Санжировка

Признаться честно, я рассчитывал на более теплый прием. Стоило мне приблизиться, как ты шарахнулся от меня, как от чумного. Я недоумевал: в чем дело? Чем успел обидеть? Ведь я сделал все как и обещал — поставил номер и вернулся. Мне так хотелось, чтобы ты его увидел… Я искренне надеялся, что мы сможем стать друзьями, и потому позже, в машине, был предельно честным, искренне рассказав о своих мотивах. Перед выступлением я волновался, как никогда в жизни: а что если что-то пойдет не так? Хватит ли у меня артистизма, ловкости рук, харизмы, чтобы рассказать свою историю такой, какой она была в моем сердце? Не знаю, за чью реакцию я переживал больше — за твою или Кенни. Но стоило выйти на арену, как сомнения мои развеялись, словно дым. Я преобразился в другого человека: без прошлого, без будущего. Стал тем самым волшебником, чья единственная цель — заставить зрителей поверить в чудеса. Те несколько секунд с момента, когда я шагнул назад, растворяясь в темноте, до того, когда зал взорвался овациями, показались мне вечностью. Как только включили свет, я заскользил взглядом по зрителям в поисках твоего лица: вот ошарашенный Кенни, вот свистящий Майк, Ханджи, выкрикивающая: «Браво!» Меня уже окружила толпа, когда я наконец увидел тебя: бледного, застывшего в немом изумлении. И я уже сделал шаг навстречу, но вдруг ты резко развернулся и зашагал прочь, растворяясь в ночных сумерках… Я принимал поздравления, выслушивал комплименты, видел, как заинтересовались мной цирковые барышни, особенно Энни, что касалась невзначай, лукаво улыбалась и посматривала украдкой. Безусловно, я был звездой вечера. Но единственным человеком, чье мнение меня волновало, был ты. Не боясь показаться невежливым, я с трудом выбрался из кольца окруживших меня людей в отчаянной попытке отыскать тебя. Твой трейлер был пуст, я не смог найти тебя ни на кухне, ни на задворках стоянки. Мне ничего не оставалось, как избавиться от своего сценического образа и вернуться к Майку. По старой традиции вся труппа собралась у костра, где хлебала нехитрый полевой супец и обсуждала мою персону. И хотя все зазывали меня поближе к теплу, наперебой предлагая место рядом, мне отчего-то хотелось приватности, хотя в груди уже тлело какое-то теплое чувство: я здесь, я наконец-то дома. Они приняли меня, признали своим, мне словно снова было шесть и у меня была огромная семья, готовая поддержать в трудную минуту. Я коротко кивнул Майку на свой фордик, где мы могли поговорить тет-а-тет, предаться глупой ностальгии и обсудить темы, понятные только нам, а еще меня разрывало любопытство, я так хотел узнать о тебе больше. — Эрвин, ну ты даешь. Все наши в бешеном восторге, — произнес он, плюхаясь на переднее сиденье моей развалюхи. — Не откроешь секрет? — Разумеется, нет, — улыбнулся я, протягивая ему банку пива. — Эту тайну я унесу с собой в могилу. — А мы ведь так и не поговорили нормально в прошлый раз. Чем ты жил эти годы? Мы болтали и смеялись, как в старые добрые времена, я рассказывал о своих приключениях, Майк — о том, что происходило с ним. И это было так… по-домашнему тепло и уютно, что щемило сердце. Внезапно я понял, что в своих бесконечных скитаниях всегда был один. Одноразовые друзья, девушки на одну ночь, гостиничные номера. А теперь рядом был кто-то, по-настоящему, как в детстве. Просмеявшись после очередной пикантной истории, Майк внезапно посерьезнел и тихо спросил: — Почему ты вернулся? Послушать тебя, твоя жизнь просто сказка: деньги, роскошные гостиницы, шикарные женщины… Ты ведь не хуже меня знаешь, чем живут цирковые. — Я не был счастлив в этой жизни, — честно ответил я. — Цирк — единственное место, которое было мне домом. Я скучал по этому чувству. Майк лишь понимающе улыбнулся. — Послушай, а как вышло, что цирком стал управлять этот Аккерман? — С тех пор, как Род и Ури