Санжировка

Я стоял, запрокинув голову в весеннее небо, огромная луна то пряталась в темные облака, то появлялась вновь. Твое последнее «уходи» горько звенело в сердце. Меньше всего мне хотелось возвращаться к остальным, портить всем праздник своей угрюмой рожей. Я завел машину и выехал с парковки. Хотелось проветрить мозги. Сам не заметил, как оказался на Брайтон Бич: Нью-Йорк я знал неплохо, а к этому странному русскому райончику всегда питал какую-то особую слабость. Здесь даже не говорили на английском, а вывески пестрили незнакомыми буквами. Я вышел из машины, прогуливаясь вдоль океана; ночной бриз бодрил и приводил в чувства, а я все пытался разобраться в себе, понять, отчего я так цеплялся за тебя все это время. Наверное, в тот день я впервые признался себе, что затеял всю эту авантюру с цирком вовсе не в память об отце — главной причиной был ты. Окончательную черту подвела Ханджи. Я вернулся под утро, чтобы забрать ее и отвезти в гостиницу. Захмелевшая и раскрасневшаяся, она все донимала меня расспросами — где я пропадал. Я соврал что-то про дела в городе, а она сделала вид, что поверила, но все же не сдержала любопытства: — Мне все интересно, что между тобой и этим коротышкой? Вы были знакомы в детстве? — Отнюдь, он оказался в цирке Рейсса, когда мы с отцом уже отчалили вместе с Родом. С чего ты вообще это взяла? — Просто вы так друг на друга смотрите каждый раз, меня аж мураши продирают. — Я восхищаюсь его талантом. — Угу, а он твоим, — пьяно пробормотала Ханджи, откидываясь на сиденье. С того вечера я пообещал себе, что больше не посмею нарушить твой покой. Я больше не искал твоего общества, старался появляться в цирке как можно реже, приезжая лишь к своему выступлению. Я даже научился наносить грим, не сразу, разумеется, но после нескольких десятков попыток у меня стало получаться все лучше и лучше. Ханджи проявила небывалую чуткость, стараясь занять меня: таскала в Метрополитан и ночные джаз-бары, просила развлекать карточными фокусами. И все же глубокое чувство внутренней неудовлетворенности подтачивало меня — вовсе не так представлял я своё возвращение в цирк. Я словно застрял между мирами: одна жизнь закончилась, а новая еще не началась. Но была ещё одна проблема, куда серьезней моих переживаний: деньги таяли на глазах. Я не играл с тех пор, как уехал из Вегаса, реквизит, костюмы влетели мне в копеечку, а недешевые отели Нью-Йорка продолжили потрошить бюджет. Я дал себе обещание не притрагиваться к чеку Магата, оставив его в качестве стартового капитала для собственного шоу. Чтобы избежать соблазна спустить все до копейки, я положил его в банковскую ячейку, отрезая себе все пути к отступлению. Когда мы добрались до Бостона, Ханджи предложила остановиться у неё, и я был счастлив воспользоваться этим предложением. В новой реальности мне приходилось считать каждый пенни, отказывая себе в элементарном, и я вновь задумался об игре. В один из вечеров мы как обычно сидели на махонькой кухне, обсуждая какую-то ерунду, и Ханджи была рассеянна больше обычного, отвечала невпопад и избегала моего взгляда. — Что-то случилось? — не выдержал я. — Послушай, я… я не смогу дальше ехать с тобой, — она нервно теребила край салфетки. — Это было отличное приключение. Я горжусь тобой, но это только твой путь. Не мой. — Все в порядке, — я не выдержал, подошёл ближе и приобнял за плечи. — Ты и так сделала куда больше, чем я мог рассчитывать. Ханджи подняла на меня глаза: — Ты правда не злишься? — Абсолютно, — уверил я, ощущая внутри холодную пустоту. — Я не могу оставить свои исследования, мне обещали, что восстановят в университете, да и моя помощь больше тебе не нужна. — Не оправдывайся. Это и правда только моя дорога. Но я ведь могу на тебя рассчитывать, когда решу поставить собственное шоу? — Разумеется! — облегченно улыбнулась Ханджи. — Я верю, у тебя