Санжировка

«Чертова развалюха! Чертов Эрвин Смит!», — клял я на чем свет стоит и тебя, и старый потрепанный байк Майка. Не знаю, сколько я брел вдоль пустынной дороги, волоча неподъемную ношу. Хоть бы одна машина! Редкие фуры пролетали мимо меня, сигналя и слепя фарами, никто даже скорости не сбавлял. Уроды. Небо светлело, а я продрог до костей, в голове не было ни единой идеи, как выпутаться из того дерьма, в которое я влип по собственной милости. Я знал, что не успею застать цирк, опоздаю на выступление, и Кенни, мать его Аккерман, спустит с меня шкуру. Я не боялся побоев, но сама мысль о том, что труппа опять будет смотреть на меня с этой смесью жалости и сочувствия, вызывала во мне омерзение. Но хуже всего было то, что ты теперь был частью всего этого. Я сглотнул, предвкушая грядущее унижение, и зашагал быстрее. За спиной зашуршали шины — еще одна фура, я был в этом уверен, но внезапно синий пикап подрезал меня, и, подняв глаза, я увидел тебя: — Ты..? Вот дерьмо! — вырвалось у меня. Начинало казаться, что ты какое-то вездесущее чудище, которое вырвалось из моих снов и теперь преследовало на каждом шагу. Злиться, спорить — все было бесполезно, поэтому я молча вскарабкался на переднее сидение, принял из рук термос с горячим чаем и угрюмо уставился на дорогу. Хоть ты и успокоил меня тем, что Петра прикрыла мой зад перед Кенни, я все равно предчувствовал нагоняй. Не скрою, я был тронут преданностью малышки-Рал и ее суровых атлетов, они действительно сделали все, чтобы я не огреб от Кенни по полной программе, и все же он не удержался от того, чтобы публично унизить меня перед всей труппой. Старый козел. Я никогда не волновался перед выступлениями, чувствуя себя на манеже так же уверенно, как и в жизни. Впервые за долгие годы я пренебрег репетицией перед премьерой, но беспокоило меня не это. Своей нелепой выходкой я отобрал право на репетицию не только у себя, и теперь меня грызло чувство вины. Я переживал за выступление своих подопечных, «отряд Леви», как их шутливо называли за глаза. Переживал за тебя и за то, каким будет завтрашний день, когда отгремит премьера. Ребята справились. Оруо едва не залажал, но в целом я был доволен их выступлением. Я не мог не подбодрить Петру, что переживала больше прочих, а ее парням выволочку я решил устроить на завтрашней тренировке: пускай сегодня наслаждаются триумфом. Ты тоже смотрел, стоял совсем близко, вцепившись в красный бархат, невероятных усилий стоило мне игнорировать твое присутствие и делать вид, что я тебя не замечаю. Так было лучше. Для нас всех. Короткий разогрев. Растяжка. Мой номер. Все лишь работа. Десять минут под куполом — не значащие для меня ничего. Но я знал, что ты наблюдаешь, теперь откуда-то из-за кулис, и все наполнялось новым смыслом. После нашего разговора в машине, когда ты сказал, что своим выступлением я словно бросил тебе вызов, меня подгонял невиданный азарт. Я бы соврал, если бы сказал, что не думал о тебе, когда ставил этот номер. Ты говорил, что я умею летать, и я был готов поспорить со всеми законами физики и гравитации, лишь бы впечатлить тебя вновь. Мои отстрелялись. Я тоже. Можно было расслабиться, и я прогуливался вдоль трейлеров, наслаждаясь одиночеством. Мне нравилось это чувство, когда там, на манеже, что-то происходило, и все были так этим увлечены, а ты просто… словно не принадлежал этому миру. В детстве, в такие моменты, я воображал, что я обычный ребенок, который просто потерялся, и вот сейчас навстречу вылетят встревоженные родители, найдут меня и уведут домой. Я слышал, как Кенни объявил антракт, задворки цирка снова ожили, народ метался туда-сюда, прикрикивая друг на друга. Ты пасся у трейлера Захариусов, такой потерянный и взволнованный, что мне даже стало немного смешно. — Эй, — свистнул я. — Они там вечность будут марафетиться, можешь переодеться у меня. Ты благодарно улыбнулся и поймал брошенный