разругались, мы остались без конферансье. Не знаю, где Рейсс откопал этого типа. Знаешь, у меня до сих пор от него мурашки. Но, несмотря на свою жуткую рожу, Кенни быстро под себя Ури подмял. Говорят, они вообще были любовниками. Я особо внимания не обращаю, а батя аж кривится весь, если слышит, что его святоша-хозяин жопу этому угрюмому алкашу подставлял. Но, думаю, между ними реально что-то такое было. Сам посуди, цирк Аккерману достался по завещанию, все чин по чину. Я погрузился в воспоминания об Ури Рейссе, пытаясь понять, было ли в нем что-то «такое», но в голову лезли лишь искрящиеся блестками трансухи из бурлесков Вегаса. Я помнил Ури как доброго, мягкого старика с тихим спокойным голосом и улыбчивыми ясными глазами в гусиных лапках. — А этот гимнаст? Леви, — спросил я слишком резко и тут же осекся. — А что с ним? Кенни его где-то через полгода приволок. Сам с ним занимался, номера ставил. Он всегда особняком от нас держался — слова лишнего не вытянешь. Тихий, забитый. Думаю, детство у него не сахар было. У этого верзилы рука тяжелая, а доставалось пацану едва ли не каждый день… Правда, никогда не видел, чтоб он плакал или жаловался, но после того случая с его ребятами он совсем замкнулся. — Какого случая? — Ох, — Майк поморщился, как от зубной боли. — Сам же знаешь, что Род себе всех воздушных гимнастов забрал. У нас несколько лет никого не было — приходили какие-то одноразовые девчонки, что обручи крутили да с булавами выступали, но все не то, сам понимаешь. Публика любит, чтоб на высоте, без страховки, без сетки. Одно время Аккерманы собой эту брешь закрывали: пацана на арену отправили, едва ему десять исполнилось. Леви такой с детства был — ни черта не боялся. У меня сердце обмирало, когда Кенни его к куполу запускал, а тому хоть бы хны. Ури все искал замену Фриде и ее гимнасткам, и тут подвернулись ребята, пацан с девкой из какого-то цирка, который пустили с молотка. В общем, Кенни этим троим номер поставил — самоубийственный, сложный. Все были в восторге. Зрители их обожали, я даже ревновал, клянусь. Нас с отцом такими овациями не встречали, как их. И знаешь… девчонка, Изабель ее звали, безумной красоткой была. Я даже влюбился немного. Да что там, по уши втрескался! Но они никого к себе не подпускали, обороняли свой мирок похлеще, чем Союз свои границы. А два года назад, в Майами… В общем, разбились они, насмерть. У трапеции трос оборвался во время поддержки. — А Леви? — Его трапеция изолированная была. Но не представляю, что ему пришлось пережить, когда на его глазах... — Зато я представляю, — задумчиво перебил я Майка, погружаясь в мрачные воспоминания. — Ох, Эрвин, прости, — старый друг виновато посмотрел на меня и тут же предложил: — Может, пойдем к остальным? Девчонки не простят меня за то, что украл тебя на весь вечер. — Конечно, только прихвати ребятам пивка. Ты иди, а я скоро буду. Оставшись один, я задумался: сколько же горечи ты таишь в себе, маленький эквилибрист? Я вспоминал твои выступления, и наконец до меня дошло, почему они так сильно цепляли меня, отдаваясь в душе эхом знакомой боли. Я вышел из машины, дал еще один круг по стоянке, втайне надеясь, что ты уже вернулся. Но твой стоящий на отшибе трейлер по-прежнему щерился темными окнами. Когда я подошел к костру, вечеринка была в самом разгаре: Дот был уже изрядно пьян и веселил народ, заставляя маленькую вертлявую собачку проделывать всякие фокусы. Своим появлением я явно взволновал девушек: они начали шептаться, хихикать, поглядывать на меня искоса, и я был не прочь поиграть в эти игры, вот только старушка-Захариус узурпировала мое общество. После сердечных объятий посыпались вопросы: обо мне, об отце, о том, как я жил все эти годы и почему решил вернуться. И когда уже все разбрелись, я продолжал сидеть, глядя в тлеющие угольки. Ты никак не шел из