все получится, у таких всегда все получается. — Ну, тогда мы просто обязаны устроить тебе теплые проводы. Захариусы никогда не простят меня, если я отпущу тебя просто так. — Они волшебные, я просто влюблена в них, особенно в Нанабу. Я даже думаю поработать над составом горючей смеси для ее выступлений. Буря миновала, Ханджи вновь стала собой: рассказывала какие-то непонятные штуки про химические реакции, самовозгорающийся порошок и древние пороховые формулы. Я знал, что она права, знал, что рано или поздно нам придется расстаться, а мне — двигаться дальше, но уже одному. И все же какое-то гнетущее чувство тяжким грузом давило на сердце. Я привык к ней, к ее болтовне, неуемной энергии и странному чувству юмора. Проводы тоже вышли печальными: как только закончилось шоу, мы отделились от всех, сидели своей маленькой уютной компанией, пили вино и болтали о какой-то ерунде. Помню, что уже ночью, когда цирк почти уснул, ты внезапно появился перед нами, и Ханджи с каким-то особенным энтузиазмом позвала тебя к нам. Так странно, до того момента я думал, что вы друг другу не нравитесь, но на секунду ваши взгляды пересеклись, и я почувствовал, словно у вас на двоих есть какая-то тайна. Но ты только буркнул что-то невразумительное и снова исчез в темноте. Лишь оказавшись в Портленде, я осознал, что оборвалась последняя ниточка, которая связывала меня с прошлой жизнью. Я действительно остался один на один со своим выбором. И впервые за все это время меня одолевали сомнения — верно ли я поступаю? Когда я пускался в эту авантюру, я совершенно не задумывался о последствиях, у меня не было ни четкого плана, ни конкретных идей. Течение несло меня, все складывалось само по себе, и теперь, столкнувшись с настоящими трудностями, я был буквально в двух шагах от того, чтобы бросить все. Я входил в этот мир с какими-то ожиданиями, мне казалось, что стоит мне поставить номер, устроиться в Парадайз, и детство вернется, вернется ощущение братского плеча, семьи, но эйфория прошла, и теперь я просто был одним из кочующих артистов-гастролеров. Разговор с Кенни вышел ужасным. Он озвучил все то, что бередило мне душу последние дни. Мне действительно нужен был трейлер, но даже продав свою колымагу я не выручил бы и половины тех денег, что были нужны на порядочную гримерку на колесах. Майк убеждал меня попроситься к кому-нибудь из цирковых, но гордыня и принципы заставляли меня отказаться от всех возможных вариантов еще в первые дни. Единственной победой в разговоре с Аккерманом был конверт с моим трехнедельным гонораром — пять сотен, негусто, но, признаться, я и вовсе забыл, что мне положена зарплата. Впереди нас ждали два дня простоя, короткая передышка, прежде чем отправиться на север, в крошечные скучные городишки, где нет буквально ничего. Это был мой последний шанс поправить свое финансовое положение, и я решил, что настало время для игры. Прежде я старался избегать подобных авантюр и никогда не садился за стол в первый же день в новом месте. Я тщательно изучал ночную жизнь города, подпольные клубы, компании, что собирались на вечерний покер. А с тех пор, как я связался с Закклаем, я и вовсе редко садился за игорные столы где-то кроме казино. Но сейчас на все это не было времени. У меня в запасе были лишь сутки, и единственное, чего я хотел, — поправить свое материальное положение так, чтобы мне хватило на хибару на колесах и остался запас до следующего конверта от Кенни. Все утро я протолкался на пристани, но что мог поиметь я тут? Пару грошей, что завалялись в карманах залетных матросов? Нет. Мне нужна была рыба покрупнее. За двадцать баксов и одну из своих самых очаровательных улыбок я получил адрес игорного клуба папаши Джо от одной из старых портовых шлюх. Место ближе к центру, с претензией на лоск — вульгарно-пошлое, стены, обитые алой парчой, золото, мебель с намеком