ключ. Зачем я это сделал? Сам не знаю, наверное, мучило чувство вины, я и так едва не подставил всех своим утренним приключением. Тебя не было подозрительно долго, а я чувствовал разрастающееся негодование: чужак на моей территории — это раздражало. Без стука дернул ручку: — Ты там дрочишь, что ли? Мне стоило неимоверных усилий не заржать, когда я увидел твоё лицо, все в чёрных потеках и кляксах, дураку было понятно — палетку ты держал в руках впервые и понятия не имел, как накладывать грим. — Тц-с… ты так до утра будешь возиться. Давай лучше я. Я выхватил у тебя из рук спонж, пока ты окончательно не превратил своё лицо в Хиросиму. Щедро натер полотенце вазелином и принялся смывать твоё творчество. Я словно отключился: смотрел в твоё лицо и видел чистый холст. База. Белила. Хайлайтер. Я вёл линию скулы и не мог не дивиться тому, какая свежая у тебя кожа. Сколько там тебе лет, сказал Кенни? Двадцать пять? Двадцать семь? Надо будет заглянуть в твои документы. Твоё лицо послушно следовало за моей рукой, и я гораздо чаще, чем было нужно, заставлял тебя закрыть глаза, потому что то, как ты на меня смотрел, было невыносимо: синие омуты словно дыры прожигали на коже. Я закончил и сделал пару шагов назад, результат меня удовлетворил: ты не был похож на самого себя, но стал ещё больше подобным демону из моих снов. Несколько секунд ты разглядывал себя в зеркало, а потом подорвался, раскинул свои лапищи и попытался поймать меня, я чудом увернулся: — Полегче, ковбой. А теперь выметайся из моего трейлера — у тебя двадцать минут до выхода. Оставшись один, я уставился на твои шмотки, небрежной кучей брошенные в углу. Ты был так уверен, что вернешься сюда снова? Ну уж нет. Услуга за услугу. Я обнулил наш счет. Схватил твои вещи, но вместо того, чтобы засунуть их в мешок и отнести Майку, как и планировал, зарылся носом в твою рубашку, силясь уловить твой запах. У меня было чувство, что я делаю что-то запретное, постыдное, и странное ощущение просыпалось внизу живота, жаркими волнами прокатываясь по телу. Снаружи раздался грохот фанфар, оповещающий о начале второго акта, и я дернулся, словно вор, пойманный на месте преступления, быстро скомкал твои тряпки, засунул в мешок. Заглянул в киоск старухи Захариусов, вручил ей, ничего не понимающей, куль в руки, бросив на ходу: — Магу отдайте. Я слышал музыку, знал, что вот-вот закончится выступление Нанабы и будет твой выход. Мне отчаянно, до дрожи хотелось увидеть твой номер еще раз. За кулисами, как всегда, была суматоха, на меня не обратили бы внимания, но я все равно боялся, что мой к тебе интерес станет слишком очевидным. Осторожно я прошмыгнул мимо Ханнеса, который уже где-то прибухнул, и, даже будь я безбилетником, не повел бы и ухом. Я стоял глубоко в тени, издали наблюдая за твоим выступлением. Это было так же красиво и завораживающе, как и в первый раз. Тоскливая мелодия рвала душу в клочья, и я впервые подумал о том, что за маской весельчака и балагура, красавчика, который, как чертов пенни, нравился абсолютно всем, могла скрываться такая же одинокая, потерянная душа, как и моя. Я ничего о тебе не знал, но чувствовал, что стоит подпустить тебя ближе, и вся моя жизнь, все, что я знаю, обернется радужной пылью в твоих руках и развеется по ветру. Я вышел из шапито под звуки твоего успеха, публика сбила ладони, выражая свое восхищение. По дороге к трейлеру меня чуть не сбил Пиксис, который перетаскивал на поляну ящики с бухлом. — Не поможешь? — Отъебись, — рыкнул ему в ответ. Я ненавидел попойки в дни премьеры, весь этот гомон, шум и иллюзию, будто этим людям не наплевать друг на друга. Легкое чувство вины кольнуло в груди, я знал, что Петра и ее ребята ждут от меня поддержки и похвалы, в такой вот неформальной обстановке, но я был слишком подавлен своим открытием и больше всего на свете мне хотелось побыть одному. Поговорю с ними завтра. Сказать по