головы. Я прогулялся до твоего трейлера — по-прежнему никого. Необъяснимое чувство тревоги волнами накатывало на меня. Интуиция подсказывала — что-то не так. Ты не появился, даже когда с первыми рассветными лучами на поляну потянулись цирковые разбирать навесы и шатры. — Леви не было всю ночь. Это нормально? — осторожно поймал я за локоть Майка. — Черт его знает, он даже если и пропадает, к выезду всегда тут. — Крысеныша не видели? — прямо перед нами оказался Кенни, еще помятый после сна, почему-то в шелковом халате, который принадлежал Рейссу, таком старом, что его вспомнил даже я. — Он… — открыл я было рот, но внезапно в наш разговор вмешалась мелкая рыжая девчонка. Я не помнил ее на арене, скорее всего, она, как и я, только-только присоединялась к «Парадайзу»: — Он тут, сказал, что не хочет терять время в городе, пока вы будете ставить шатер. Попросил нас остаться и прорепетировать еще раз. Кенни нахмурился, что-то проворчал и ушел восвояси, а я тут же смерил лгунью взглядом: — Леви тут? Да неужели? — А ты хочешь, чтобы у него были неприятности? Кенни и за меньшее его отделывал так, что у парня по банке белил уходило на выступление, чтобы синяки замазать. — Ох, — выдохнул я. — А дальше-то что? — Надо найти Леви и привезти в город к обеду, иначе господин Аккерман спустит с нас шкуру. — Ладно, Петра, попроси Оруо или кого-то из своих ребят сесть за руль его фургона, сама оставайся тут, на случай, если он появится, — Майк бодро раздавал указания. — Эрвин, садись за руль и прочеши шоссе. Моей старухи «Ямахи» нет в гараже, значит, он удрал на ней. Я, увы, должен помочь остальным демонтировать все это. Едва мой пикап выкатился с проселочной дороги, передо мной встала дилемма: куда ты направился, на запад или на восток? Но единственное, на что я мог рассчитывать — моя интуиция. В мутных, молочных утренних сумерках я крался со скоростью пятнадцать миль в час, боясь тебя упустить. Я сделал круг на восток, круг на запад, и когда уже возвращался, чтобы дать еще один, увидел твою сгорбившуюся фигурку, что катила байк вдоль обочины, периодически выбрасывая фак сигналящим в спину фурам. Я обогнал тебя и скатился к обочине. — Ты..? Вот дерьмо! — Зверюга подвела? — я решил игнорировать грубость и не читать нотаций. — Подвела, блять, — выплюнул ты, со злости пнув по колесу. — Кенни там на ушах стоит? — Твоя подруга прикрыла. — Подруга? — Маленькая, рыжая такая. Сказала, что ты решил задержаться и потренироваться. — А-а-а, Петра. — Давай затолкаем байк в кузов и поедем. Уверен, ребята уже на полпути к Нью-Йорку. Да и холодно. Ты молча кивнул, по всему было видно — на разговоры не настроен. Поэтому я лишь сунул тебе в руки термос с горячим чаем — утро было холодным, а я понятия не имел, откуда и сколько ты шел с этим байком, но, глядя на твои посиневшие губы, мог предположить, что часа три, не меньше. Труппа уже разъехалась, на стоянке мы никого не застали, кроме Петры, которая, едва завидев мою машину, сразу бросилась навстречу. — Отлично, ты нашелся! — все, что сказала она, проворно втискиваясь на переднее сиденье, вжимая тебя в меня. Никаких лишних вопросов или ворчания, что заставил всех волноваться. Даже в своей нелепой выходке ты оставался для нее авторитетом. До Нью-Йорка ехать было чуть больше часа, мне не хотелось быть навязчивым и утомлять вас разговорами, поэтому я просто вел машину, погруженный в свои мысли. Дорога для меня была сродни медитации. Обычно за рулем я прокручивал в голове схемы игры или обдумывал свои многоходовки, но в этот раз я размышлял о тебе. Я бросал косые взгляды на вас с Петрой, таких маленьких и хрупких, просто подростков рядом со мной, только в ее лице не было такой жесткости, горечи, как в твоем. Я не мог ничего с собой поделать: мне хотелось знать, где ты был, почему уехал, почему так ничего и не сказал по поводу