на винтаж — словом, все то, что так любят криминальные барыги, что прыгнули из грязи в князи за считанные дни. Я пришел туда чужаком и знал, что мне будет непросто. Но имя старой кокотки, что двадцать лет назад была самой желанной и дорогой проституткой Портленда, открыло передо мной эти двери. Джаз, танцующие глупышки, пара бокалов, пара знакомств — и вот я уже сидел за столом, затянутым зеленым сукном, таким привычным, таким родным, и чувствовал, как пальцы покалывают знакомые электрические импульсы. Игра. Покер. Моя жизнь и я настоящий. Напротив — разжиревшие раньше времени криминальные боссы, что контролируют торговлю в этом портовом городке, тяжелый запах сигар и сивушного виски. Я был холоден и спокоен. Покер — вовсе не азартная игра, как думают дураки. Но в тот вечер дураком оказался именно я. Ведь знал, что стоило остановиться задолго до того, как выпотрошу этих толстосумов, уйти спокойно — со своей тыщенкой в кармане, которой бы хватило на трейлер и еще пару-тройку недель сносной цирковой жизни. Но каждый новый выигрыш словно приближал меня к себе прежнему — хозяину собственной жизни, и я не мог остановиться. Один за другим мои оппоненты сливались: кто-то — оставшись ни с чем, кто-то — сумев взять себя в руки. Когда нас осталось лишь трое, отголоски здравого смысла воззвали ко мне, я пасанул, сдав четверть выигрыша, и вышел из игры. Тем не менее в тот вечер я заработал около четырех тысяч долларов — полугодовое жалованье простого американского работяги. Я был горд и доволен собой, но все же… Интуиция подсказывала мне — я налажал, крепко налажал. Я убеждал себя, что моя тревога — лишь адреналин, привычная побочка после диких ставок, но чуял нутром — вечер не закончится так просто. Я перешел дорогу не тем людям, обыграл тех, кого нельзя было обыгрывать. И потому, когда в подворотне у клуба мне встретились пять отморозков, я уже знал — дела мои плохи. Наученный своей неспокойной юностью, я не стал ждать и ударил первым — мне тут же прилетело в правое ребро. Нет, они не были джентльменами и от души отделали меня толпой, отобрав и вечерний выигрыш, и самоуважение, и последнюю надежду на то, что я смогу взять под контроль свою жизнь. Наверное, я вырубился, не знаю. А после… Каким-то чудом добрел до нашей стоянки. Смутно помню тот вечер. Он остался в моей памяти беспробудной, режущей болью, жестоким разочарованием в себе и теплыми всполохами, в которых был ты: как подставил крепкое плечо, не прогнулся, как прохладные пальцы скользили по телу, ощупывая мои кости, и твое лицо… такое суровое и немного испуганное. Тогда я решил, что ты боишься Кенни или проблем, что я могу навлечь на вас своей выходкой. Не помню даже, как ты уложил меня в постель. Все вокруг кружило вертолетами, а потом я отключился вновь. Я проснулся от тишины, а еще от тепла чужого тела — ты прижимался спиной к моей груди, и я чувствовал, как бьется твое сердце: размеренно и глухо. Я боялся пошевелиться, а время словно замедлилось, в золотистом свете первых рассветных лучей все казалось волшебным и ненастоящим, особенно ты — мерно дремлющий под моей рукой. Чувства, которые захлестнули меня в тот момент, были такими яркими, почти осязаемыми, и тогда я по-настоящему понял: я точно был сыном своего отца. Меня, как и его, околдовала магия одного-единственного человека, и я, как и он, готов был отказаться от всего — от прежней жизни и самого себя. Я просто влюбился — в твою невероятную силу, грацию, угрюмую решительность и в твою боль. Клянусь, я был готов провести вечность в том мгновении — прижимать тебя к себе, слушать твое дыхание и ощущать твой запах: талька, горького чая и цветочного мыла. Когда я проснулся в следующий раз, мы уже были в пути, и каждая чертова кочка отзывалась тупой болью в саднящих ребрах. Признаюсь, что тогда я решил, будто это утро было всего лишь сладким