Санжировка

Весна в этом году наступила раньше обычного, и мало-помалу мы открывали новый сезон, останавливаясь в глухих деревушках и разворачивая небольшой шатер, в котором обычно ставили киоски с попкорном и сахарной ватой, а иногда и вовсе давали уличные представления. Гвоздь программы — новый номер моих молдавских подопечных — Кенни решил придержать до премьеры в Нью-Йорке, где мы должны были встать аж на полторы недели. До большого события оставались считанные дни, все были на нервах и репетировали, как ненормальные. Петра не давала мне ни одной свободной минуты, поднимала нас всех ни свет ни заря и тащила отрабатывать сальто и поддержки. Я был вымотан и зол. Кенни тоже ходил чернее тучи. Это был его пятый сезон в одиночку, без Ури, и я видел, как трудно ему дается эта ноша. В такие дни я предпочитал не пересекаться с ним лишний раз. Но то утро, за пару дней до премьеры, было на удивление тихим — Кенни отослал почти всю труппу в город расклеивать афиши. Я же, пользуясь своим привилегированным положением, мог наконец насладиться покоем, оставшись наедине с собой. Цирк будто вымер: девчонки были рады лишний раз поглазеть на Большое яблоко и пофлиртовать с манхэттенскими брокерами, а забулдыги-клоуны — пропустить по паре стаканчиков в одном из ирландских пабов, которыми кишела Адская кухня. Остались лишь старик Захариус, что полировал свой новенький Харлей, как полоумный, да Нанаба, которая присматривала за всеми цирковыми малышами. Кенни, как обычно, заперся в своем трейлере и отчаянно сражался со счетами. Твой раздолбанный пикап вкатился на нашу парковку, ты вышел из него: такой опрятный, ухоженный, сияющий белозубой улыбкой, и я почувствовал, как сердце ухнуло в пятки, а во рту пересохло. Ты вернулся. Выполнил обещание. С тобой была странная девица, похожая на цирковую еще меньше твоего. Ужасно громкая. Я слышал только ее, а еще она размахивала руками, точно надувное пугало, которое мы ставили перед шатром. Она не понравилась мне с первого взгляда. — Привет! — улыбнулся ты, протягивая руку. Не знаю, что на меня нашло, но я не ответил на приветствие, лишь хмуро спросил: — Что, поставил свой номер? — Да, мне есть что показать. Кенни тут? — У себя в трейлере, — махнул я рукой, желая лишь одного: поскорей спрятаться, свалить куда-нибудь подальше. То, как ты на меня смотрел, было невыносимо. Но ты, казалось, не замечал, как действуешь на меня, тебя ни капли не смутила ни моя холодность, ни угрюмость. Ты хлопнул меня по плечу и со смешком сказал: — Увидимся еще, пойду поздороваюсь с Захариусом. Кстати, познакомься, это Ханджи, моя подруга. — Леви, — буркнул я, уже собираясь уходить. — Устроишь ей экскурсию? — Я планировал добраться до города, провиант почти кончился, — попытался я выкрутиться. — Да брось, я поговорю с Кенни, а потом вместе сгоняем в магазин. Идет? Я был обезоружен. Сукин сын, ты знал, как меня поймать! Стоило тебе оставить нас, как эта странная девка принялась трещать без умолку: что-то про своего отца, про то, как любила в детстве цирк и как счастлива оказаться тут снова. Я слушал вполуха. Единственным моим желанием было отвести ее ко львам Райнера и устроить им пирушку. Смущало одно — эти ребята и мухи бы не обидели. В конце концов мне удалось от нее избавиться — спасением стала Нанаба. Они удивительно легко нашли общий язык и уже вовсю обсуждали какую-то бабскую ерунду. Меня же снедало любопытство. Точно вор, я подобрался к дядиному трейлеру, отчаянно прислушиваясь к разговору внутри. Твоих слов было почти не разобрать, а вот дядя грохотал, как обычно: — Звучит как какая-то ерунда! — Вы просто должны это увидеть. — У нас нет места, нет трейлера. — Я могу передвигаться на своем «Фордике» и ночевать в мотелях. — Идиотство. — Пожалуйста, дайте мне хотя бы один шанс. — У тебя не будет контракта. А у меня — обязательств перед тобой. Если твой номер хоть чего-то стоит, я просто буду платить тебе за каждое выступление. Процент с выручки. Если не соберем народ — останешься без гроша. — Меня это устраивает. — Твой номер? — Мне нужна только арена. Я видел, вы еще не разобрали купол. Могу я показать его сегодня вечером? — Идет. А теперь выметайся. И клянусь, если твое выступление не оправдает моих ожиданий, я сделаю так, что ни один цирк в