моего выступления. Я чувствовал досаду, но злиться на тебя не мог. Только оказавшись в Нью-Йорке, я наконец-то осознал, что сегодня — мое первое настоящее выступление. Что уже этим вечером мне придется выйти на арену, и тысячи глаз будут наблюдать за мной, проверяя на прочность. Это было новое, незнакомое чувство, а еще я подумал о том, что отчаянно хотел бы, чтобы сегодня меня увидел отец. Гордился бы он мной? Или же решил, что мой номер слишком незатейлив и прост? Я не знал, что со мной, но на подъезде к стоянке я накрутил себя так, что был готов послать все к чертовой матери. Но стоило мне увидеть красно-белый купол и суетящуюся толпу, как меня накрыли странное спокойствие и уверенность — да, я на правильном пути. Кенни сидел на ступеньках своего трейлера, угрюмо провожая взглядом артистов, что занимались реквизитом. Едва завидев, как ты выходишь из моей машины, он крикнул: — А ну, иди сюда, крысеныш! Я видел, как ты весь напрягся, подобрался, но еще горделивей вскинул голову, направляясь к нему. Грубо схватив тебя за ворот футболки, он тряхнул тебя так, что у меня ёкнуло сердце. — Еще раз выкинешь такое дерьмо, костей не соберешь. Понял меня? — выплюнул он тебе в лицо. — И скажи спасибо своему приятелю, а не то… — Он мне не приятель, — оборвал ты Кенни, выпутываясь из его лапищ. — Убери руки. Мне больше не десять. Все видели эту сцену, но никто не сказал ни слова. Я видел, как другие цирковые отводят глаза. Все, даже Майк. На меня навалились воспоминания о днях, когда мы с отцом стали изгоями в цирке Рода, когда все так же делали вид, что ничего не происходит. Волшебный хрустальный замок, каким я представлял этот мир, вдруг дал трещину. Какая-то детская обида шевельнулась в груди, и, полный решимости разобраться, я направился к Кенни. — Послушайте, Леви не… — Тебя спрашивали? — хмуро оборвал он. — Мы сами со своими делами разберемся. Иди готовься к своему номеру. И прежде чем я успел что-то ответить, Кенни резко развернулся и скрылся в своем трейлере, буквально захлопнув дверь перед моим носом. Я не планировал сдаваться так легко, но меня уже окликнула Ханджи, возникшая словно черт из табакерки. Вот дьявол! Я совсем забыл о ней в этой утренней суматохе, когда мы искали тебя, и теперь меня мучило чувство вины. Как оказалось — совершенно напрасно. Захариусы взяли ее под свое крыло, и она абсолютно не чувствовала себя брошенной. — Жду не дождусь вечера, — тараторила она без умолку. — Ты как? Готов покорить публику? Волнуешься? Хочешь порепетировать со мной еще пару раз? Я действительно волновался, но говорить об этом не хотелось, и потому, мягко отстранив Зое, направился к Захариусам, чтобы помочь разгрузить машины и установить лавки в уже натянутых шатрах. Физический труд всегда меня успокаивал. В этих простых заботах, когда нужно было просто таскать тяжести да ловко орудовать шуруповертом, я почти отвлекся и от грядущего выступления, и от мыслей о тебе. Мы о чем-то шутили с Райнером и Бертольдом — двумя крепкими ребятами, что выступали со зверьем. Когда мы закончили, солнце уже почти скрылось за линией горизонта. Цирк засиял вечерней иллюминацией, а народ уже начал стекаться на нашу импровизированную мини-ярмарку. Пиксис крутил детям надувные шары, веселя ребятню своими нелепыми фокусами вроде бутоньерки, плюющейся водой, или электрического рукопожатия. Цирковые, что были еще слишком малы для выступлений, носились вокруг, выполняя роль зазывал. Старушка Захариусов, как и раньше, продавала попкорн и яблоки в карамели. Воздух наполнился такими родными запахами и звуками, что я опять почувствовал эту щемяще-сладкую ностальгию. И вот наконец зрители расселись по своим местам, оркестр затрубил в горны, и на сцене появился Аккерман-старший в высоком цилиндре, с подкрученными усами и тростью, объявляя начало представления. Кенни запихнул мой