правде, я не читал — просто пялился в книгу, прислушиваясь к разговорам снаружи, когда в дверь раздался деликатный стук, но еще до того, как она распахнулась, я знал, кого увижу на пороге. — Чего тебе? — Пойдем к нам, там весело. Ты не был похож на идиота, так отчего же до тебя до сих пор не дошло, что у меня нет никаких отношений с этими людьми и мне не доставляют радости все эти фальшивые братания. — Я не люблю попойки и толпу, — ответил я, потянув на себя дверь, показывая, что разговор окончен, но ты не сдавался. Упрямый баран. — Подожди! Я просто хотел сказать спасибо, и я рад, что ты не сбежал. В этот раз. Черт, эти слова выбили почву из-под ног и мне захотелось спрятаться, просто свалить на другой конец света. Ты обо всем догадался. Единственным, что я смог выдавить, было: — Уходи. — Да постой же ты! Неужели тебе не одиноко, когда там все веселятся? Я уверен, ребята будут очень рады, если ты к ним присоединишься хотя бы ненадолго. А я был уверен, что всем насрать. Всем, кроме тебя. — Ты их не знаешь. Ты меня не знаешь. Какого черта я вообще тебе что-то объясняю? Я шагнул назад, возвращаясь к своей кровати, и ты прошмыгнул следом. Это была полная капитуляция. — Читаешь? — скользнул взглядом по брошенной на тумбочке книге, которую я спер в библиотеке Сиэтла полгода назад. — Читал, пока ко мне без приглашения не завалился один белобрысый хам, — не удержался от того, чтобы съязвить. — Прости. Я что, так сильно тебе не нравлюсь? — ты спросил это как-то грустно, и я почувствовал дикую усталость. Спорить с тобой было все равно, что сражаться с ветряными мельницами. Я отвернулся от тебя, вперившись взглядом в нашу афишу, где я, Фарлан и Изабель рассекали под куполом: — Не нравишься. Мне никто не нравится. Просто я сам по себе. Не нужно пытаться быть со мной милым или подружиться. Ты тут и недели не прожил. Скоро сам все поймешь и станешь, как остальные. Так что… просто держись от меня подальше. У тебя есть Захариусы, твоя подружка, да и девчонки тебе скоро проходу не дадут, я видел, как на тебя смотрела Энни… Мне не нужны твои подачки. Не надо пытаться быть хорошим для всех, ок? Вот черт! Не удержался, меня понесло, и я сказанул лишнего. Я злился на тебя, злился на твое дружелюбие, мягкую навязчивость и никак не понимал, почему бы тебе просто не оставить меня в покое? — Прости, — прозвучало за спиной печально и почти обреченно. — Уходи, просто уходи, и все, — тихо сказал я, по-прежнему не глядя на тебя. Но когда за спиной захлопнулась дверь, я почувствовал, как в груди буквально взорвалась граната, осколками раздирая внутренности. Это все. Я подвёл черту, ясно дав понять, что не заинтересован в твоем расположении. Крошечная искра надежды изменить свою жизнь, выбраться из кокона страха и недоверия к миру погасла, так и не сумев превратиться в костер. До слуха по-прежнему долетали отголоски пирушки, и я представлял, как ты возвращаешься туда, в самый эпицентр веселья, окончательно выбросив из головы нелюдимого, угрюмого пацана, который даже не в состоянии ответить на простое предложение о дружбе. Вовсе не так представлял я наш разговор. И сейчас, уставившись на плакат с именами Фарлана и Изабель, я впервые понял — дело было не в тебе, а во мне. Просто за многие годы ты стал первым, единственным, кто так настойчиво желал залезть мне под кожу. Петра и ее молдавская труппа стремились завоевать мое расположение, но беспрекословно принимали границы, которые я им обозначил. Ты же упрямо пытался пробить стену, которую я нагородил вокруг своей жизни. До меня наконец дошло — окажись на твоём месте любой другой, я вёл бы себя точно так же. Я просто не доверял этому ненадежному миру. Фарлан и Изабель ушли, а я остался, и осталась боль, и горечь, и пустота, и больше всего на свете я боялся приумножить их. Ты не был особенным — каждый год к труппе присоединялись новые артисты. Это я сделал тебя