сном, наваждением в отбитых портлендскими отморозками мозгах. Да можно ли было поверить в то, что ты, который шарахался от меня с первого дня нашего знакомства, вдруг окажешься со мной в одной постели? Но главным было то, что я получил ответ — почему я вернулся в цирк на самом деле. Чувствовал я себя просто отвратительно, и дело было не только в том, что я остался без денег, оказался избит и унижен, а еще и в том, что тебе пришлось со мной возиться и решать мои проблемы. Пожалуй, впервые с тех пор, как погиб отец, кто-то действительно позаботился обо мне. Я присел на постели: тебя почти не было видно в водительском кресле из-за низкого роста, но, изогнувшись, я мог наблюдать за твоими руками, лежащими на руле. Вел ты уверенно и жестко, а судя по тому, с какой скоростью пролетали деревья за окном, на спидометре было около восьмидесяти миль в час. Я не стал тебя отвлекать, решил дождаться стоянки и поговорить спокойно о вчерашнем вечере. К моему удивлению — я вырубился снова, очухавшись уже в новом городе. Рядом с кроватью, на табуретке, стоял термос с чаем, а тебя уже и след простыл. От Портленда до Бангора было чуть больше часа езды, но меня насторожило то, что солнце уже почти село — я все никак не мог понять: сколько же я проспал? Из приятных новостей было то, что головная боль меня наконец отпустила, и я впервые мог ясно мыслить. Снаружи слышалась привычная возня: смех детишек, музыка, что-то еще… Значит, цирк уже встал. Меня словно подбросило — мое выступление! Я не мог подвести труппу. Подлетев к зеркалу, я уставился на свое отражение — да уж, видок у меня был такой, что краше в гроб кладут — фингал, ссадина на щеке и разбитые опухшие губы. И тут я наконец заметил записку, прикрепленную прямо на стекло: «Сказал всем, что ты заболел. Сегодня не выступаешь. С Кенни все уладил». Выдохнул и внутренне поблагодарил тебя — одной проблемой было меньше. Думал прогуляться до трейлера Захариусов — уж кого-нибудь из них я бы точно смог застать, но понял, что тогда мне пришлось бы объясняться — и за свой вид, и за сегодняшнее отсутствие, а этого хотелось меньше всего. Впервые я оказался в твоем трейлере без тебя, не считая дня Нью-Йоркской премьеры, когда ты разрешил мне тут переодеться, а после безапелляционно выставил вон. В глаза бросалась твоя педантичная аккуратность — качество, не свойственное цирковым. Обычно артистов всегда окружал творческий беспорядок, но в твоем жилище каждая вещь была на своем месте: сценические костюмы развешаны по линеечке, упакованные в индивидуальные пакеты из химчистки, гримерный стол без единого пятнышка краски, крема или пудры, идеально чистые зеркала и по-солдатски ровно заправленная постель. В этом совершенном порядке моя раскуроченная кровать выглядела островком хаоса и безумия, и я поспешил прибрать ее, чтобы быть готовым к твоему возвращению. Тогда я впервые начал понимать тебя — ты действительно был человеком воли и дисциплины, а я оказался той разрушительной стихией, которая ворвалась в твою жизнь, не спрашивая разрешения. Но мы были только в начале нашего пути. Я сидел на кровати и читал одну из твоих книг — «Алису в Зазеркалье». Мне было забавно, что такой угрюмый и серьезный парень отдает предпочтение детской литературе. Мой отец всегда говорил, что о человеке можно многое сказать по его библиотеке. Твоя состояла из «Волшебника Изумрудного города», «Алисы» и старых ирландских сказок. Помню, как ты шарахнулся от двери, увидев меня на кровати читающим книгу, словно не ожидал этого. — Ты как? — бросил не глядя, смывая с лица грим. — Порядок. Я хотел сказать спасибо… — Давай потом поговорим? Хочу сгонять в душ, пока эти уроды не прикончили всю горячую воду. Ты подхватился и исчез в ночи. В глаза мне так ни разу и не глянул. Я ждал тебя и волновался, словно девка на выданье. Думал, что сейчас ты вернешься и скажешь: «Благотворительная акция окончена — убирайся в свой форд, в гостиницу, лишь бы глаза мои тебя не видели». У меня под ложечкой сосало сильнее, чем перед первым выступлением. Последняя нычка — сто баксов в бардачке, хватило бы на пару ночей, но дальше-то что? Навязываться приживалой к Захариусам? Нестись в Бостон за своим неприкосновенным запасом? Когда дернулась дверная ручка трейлера, я думал, у меня сердце из груди вырвется. Самому смешно было — взрослый здоровый бугай вроде меня, а боится разговора с мелким пацаном. Ты вошел, растирая голову полотенцем, благоухая своим цветочным мылом, и на меня вновь нахлынул сладкий утренний морок, словно это было взаправду. Деловито подошел ко мне, оглядывая с ног до головы: — Ну что, ковбой, нашел на свою жопу приключений? Я виновато потупился — что я мог на это сказать? — Тачка твоя на парковке. Оруо пригнал. Ну вот. Так и знал, что сейчас отправишь меня восвояси. — Кенни, Захариусам и всему цирку я сказал, что тебя срубил грипп. Объясняться с остальными, кто тебя так отделал, будешь сам. Завтра мы опять торчим в дыре вроде этой — даже шатер не ставим, шоу на час, так что спокойно справимся и без тебя. Пару-тройку дней можешь отлежаться. — Отлежаться… здесь? — я не поверил своим ушам. — А у тебя есть иные варианты? — Леви, я… я очень благодарен тебе за все. Ты вовсе не обязан был… все это. Господи, я повел себя как полный кретин. Внезапно ты подошел ко мне, сел на край кровати и наконец-то посмотрел на меня. Не мимо, не в стену, а на меня. — Не мог же я тебя там бросить? — Ты мог сплавить меня Майку — это было бы справедливо. Я уже понял, что ты не любишь нарушать свое одиночество, и мне искренне жаль, что я стал невольной причиной твоего дискомфорта. — Не люблю нарушать своего одиночества… — повторил ты за мной, как-то горько усмехнулся и спросил: — Нам ведь не нужно волноваться? Я имею ввиду… ты ведь не в бегах или что-то вроде этого? — Нет, вовсе нет, — рассмеялся я. — Просто я на мели. Меня подвела жадность. Внезапно мне захотелось рассказать тебе все, даже причину, по которой я на самом деле рванул вслед за цирком, но я понимал, что это будет слишком. Я пересказал разговор с Кенни, почему отправился в этот долбанный игорный клуб папаши Джо и как бесславно проиграл в схватке с уличной гопотой. Прежде я боялся выглядеть слабым и уязвимым, честно признаваться в своих промахах и поражениях. Для всего мира я был самоуверенным пижоном, который шутя разгребает любое дерьмо, что подкидывает судьба, но с тобой… с тобой было как-то иначе. Мне не было страшно, что ты увидишь меня настоящего — запутавшегося и растерянного человека, который действительно не знает, что ему делать. Ты слушал не перебивая, а когда я закончил, просто сказал: — Ты можешь остаться здесь. — Что ты имеешь в виду? — Тебе негде жить, а у меня есть свободная койка. Можешь пользоваться моим трейлером. Но есть правила — никакой грязи, будешь разбрасывать свои шмотки, оставлять немытую посуду или что-то в этом духе — и отправишься ночевать в свой форд. Я только кивнул, не веря своим ушам. — А теперь ложись спать. Завтра ранний подъем. Ты выключил свет, в темноте устраиваясь в кровати, и перед тем, как отвернуться к стенке, тихо произнес: — Единственное, чего я до сих пор не могу понять, — на кой черт такому, как ты, сдался наш цирк. Я хотел ответить, но заткнулся прежде, чем понял, что это был не вопрос. Долго лежал без сна, уставившись в потолок. Было ли твое предложение знаком, что лед тронулся и ты готов пустить меня в свою жизнь? Или это просто был жест доброго самаритянина? Поступок, который совершил бы любой порядочный человек на твоем месте? Я не знал и, как обычно, решил довериться судьбе, терпеливо ждать, что принесет мне грядущий день. В ту ночь мне снова снилось, будто бы я обнимаю тебя, уткнувшись в темную макушку, и это ощущение было