номер в конец второго акта, и у меня была возможность насладиться новым шоу. Вот гурьбой сыпятся на арену клоуны, выделывая забавные па, смешно спотыкаясь и падая, их дрессированные собачки прыгают на колени к зрителям, вызывая бешеный восторг у детишек и брезгливое недоумение у напомаженных дам. Вот Энни, будто родившаяся в седле — грациозная, летящая, словно одно целое со своей вороной кобылицей. Я стоял за кулисами, как в детстве, вцепившись в бархатную драпировку, с восторгом наблюдая за выступлением. Нет, с этого ракурса все было совсем иным. А вот эти новые ребята — три накачанных атлета и рыжая девчушка-огонек. Их выступление, бесспорно, было красиво, отточено и очень технично, и все же… до тебя им было далеко. Они летали под куполом, крутили сальто, и Петра в своем огненном трико сияла в вышине, словно искорка. А когда они откланялись под бурные овации зрителей, я заметил тебя, стоящего рядом, пристально наблюдающего за шоу. Едва забежав за сцену, Петра бросилась к тебе с единственным вопросом: — Ну как? Мы справились? Все хорошо? Ты как-то по-отечески потрепал ее по плечу и даже не отстранился, когда она почти повисла на тебе. — Все было прекрасно, ты молодец! Но стоило ей скрыться в своем трейлере, как ты жестко перехватил за руку огромного кучерявого парня и принялся отчитывать: — Оруо, что я тебе говорил? Не смей бояться отпускать ее. Ты медлишь, дергаешься, она это чувствует. Это попросту опасно. Это выглядело немного комично: огромный мускулистый мужик стоял перед тобой, недоросликом, виновато склонив голову, и терпеливо выслушивал нотации. Только буркнул с ужасным акцентом что-то вроде: «Я буду стараться». Едва закончилась очередная юмористическая перебивка, как ты сам двинулся на арену, даже не взглянув в мою сторону. Ты поменял свой номер и теперь вместо длинных парящих лент выступал на коротком канате, практически незаметном в темноте. Я ловил каждое твое движение и вновь не мог поверить в то, что ты реален. Ты словно шагал по воздуху, срывался в топкий мрак, замирал в пустоте и раскручивался серебристым диско-шаром, отбрасывая миллионы бликов в купол цирка. Твой номер стал еще зрелищнее, еще прекраснее. Я едва удержался, чтобы не прокричать «Браво!» из-за кулис. Сразу после тебя на сцене появился Кенни, объявляя антракт — что означало, мне пора готовиться к собственному номеру. У меня не было трейлера, корячиться в фордике было слишком неудобно, да и ужасно темно. Подумав, что вряд ли смогу нормально нанести там грим, я рванул к единственному варианту, который у меня был — к Захариусам. На мою беду, и номер Майка с его отцом, и номер Нанабы стояли во втором акте, и потому я лишь терпеливо мялся на пороге, перекинув через руку свой сценический костюм, ожидая, когда они закончат. — Эй, — раздался сзади свист, которым обычно тормозят такси на Мэдисон Авеню. Я обернулся и увидел тебя. — Они там вечность будут марафетиться, можешь переодеться у меня. Не раздумывая, я рванул в твой трейлер, помимо костюма мне нужно было проверить все: реквизит, рукава, песок… Я просто был благодарен. С одеждой и волосами я управился в два счета, но когда дело дошло до грима, я понял, что попал… Светлые брови, белесые ресницы, я был бы блеклым пятном на сцене, но все попытки нарисовать себе лицо превращали меня в клоуна. В третий раз стирая угольно-черные линии, я уже был в отчаянии, когда ты без стука распахнул дверь: — Ты там дрочишь, что ли? — проворчал тихо, но когда увидел мое лицо, внезапно смягчился и предложил помощь. — Тц-с… ты так до утра будешь возиться. Давай лучше я. Ты развернул меня к себе одним резким движением, и я невольно вздрогнул, почувствовав, какая сила таится в твоем хрупком теле. Довольно грубо ты снял с лица остатки моих неудачных попыток и склонился надо мной, изредка командуя: — Закрой глаза. Открой. Посмотри