особенным — мои сны, мой болезненный интерес, мои страхи. Отбрось это — не останется ни черта. Мне так и не удалось выспаться — труппа кутила до утра. И то ночное откровение принесло мне странный покой — я знал, что больше не буду бегать от тебя, не стану выделять среди прочих. И мне не терпелось увидеть тебя, чтобы проверить свою выдержку. Но твой синий Форд исчез со стоянки, ни тебя, ни твоей подруги не было ни на завтраке, ни днем. Ты приехал перед самым выступлением, перебросился парой фраз с Майком, отработал свой номер и снова исчез. Так повторялось каждый день, что мы стояли в Нью-Йорке, ты появлялся незадолго до начала представления, уже одетый и загримированный, сидел в самом углу кулис, непривычно мрачный и молчаливый, отрабатывал свой номер и уезжал. Иногда ты был один, иногда вместе с Ханджи. Но со дня нашего с тобой разговора ты больше не задерживался дольше необходимого, лишь в день, когда мы давали заключительное выступление в Нью-Йорке, твой фордик остался на стоянке на всю ночь, и я смог разглядеть ноги, заброшенные на переднюю панель. Помню, как отметил про себя, что наверное жутко неудобно такому бугаю, как ты, ночевать в пикапе. Ты остался, чтобы наутро помочь разобрать шапито, и работал наравне с остальными: перетаскивая балки, утрамбовывая реквизит по кофрам. Прирожденный организатор, ты бойко раздавал указания, и что самое удивительное — тебя слушались все. Не помню, когда мы так быстро собирались, обычно в Бостон уезжали уже затемно, но в этот раз мы припарковали трейлеры ещё до того, как Чарльз успел сожрать солнце. Но и в Бостоне ничего не изменилось, ты так же приезжал перед началом представления, а после выступления исчезал в ночи. Однако этот город преподнес мне сюрприз, которого я никак не ожидал. Твоя болтливая подруга появилась на стоянке рано утром впервые без тебя и, заговорщицки подмигнув, ухватила меня за локоть: — Привет, коротышка, у меня к тебе дело. — Лапы убери, четырехглазая, — не остался в долгу я, вырываясь из ее цепких ручонок. Хотя, признаюсь, я был заинтригован, потому что со дня знакомства эта странная женщина не проявляла интереса ни к кому, кроме тебя и Нанабы, а чаще всего ее можно было увидеть с блокнотом и изгрызенным карандашом, погруженную в свои записи. — Да не ершись ты, я хочу кое-что показать. Пойдем. Не знаю, чего вдруг, но меня разбирало любопытство: чего такого могла приготовить для меня эта Ханджи Зое? Что вообще могло быть у нас общего? Одного взгляда на неё было достаточно, чтобы понять: единственное место в цирке для нее — зрительская скамья. Она встала на обочине и залихватски свистнула таксисту. Дьявол, эта баба не переставала меня удивлять. Буквально впихнув меня на заднее сиденье, приказала водителю: — Ньютон. Коммонуэлс авеню. Мы вышли в каком-то зажиточном американском райончике, с красивыми домами и аккуратно подстриженными лужайками, на каждой из которых виднелась табличка «частная территория». Этот мир был для меня настолько чужим и неведомым, что одно только пребывание тут заставляло чувствовать себя преступником. — Идём, — скомандовала Ханджи, потянув меня вглубь чужого участка. — Что ты творишь? А если у нас будут неприятности? — я воровато огляделся, пытаясь вырваться. — Все под контролем. Доверься мне. Я осторожно приблизился к Ханджи и за живой изгородью смог разглядеть милый садик, в котором резвилась пара подростков. Там, между деревьев, на высоте не больше полуметра была натянута какая-то широкая лента, и два лохматых придурка пытались балансировать на ней, покачиваясь и размахивая руками, как идиоты. Заметив нас, один обернулся и прокричал: — Мисс Зи! Офигенная штука, спасибо за подгон. Правда, я вчера чуть яйца себе не отбил. Я стоял, все еще не понимая, что я тут делаю. Эта чокнутая решила устроить мне смотр талантов? — Привет, ребята, — весело отозвалась Ханджи, протискиваясь между кустов. — Я привела