мире не возьмет тебя на работу. Усек? — Вам понравится, обещаю. Я был в ужасе: какой идиот согласится на такую кабалу? Зачем тебе вообще сдался цирк вроде нашего? Я не понимал ни черта. Чтобы отвлечься, я рванул на конюшню: покормил лошадей, раскидал свежего сена, вынес навоз. В цирке всегда было чем заняться. — Я же просил тебя приглядеть за Ханджи, — с укоризной раздалось из-за спины. — Она с Нан, так что не парься за свою подружку. — Ну что, съездим в город за продуктами? Черт. Черт. Черт. Я совсем забыл о своей глупой отмазке, но теперь бежать было некуда: отказываться — значит выглядеть полным кретином. — Сейчас, только ополоснусь и зайду к дяде за списком. Твой «Форд» был настоящей колымагой. Где ты его только откопал? На каждой кочке он издавал такие звуки, что казалось, вот-вот развалится прямо под нами. Тачка остановилась у обычного сельского супермаркета, и я уже хотел рвануть дверь, как ты неожиданно закинул руку мне за спину, на подголовник, и, придвинувшись ближе, тихо сказал: — Я очень хочу, чтобы мы подружились. Меня поразили твои номера. Увидев тебя впервые, я вообще не поверил, что такое возможно. Как ты это делаешь? На самом деле у меня мурашки бегали по всему телу, а сердце бешено стучало в груди. Ты был так близко, что я мог рассмотреть зеленые прожилки в лазоревых твоих глазищах, почувствовать твой запах: гостиничного мыла, кофе и немного — мяты. Я был почти в панике. Но еще больше я боялся выдать себя, и потому лишь наградил тебя дерзким взглядом и выплюнул: — Практика и ничего больше, — а про себя подумал: «А еще побои Кенни, страх, одиночество и желание когда-нибудь свернуть себе на арене шею». — Я чем-то тебя обидел? — Нет, просто не понимаю, какого черта тебе все это нужно. — Наверное, из-за отца. Я скучаю по прошлому… А еще из-за тебя. У меня перехватило дыхание от этого откровения, я сидел, боясь пошевелиться, а ты продолжал: — Ты так сильно впечатлил меня, что мне захотелось удивить тебя не меньше. Я игрок. Твой номер для меня — словно вызов. И я хочу на него ответить. Меньше всего я ожидал услышать что-то подобное, а потому лишь тряхнул головой и проворчал: — Хорош уже трепаться. Труппа нас порвет, если вечером не будет харчей. Солнце уже садилось, когда мы возвращались, и хотя было уже по-летнему тепло, дни еще были короткими, а вечера холодными. Мы не давали сегодня представлений, но большинство цирковых уже вернулись. Стоило нам припарковаться, как ты увидел Майка и бросился из машины, чтобы поприветствовать его. Глядя на ваши сердечные братания, я ощущал острые уколы ревности, еще не до конца понимая, кого ревную. Майка, который никогда не был со мной так близок и добр? Или тебя, словно уже давшего какое-то смутное обещание? Я боялся и ждал твоего выступления. Жаждал твоего провала и изо всех сил желал тебе успеха. Я хотел, чтобы ты остался, стал частью «Парадайза», а еще чтобы ты уехал на все четыре стороны и я никогда больше тебя не видел. Вся труппа собралась в маленьком шапито, ютясь на деревянных лавках. Каждому было интересно посмотреть на психопата, что решил присоединиться к «Парадайзу» за два дня до премьеры. — Дамы и господа, — начал Кенни своим поставленным басом. — Только сегодня и только сейчас представляю вам отчаянного парня, что продемонстрирует чудеса магии и волшебства, а может, и то, как упрямство и безрассудность могут превратить тебя в посмешище. Все захлопали, Захариусы и твоя девчонка кричали громче всех: — Давай, Эрвин, у тебя получится! В кромешной темноте был виден лишь одинокий луч софита, что под нежную и плавную мелодию принялся ощупывать арену, и наконец на одной высокой ноте раздался треск, шипение, и нас всех заволокло туманом, из которого явился ты. Ты не был похож на того веселого, улыбчивого парня в простой футболке и рваных джинсах, что днем подвозил меня до магазина, нет. Ты был мистическим принцем из старой готической сказки. Лишь когда ты опустился на колени, я понял, что крошечный пятачок вокруг усыпан песком. Ты набирал в руку горсть и сыпал его сквозь пальцы. В этом было что-то печальное и что-то метафорическое. Словно ты играл с самой жизнью. И вдруг песок в твоих руках стал обретать формы, превращаться то в волшебную флейту, на которой ты подыгрывал мелодии своего выступления, то