вверх. Повернись вправо. Мне было так странно. В голове по-прежнему жили два твоих образа: волшебного юноши, который умеет летать, и угрюмого подростка, который не подпускает к себе никого. И вот ты стоишь совсем рядом, тонкое трико облепляет тело, как вторая кожа, и, скосив глаза, я могу видеть четко очерченные кубики пресса на впалом животе, рассмотреть сквозь полупрозрачную ткань дорожку волос, что бежит от пупка вниз, крепкие упругие ягодицы с ямочками… Я сглотнул. Почему-то эти виды вызывали странное щекочущее чувство где-то в груди, которое спускалось в самый низ живота, рождая еще не оформившееся возбуждение. У тебя были холодные пальцы, прикосновение которых будило во мне дрожь. Я сидел с закрытыми глазами, окутанный запахом пудры, и молился только об одном — лишь бы это никогда не заканчивалось. — Все, — как-то хрипло выдохнул ты, отстраняясь. Я заморгал и развернулся к зеркалу, посмотрел на свое отражение — и не узнал. Подведенные яркой сурьмой глаза блестели каким-то странным мистическим светом, четко очерченные скулы, идеальная линия бровей… Я действительно походил на древнего демона из старых языческих мифов. Ты разглядел во мне что-то такое… я сам не мог объяснить. Помню этот неловкий момент, когда я резко, порывисто встал и попытался обнять тебя, но ты ловко нырнул под руку и почти отскочил к двери. — Полегче, ковбой. А теперь выметайся из моего трейлера — у тебя двадцать минут до выхода. Я лишь благодарно улыбнулся, промямлил что-то вроде «спасибо» и побежал за кулисы. — Ох, где тебя черти носят? — зашипела на меня Ханджи, проверяя мой костюм. — Всего два номера, и твой выход. Я смотрел на выступление Нанабы, как она крутит пылающие обручи, плюется огненными струями и укрощает стихию, но перед глазами был ты: сосредоточенный взгляд серых глаз, тонкие брови, что сошлись к переносице, поджатые губы и ледяные пальцы, порхающие по моему лицу. Жаркая волна вновь окатила меня с ног до головы. — Да что с тобой, Эрвин? Сосредоточься, мать твою! Я тебя вот этими руками придушу, если ты пустишь по ветру все, над чем мы работали столько недель, — трясла меня за руку Зое. — Они заканчивают. Сейчас Кенни объявит твой номер. Но стоило свету в зале погаснуть, а мелодии моего выступления заиграть, как все сомнения рассеялись в прах. Не боясь ничего, я шагнул на арену. Я не видел зрителей, не видел ничего, ослепленный лучом рампы. Был только я и ты, единственный человек, которому я хотел рассказать свою историю. Мелодия вела меня. Пыль в моих руках обретала форму, и словно откуда-то издалека доносились аплодисменты, адресованные будто не мне. Тело помнило. Я и сам был готов поверить в магию, когда в руках у меня оказался живой, благоухающий цветок. Музыка становилась все громче, движения мои все быстрее, и я сам уже не мог ничего рассмотреть, кроме стены сверкающего, переливающегося всеми цветами радуги песка. Финальная нота — мое исчезновение. Укрывшись в темноте, я сбегаю в начало арены, но зрителю кажется, что я пропал и появился в другом месте. Зал взорвался овациями, когда загорелся свет. Я сделал это. Я выдержал. Я смог. Выйдя на поклон, я скользнул взглядом по залу, отмечая, как смотрят на меня девицы из первых рядов, и мужское самолюбие заурчало сытым котом. Едва оказавшись за кулисами, я сразу же попал в объятия Ханджи, которая повисла у меня на шее, не скрывая восторга и радостно щебеча: — К черту Кембридж, ты — мой лучший проект в этом году! Тут же подскочил Майк, Нанаба, кто-то еще, все наперебой поздравляли с дебютом, сыпали комплиментами. Все, кроме тебя. Шоу закончилось. Я слышал прощальные фанфары оркестра, видел вереницу людей, что тянулась к выходу, горячо обсуждая отважных мотоциклистов, красавиц-гимнасток, волшебника с жуткими стеклянными глазами, то бишь меня… И вновь меня накрыло странное чувство — будто это не со