друга, думаю, ему будет интересно. Мальчишки, видимо, всерьез решили, что я действительно приперся полюбоваться на их дурачества: один из них вскочил на ленту, пытаясь удержать равновесие, сделал пару шагов и кулем повалился на землю, радостно хохоча. — Что мы тут делаем? — не выдержал я. — Я хочу, чтобы ты попробовал, — Ханджи подвела меня ближе. — Это не железные тросы, не веревки, здесь другой материал, другая система. Я осторожно провел рукой вдоль широкой стропы — по ощущениям было похоже на нейлон. Меня поразило, что, в отличие от троса, она не была натянута в струну. — Тут провис, надо натянуть сильнее. — Нет, — покачала головой Ханджи. — В этом и есть смысл, амплитуда дает тебе простор для маневра, попробуй. Признаться, меня разбирало любопытство. В конце концов — что я теряю? Меньше секунды ушло на раздумья, и вот я уже стою в начале стропы, где она только крепится к дереву. Широченная, размером в ногу: все равно что стоять на доске — удобно. Но стоило мне двинуться, как я почувствовал, что непослушная тварь плывет из-под ног, стремится меня сбросить, словно необъезженный жеребец. Внутри проснулась веселая злость и щекочущий нутро азарт: «Ну уж нет, посмотрим, кто тут хозяин!». Два-три прохода — и я уловил ритм, приноровился к непривычной технике. Стропа прогибалась под моим весом, но амплитуду движения задавал я, перемещая центр тяжести. Я попытался встать на руки, но не удержался и плюхнулся грудью прямо на стропу, первой мыслью было, что вот сейчас я точно встречу жопой землю, но меня мягко отпружинило, и я вновь поймал баланс. Я отклонился назад и упал спиной — в этот раз специально. Мне нравилось это ощущение — это действительно не было похожим ни на трос, ни на канат. Не знаю, сколько времени я так развлекался, осваивая все новые и новые свойства этой штуковины, но когда я спрыгнул на землю, один из пацанов тихо присвистнул: — Фигасе у вас друг, мисс Зи! — и, уже обращаясь ко мне, осторожно спросил: — Ты спортсмен, да? — Типа того, — буркнул я, возвращаясь к Ханджи, но та лишь лукаво улыбалась. — Я знала, что тебе понравится, идем, — легонько подтолкнула она в плечо и, повернувшись к мальчишкам, махнула рукой. — Еще увидимся, мальки! Через пару кварталов мы остановились у приземистого дома с облупившейся краской, у которого был припаркован твой голубой пикап. Едва я увидел его, как сердце предательски ёкнуло. Да черт бы тебя побрал! На что я рассчитывал, когда соглашался встретиться с твоей подругой? Но я твердо пообещал себе, что больше не стану пасовать перед собственными страхами, в конце концов, мы все прояснили еще полторы недели назад, и потому покорно следовал за Ханджи. — У меня для тебя подарок, только Эрвину не говори, пусть это будет нашим маленьким секретом, — Ханджи скрылась в гараже, но уже через минуту протянула мне небольшую черную коробку. Поддев крышку, я сумел разглядеть нейлоновую стропу и механизм регулировки натяжения. — Спасибо, — опешил я. — Не говори ему ничего, пусть думает, что я только его фанатка, — Ханджи заговорщицки подмигнула. — Останешься на завтрак? Готовить ни я, ни Эрвин не умеем, так что, скорее всего, это будут хлопья. Я отрицательно помотал головой. На самом деле, единственное, чего мне хотелось, — поскорее опробовать эту штуку, в голове уже рождались тысячи идей нового номера, и я не мог удержаться. — Ну, как знаешь, — пожала она плечами. — Вызвать тебе такси? — Хочу прогуляться. Я не особо знал город, но был уверен — до центра как-нибудь доберусь. Этот знак внимания от Ханджи меня немного смутил, но тем не менее я был благодарен. Едва вернувшись на стоянку, я понял: если я хочу оставить свои тренировки в тайне, мне придется потерпеть, потому что тут единственным местом, где я мог тренироваться, был манеж у всех на виду. Мы заканчивали с Бостоном, последнее выступление, и все разошлись спать пораньше — завтра предстояли сборы и