в железное кольцо, которое в следующий миг вновь обращалось в прах в твоих руках. Я смотрел как загипнотизированный, прежде чем осознал, что песок сыпется в обратную сторону, возвращаясь в твои ладони. Ты словно подчинил себе время, обернул его вспять. Но когда из-под своих искрящихся барханов ты выудил мертвый, увядший цветок, мое сердце сжалось от боли. Ты смотрел на него с таким отчаянием и с такой надеждой, особенно когда опали последние лепестки… Но магия твоих рук вернула его к жизни. Это было настоящее чудо: лепестки окутали тебя волшебным ураганом, и даже сидя на своем месте, я мог почувствовать их нежный аромат. На эти несколько минут я забыл, кто я и где нахожусь, не в силах поверить в то, что происходящее на моих глазах — реальность. Я видел себя в этой увядшей, смятой розе, и внезапно, только на миг, мне захотелось поверить в то, что твоего волшебства хватит, чтобы так же излечить и мое сердце. Твое выступление близилось к финалу, музыка становилась все быстрее, тревожнее, а ты стоял, словно посреди песчаной бури, окутанный своими тайнами, властитель жизни и смерти, властитель времени. Песка было так много, что я уже не мог разглядеть твоего лица, и внезапно все оборвалось. Буря утихла. Ты исчез. Осталась лишь прекрасная алая роза в свете софита, и больше ничего… В шатре стояла невообразимая тишина. Я, словно еще не очнувшийся ото сна, шагнул вперед, в самый центр арены, и сорвал цветок. То была не декорация, не муляж, она была живой и одуряюще пахла летним садом. Но тут меня словно оглушило — такими громкими аплодисментами и свистом наградила тебя наша немногочисленная публика: — Браво! Браво! Невозможно! Невиданно! Свет зажегся, и я увидел тебя, стоящего на самом краю арены, чуть смущенного, едва улыбающегося одними уголками губ и взволнованно ловящего взгляд Кенни. Я посмотрел на дядю — он был поражен не меньше остальных. — Что скажете? Берете меня в труппу? — Черт с тобой. Завтра выступаешь. В афишу добавим следующим тиражом. Ты посмотрел на меня: так осторожно, немного растерянно, словно спрашивая: «Ну как?» Я не мог скрыть ни своего восторга, ни потрясения, и потому лишь пялился, как идиот. Ты уже сделал шаг вперед, ко мне, но тебя окружили наши девчонки — Энни, Петра, Ильзе, наперебой задавая вопросы, отчаянно пытаясь привлечь твое внимание. Я вновь почувствовал эту досаду — с чего вдруг я решил, что особенный? И, проглотив ежа, что стоял в горле, я поспешил удалиться, оставляя тебя с твоей славой. Оседлал давно списанный, старый байк Майка и рванул в ночную прохладу. Единственное, чего мне хотелось, — удрать подальше. Я гнал без остановок до самой реки, чтобы сидеть там на влажных камнях, уткнувшись носом в твою розу, и думать о том, почему рядом с тобой я теряю контроль. Ты хотел удивить меня, Эрвин? Что ж, тебе это удалось. Что дальше? Моя карта бита. Я проиграл. Но правда в том, что я проиграл не сегодня, а в тот день, когда вышел собирать овации очередным своим декапо и разглядел в первом ряду отчего-то смутно знакомую белокурую шевелюру. У меня ушли годы на мою броню, и ничто уже не могло пробить ее — ни грубость Кенни, ни нежность Петры, ни чужое счастье, ни чужая беда. Давным-давно мне стало плевать абсолютно на всё и всех. Моя жизнь была ровной, гладкой и пустой. Но с тех пор, как ты появился, я постоянно чувствовал неуверенность и страх. Мне словно снова было шесть, и я отчаянно ждал чужой любви и ласки и так же отчаянно боялся, что меня оттолкнут. Невообразимая сила тянула меня к тебе, она же меня и пугала. — Все это глупости, — зло прошипел я самому себе, отправляя измочаленный цветок в заводь и повторяя дядин завет: — Никто мне не нужен, я сам по себе. Я поднял с земли брошенный байк, рванул газ, но мотоцикл лишь хрипло кашлянул и издох. «Твою мать! Твою мать! Твою мать!» Отсюда до стоянки не меньше пятнадцати миль! Бросить тут развалюху и попробовать поймать попутку? Идти пешком? Я знал, что цирк собирался сниматься уже с рассветом, и прекрасно понимал, что Кенни открутит мне голову за такой перформанс. Отчего-то вся моя злость обратилась на тебя, и, взвалив на себя байк, я плелся вдоль дороги, тихо бормоча проклятья в твою сторону: — Какого черта ты свалился на наши головы, долбаный мистер я-родился-в-цирке?