей крошечной обители, как загнанный в клетку зверь, и не понимал, отчего твое появление заставляло меня так волноваться. В такие моменты я всегда жалел, что не курю. Внутри было невыносимо, невыносимо ждать, чем закончится ваш разговор. Я вышел и присел на ступеньки, пытаясь собрать себя по кускам, ответить на вопрос: «Что же с тобой не так?» или «Что же не так со мной?» Я был так глубоко в своих мыслях, что даже не заметил, как ты приблизился ко мне со словами: — Я вернусь. Поставлю самый лучший номер и вернусь с ним в ваш цирк. Пытаясь замаскировать бушующий внутри ураган, я только презрительно усмехнулся: — А как же человек, исчезающий в зеркальном коридоре? — Этот номер мы поставим вместе. Мне нужен ассистент. От этой фразы пробрало до костей, я отчего-то знал, что ты не шутишь, и единственное, на что меня хватило, это фыркнуть в ответ: — Удачи тебе, Эрвин Смит. Мне хотелось сбежать от тебя, никогда тебя не знать и не видеть, потому что рядом с тобой я чувствовал себя… уязвимым и глупым. Как ты рассмеялся надо мной в первую нашу встречу, так и напрашиваясь на мой кулак. Помню, как вернулся в трейлер, стоял долго, опершись руками о стол и пытаясь переварить все, что произошло. Меня разрывало любопытство: кто ты? Любимчик Захариусов, которого встретили, как родного сына. Человек настолько наглый, что завалился к Кенни Аккерману без единого номера с просьбой взять тебя в труппу. Все это было слишком странно и пугающе. Я не выдержал и в тот же вечер пришел к Кенни с бутылкой дешевого пойла: — Что это был за парень? — Залетный. Говорит, что иллюзионист. — Ты возьмешь его? — Не думаю, у него же ничего нет. Хотя ко мне подходил Майк, сказал, что может за него поручиться. Его отец тот самый Смит, который не выбрался из стеклянного куба. Ты мелкий был, только выступать начал, наверное, не вспомнишь эту историю. Скандал был большой, тогда еще Ури пристально следил за тем, что в цирке его братца происходит. Все думал, может, тот одумается, решит снова объединиться… но Род — мудак жадный. — А что тогда случилось? — Да черт его знает, говорили, ассистент проебался, не вытащил спицы… Не знаю, вот только Ури после этого окончательно связь с братом порвал. Если честно — я рад, что ребята твои его пережили. Случись это при его жизни… я не знаю. Он был хорошим человеком, добрым, заботился о своих, я так не умею… Пьяный дядя поплыл, опять все разговоры сводились к Ури Рейссу и тому, каким прекрасным он был и какое Кенни дерьмо по сравнению с ним. За последние годы я этого наелся с лихвой большой ложкой. Преодолевая желание вмазать ему по щам, я понял, что дальнейший диалог не имеет смысла, но напоследок все-таки решил уточнить: — Так ты решил, что будешь делать с этим парнем? — Нет. Если он притащит мне хороший номер — я подумаю. Нам нужна новая программа и новые лица. У нас никогда не было достойного иллюзиониста. Справится — и я подпишу с ним контракт. Почему он тебя так волнует? — Не волнует, — соврал я. — Такому пижону не место в цирковой труппе. Кенни расхохотался: — Тебя должны волновать молдавские гимнасты. Они приедут в следующем месяце, думай над их номером и не мозоль мне глаза. Той ночью я не сомкнул глаз. Кенни ошибался — я хорошо помнил историю погибшего иллюзиониста Смита. Помнил, как тетка Захариус плакала мужу в плечо, причитая: «Эрвин, бедный мальчик, что же с ним теперь будет?» Вот откуда я помню это имя! Я был одиноким, напуганным ребенком и нуждался в любви больше, чем кто бы то ни было, но всем вокруг было проще скорбеть о судьбе незнакомого пацана из соседнего цирка, чем пересилить себя и обратить на меня хоть каплю внимания, спасти меня от кошмара, в котором я жил. Старые обиды вновь всколыхнулись в груди, вгрызаясь в сердце хищными тварями. «Никто тебе не нужен, крысеныш. Мы сами по себе», — звучал в голове голос Кенни. И я продолжал убеждать себя в том, что это правда. Я научился жить один, сердце мое давно одеревенело и со дня смерти Фарлана и Изабель не знало ни радости, ни печали. Но почему из головы не шел твой образ и уверенный светлый взгляд? Почему внутри что-то рвалось и болезненно цеплялось за твое упрямое «Я вернусь». Ты сказал это так, будто обещал вернуться ко мне, и мне изо всех сил хотелось в это верить. Со дня нашей последней встречи я изводил себя тренировками, все больше и больше усложняя свои номера. Новая труппа гимнастов стала моим спасением — не знаю, из какой дыры их вытащил Кенни, если даже наш убогий цирк казался им выигрышным билетом. Понятия не имею, как мне это удалось, но три здоровых бугая беспрекословно приняли мой авторитет, выполняя все, что я им говорил. У них не было страха, но был тот самый отчаянный кураж и вера в то, что они могут все на свете. Малышка Петра иногда напоминала мне Изабель, но все же была другой — в ней не было того надлома и горечи, которую Иззи прятала за показной веселостью. Поразительно, но именно эта смешливая девчушка с ореховыми глазами держала всю свою команду в ежовых рукавицах. И даже когда в конце тренировки все были без сил, достаточно было одного моего сурового взгляда и ее нетерпеливого окрика: «Ну же, ребята, попробуем еще раз!», чтобы мобилизовать всех. К концу второго месяца номер был готов, но Кенни не спешил выпускать их на арену: «Мы должны заявить громкую премьеру в новом сезоне. Этот доработаем со старой программой». Да, я сблизился с ними, но только потому, что мы каждый день работали вместе. Им никогда было не заполнить ту зияющую черную пустоту, которую оставила в моем сердце смерть Фарлана и Изабель. Я по-прежнему был один и каждую ночь просыпался в холодном поту от звука вдребезги бьющихся зеркал. Прошло два месяца, ты так и не давал о себе знать, и я уже решил, что все это было лишь мороком, наваждением помутившегося рассудка. Надежда на то, что моя жизнь может измениться, гасла с каждым днем, и ничего не приносило радости — ни успехи моих подопечных, ни бурные овации, которые я срывал каждым выступлением, ничего… Месяц простоя, подготовки к новому сезону пугал меня, в то время как для остальных был долгожданным отдыхом. Петра и ее команда пребывали в предвкушении нового шоу, репетировали отчаянно. Я же не знал, куда себя деть. Не привыкшие к оседлой жизни цирковые в минуты отдыха стремились насладиться городской атмосферой: Пиксис со своей бандой пропадал в кабаках, девчонки штурмовали местные ателье, а Кенни весь погряз в бумагах, звонках и новых переговорах. И когда я уже окончательно убедил себя в том, что ты был всего лишь незначительным эпизодом нашей цирковой жизни, эхом далекого прошлого, что так странно и непонятно разбередило мне душу, ты появился вновь. На этот раз — не один.