дорога до Портленда. Уже глубокой ночью я вышел по нужде и услышал тихие голоса, поодаль от стоянки горел небольшой костерок: ты, Майк, Нанаба и Ханджи болтали о чём-то, пустив по кругу бутылку вина. — Леви? — вскинулась Ханджи. — Не спится? Присоединяйся к нам. — Я поссать вышел. — А, — как-то разочаровано отозвалась она. — Тогда пока, может, ещё увидимся. — Пока, — буркнул я, направляясь к своему трейлеру. Тогда я не понял, то была прощальная вечеринка для Зое, она оставалась в Бостоне, а мы двигались дальше. Не будь я таким идиотом, я мог попрощаться с ней по-нормальному. Странно, но после нашей короткой поездки в Ньютон эта девица больше не раздражала меня, напротив, я даже чувствовал к ней какое-то расположение. Утро было мрачным и пасмурным, невыспавшийся Кенни бегал по стоянке и орал на всех. Несмотря на успех новой программы, все были сильно измотаны этими тремя неделями в больших городах, когда мы давали по два представления на день. Все жаждали перерыва, и мой угрюмый дядька пообещал, что устроит нам выходной в Портленде. Третий город подряд, и ты все так же появлялся только на выступлениях, лишь по необходимости участвуя в цирковой жизни. За день до обещанного выходного я относил обед в трейлер Кенни и, уже стоя у самой двери, услышал ваш разговор. — Так не пойдет, парень. Дальше мы двинем на север, там такая глушь, что до ближайшего мотеля тебе придется кататься миль по тридцать. И вообще — если ты с труппой, то ты с труппой. Купи себе хотя бы палатку, но рано или поздно тебе придется обзавестись трейлером. — Я что-нибудь придумаю. — Серьезно, следующим приличным городом будет только Монреаль. Небольшие канадские гастроли. У тебя же нет проблем с документами? — Нет. — Вот и чудненько. Обычно я так не делаю и для всех один расчетный день, но вот твой гонорар за эти три недели, — я слышал, как завозился дядя, — публика тебя любит, и в целом я доволен. Только, Бога ради, заканчивай этот фарс с мотелями. Я замер у двери с подносом и, когда она открылась, встретился взглядом с тобой: — Привет, — бросил через плечо и поспешил удалиться. Ты больше не пытался идти со мной на контакт, искать моего общества. Разве не этого я добивался? Но отчего-то все равно было не по себе. После вечернего выступления Кенни объявил два дня простоя, и народ расползался кто куда. Для меня это был шанс уединиться со своим новым оборудованием, освоить подарок Ханджи, и едва взошло солнце, я отправился на Эвергрин, подальше от чужих глаз. Стропа поддавалась мне — я ловил ее ритм, чувствовал упругость и уже к концу дня мог подпрыгивать и делать перевороты. Мимолетный успех вдохновил меня, и на стоянку я возвращался в приподнятом настроении. Краем глаза отметил голубой фордик на парковке, но сам ты мне на глаза так и не попался. Я любил такие тихие дни, когда половина труппы сваливала в город, и можно было насладиться отдыхом: выпить крепкого чая, почитать книгу… Тело приятно ныло и тянуло после физических нагрузок, обычно после таких изнуряющих тренировок я спал, как убитый, но в тот вечер сон не шел. Какое-то тревожное чувство грядущей беды камнем давило на грудь, и я никак не мог понять, в чем дело. Лишь к утру мне удалось забыться в полудреме: мне снова снился зеркальный коридор, но в этот раз я был в нем один, посреди полумрака и оглушающей тишины. На следующий день я стоял на кухне, запасаясь бутербродами и разводя в термосе крепкий чай, чтобы вновь свалить отсюда подальше, как меня поймал Майк: — Эрвина не видел? — Нет. — Странно, с позапрошлого вечера не пересекался с ним, и машина на стоянке стоит. — Небось шарахается по кабакам, да развлекается со шлюхами, — нарочито небрежно ответил я. — А тачку бросил, чтоб не садиться бухим за руль. — На него непохоже, — задумчиво произнес Майк. — Ладно, увидишь его, скажи, чтоб к нам заглянул, ок? Мы же снимаемся уже с утра. Я только кивнул, хотя на душе у