мной. Я так и не мог до конца поверить в то, что я теперь часть «Парадайза». Труппа себе не изменяла. День премьеры — самый волнительный и важный, но теперь, когда все позади, настало время праздника. Этой ночью никто не собирался спать. Я видел, как Пиксис тащил ящики с алкоголем, и нос щекотал запах барбекю. Многие уже успели переодеться и кое-как смыть грим, все подтягивались в центр поляны, где шкворчали на углях сосиски, раздавался громкий смех, а дешевое калифорнийское лилось рекой. — Держи, — Майк сунул мне в руку хот-дог. — Пойдем к нам, Эрвин! — Хочу переодеться, — вернул я добычу. — Ты же знаешь, я аккуратностью не отличался никогда. Не хочу испортить костюм. — А, да, коротышка принес нам твои вещи. Можешь переодеться в нашем трейлере. От этих слов я вдруг почувствовал досаду. То, что случилось в твоем трейлере, я ошибочно принял за знак расположения ко мне, но это была лишь необходимость, продиктованная случаем, ты просто не хотел, чтобы я кого-нибудь подвел. Наскоро я натянул футболку и джинсы и уже было уселся перед зеркалом, чтобы снять грим, как понял, что не хочу этого делать. Я рассматривал себя и думал только о том, что не сумею повторить эту идеальную маску, которую ты нарисовал на моем лице. Решив, что оставлю это для утреннего душа, а вечер проведу в осколках своего мистического образа, я вернулся к артистам. Мы шутили, смеялись, я умял не меньше трех хот-догов, мне было сыто, пьяно и хорошо. Тут были все. Даже Кенни вышел ненадолго, перекинулся парой слов со стариками и, прихватив бутылку пойла, скрылся у себя. Твои ребята держались обособленной кучкой, но тебя с ними не было. Леви Аккерман — единственный человек, что игнорировал это торжество. Но после четырех звонких кружек вина мне вдруг невероятно важно стало увидеть тебя и узнать, как тебе все-таки понравилось мое выступление. И потому, набравшись наглости, хотя, скорее, просто набравшись, я оказался на пороге твоего трейлера. — Чего тебе? — угрюмо выдал ты. — Пойдем к нам, там весело. — Я не люблю попойки и толпу, — ты попытался закрыть дверь, но я вцепился в нее, как утопающий цепляется за брошенный канат. — Подожди! Я просто хотел сказать спасибо, и я рад, что ты не сбежал. В этот раз. Не знаю, почему я так сказал, почему вообще решил, что ты «сбегал», но, глядя, как посерело твое лицо, а в глазах блеснул злой огонек, понял — я попал в яблочко. — Уходи. — Да постой же ты! Неужели тебе не одиноко, когда там все веселятся? Я уверен, ребята будут очень рады, если ты к ним присоединишься хотя бы ненадолго. — Ты их не знаешь. Ты меня не знаешь. Какого черта я вообще тебе что-то объясняю? — ты скрылся в трейлере, устав со мной сражаться, и я без приглашения завалился внутрь. Только ночник горел в полумраке, у прикроватной тумбочки лежала книга — «Волшебник страны Оз». Я невольно улыбнулся твоему выбору. — Читаешь? — Читал, пока ко мне без приглашения не завалился один белобрысый хам. — Прости. Я что, так сильно тебе не нравлюсь? — Не… нравишься, — запнувшись, вымолвил ты. — Мне никто не нравится. Просто я сам по себе. Не нужно пытаться быть со мной милым или подружиться. Ты тут и недели не прожил. Скоро сам все поймешь и станешь как остальные. Так что… просто держись от меня подальше. У тебя есть Захариусы, твоя подружка, да и девчонки тебе скоро проходу не дадут, я видел, как на тебя смотрела Энни… Мне не нужны твои подачки. Не надо пытаться быть хорошим для всех, ок? Ты говорил это куда-то в стену, выцветшему плакату с акробатическим трио — два юноши и девушка с ярко-рыжими волосами и зелеными, как изумруды, глазищами. Твои слова хлестали пощечинами, я вмиг протрезвел и увидел себя со стороны: беспардонный мужлан, который отчаянно пытается навязать свое общество. — Прости, — я попятился к двери. — Уходи, просто уходи, и все, — сказал ты, так и не обернувшись.