меня заскребли кошки. Тренировка шла куда хуже, чем вчера, я все время срывался, терял равновесие и падал. Даже простые трюки давались с трудом. Едва ли не впервые мне хотелось быстрее вернуться на стоянку, убедиться, что ты там и с тобой все в порядке. Портленд никогда не славился репутацией спокойного города, но и ты не был похож на парня, который специально ищет неприятностей, и все же… Стоило мне подумать о том, что опасения мои не напрасны, как я чувствовал, что в груди начинают копошиться холодные змеи. То был типичный вечер перед отъездом, цирковые суетились, точно муравьи: упаковывали реквизит, собирали технику — всем хотелось собраться заранее, чтобы с утра оставалось лишь вдавить в пол педаль газа и умчать к новому городу. Я дал крюк через парковку; пикап-развалюха так и стоял на своем месте, а тебя по-прежнему не было нигде. Стараясь не думать о том, что случится, если завтра цирк стартанет, а ты так и не появишься, я вернулся к себе. В конце концов, ты взрослый парень и карта по маршруту у тебя есть — нагонишь к завтрашнему вечеру и снова будешь очаровывать своей магией зрителей. Да мало ли что могло произойти? Вдруг у тебя тут подружка? Я слышал, что ты и до «Парадайза» немало колесил по стране. Сон опять не шел, на часах было четыре утра, когда я, устав сражаться с бессонницей, выполз на ступеньки своего трейлера с кружкой горячего чая. Подмораживало, трава была покрыта инеем, точно серебрянкой, цирк спал, и сонная тишина окутывала наш город кочевников. Из моих мыслей меня выдернул какой-то шум, я повернул голову и увидел темную фигуру: пьяно пошатываясь, она ползла вдоль стоянки. «Вот блять! Этого ещё не хватало», — выругался я, припоминая, как в Алабаме в один из грузовиков с реквизитом пробрался бездомный пьянчуга. Этот козел проехал с нами миль двести, а запах помойки мы выветривали из костюмов еще недели три. Я поднялся на ноги, полный решимости выпроводить незваного гостя, но, подойдя ближе, замер как вкопанный. Это был ты, и ты не был пьян, просто кто-то тебя чертовски отделал: под глазом уже наливался синяк, разбитые губы распухли, а волосы слиплись от крови. Ты стоял, покачиваясь, прижимая руку к правому боку. — Твою мать, Эрвин, что случилось? — Связался не с теми людьми, слушай, помоги мне с машиной, а? Там под правым крылом ключи… — Ты в своём уме? — не выдержал я, подставляя плечо, чтобы ты мог опереться. — Нет уж, давай сначала в мой трейлер, приведем тебя в порядок. Ты был в каком-то полубессознательном состоянии: взгляд постоянно куда-то уплывал. Я осмотрел тебя, помог раздеться: кажется, все кости были целы, а вот в бубен тебе настучали знатно. Нагрел воды, обтер тебя губкой, метнулся к пикапу, чтобы найти для тебя новую одежду. Ты был податливым и послушным, беспрекословно делал, что я велел. В тот момент я даже не включал голову, просто делал все необходимое, очухался я только, когда уложил тебя на кровать Фарлана и Изабель, на которой никто не спал с тех пор как… я тряхнул головой, чтобы отогнать воспоминания. И вот, когда ты уже лежал в постели, то проваливаясь в забытье, то вновь возвращаясь ко мне, я позволил себе выдохнуть. Подошел ближе, проверяя лоб: ты горел, как печка. Вот только лихорадки не хватало. — Послушай, только не говори никому, — прошептал ты спекшимися губами. Я лишь кивнул, а потом ты прихватил меня за руку и потянул на себя, я не удержал равновесие и повалился рядом, а в следующее мгновение огромные руки уже оплетали меня, тащили в объятия, точно в омут. Дернулся, пытаясь вывернуться, но ты прижимал меня к себе, как ребёнок — любимого плюшевого мишку. Я осторожно повернулся и вдруг понял, что ты спишь. Ты дышал глубоко и ровно, а на разбитых губах играла какая-то почти мальчишеская полуулыбка, и внезапно меня накрыло такой удушающей волной нежности, которой не знал прежде, и я понял — сегодня ночью я точно не смогу от тебя сбежать.