таким… реальным. Я открыл глаза и внезапно понял, что это не было сном. Ты лежал, примостившись на краешке кровати, вжимаясь в меня спиной, я замер, боясь пошевелиться: столько магии было в том мгновении, прислушивался к мерному дыханию и осторожно, только лишь ладонью, приобнимал за плечи. С тех пор я стал подкатываться вплотную к стене, оставляя для тебя место, лелея робкую надежду на то, что ты придешь опять. И ты приходил, каждую ночь, чтобы исчезнуть утром. Новый город принес новые заботы. С утра ты недовольно сообщил мне, что Майк задрал вопросами о моем самочувствии, и пора бы мне уже явить свой лик цирковым. — Ты собираешься появиться перед всеми с расписанной физиономией? — усмехнулся ты, сидя на кровати. — Хоть фингал припудри. Ты опять не выдержал, глядя на то, как я неумело размазываю по лицу тональник. Подскочил ко мне, шипя от недовольства, и принялся исправлять мои художества. Все же было в этом действе что-то интимное — как скользили по лицу твои прохладные пальцы, как наклонялся ты ко мне, обдавая горячим дыханием с запахом терпкого чая, что пил несколько минут назад. Взглянув на себя в зеркало, я в очередной раз убедился в том, что ты настоящий гений — никто не мог бы заподозрить, что буквально пару дней назад мое лицо напоминало отбивную. Осунувшийся, бледный, с потрескавшимися губами, но в остальном абсолютно нормальный. Майк чуть не задушил меня в объятиях, а его маман так и норовила впихнуть мне в руки чашку горячего бульона, все повторяя: «Поправляйся, милый, поправляйся». На меня глядели с опаской и интересом — для многих стало сюрпризом, что первым человеком, пришедшим мне на помощь, оказался нелюдимый младший Аккерман. Кенни не спешил гнать лошадей — по договору аренды у нас была неделя перед Монреалем, и освободившееся время мы должны были посвятить репетициям и тренировкам. Стоянка была недалеко от границы — секвойи, свежий горный воздух. Было так здорово оказаться в этой глуши. На меня внезапно напало какое-то странное вдохновение, и в моей голове наконец-то начал прорисовываться план. Благодаря твоей внезапной поддержке я почувствовал, что смогу справиться со всем на свете, и начинал понимать, каким хочу видеть свое шоу. Что касается наших отношений… стоило нам застрять на канадской границе, как ты тут же исчез. В первое утро я проснулся в трейлере один, и никто из цирковых не мог сказать, куда ты подевался. Но я сам не хотел обременять тебя своим обществом, более того — я словно заразился от тебя этой странной социофобией, и общение с остальными больше не приносило мне радости. Я, как и ты, искал уединения. Мысли не давали мне покоя, в голове созревали планы новых трюков, связываясь в единую историю. На второй день я углубился в лесную чащу, чтобы насладиться природой, спокойно подумать в тишине, но внезапно услышал странный звук. Не знаю, о чем я тогда думал, но я двинулся на него и увидел тебя… На высоте пары метров была натянута широкая стропа, и ты вышагивал по ней, заставляя прогибаться под твоим весом. А потом внезапно качнулся и начал падать на нее грудью. Я замер в ужасе, представляя, как ты летишь вниз с этой, пусть и небольшой высоты, но вместо этого тебя мягко отпружинило, и ты вернулся на исходную позицию, продолжая свою прогулку. Прыжок, кувырок — и ты вновь приземляешься на эту гибкую стропу. Я стоял, не в силах пошевелиться, не в силах оторвать от тебя взгляда. Это было что-то совершенно новое: здесь не было привычного циркового кокетства, заломленных рук и вытянутых носочков эквилибристов, не было фальши. Только драйв, динамика и адреналин. Не знаю, сколько я так простоял, но спохватился лишь, когда ты, качнувшись в последний раз, сделал сальто и приземлился точно на землю. Я дернулся, чтобы скрыться в чащобе прежде, чем ты успеешь меня заметить, но под ногой предательски хрустнула ветка, и ты оглянулся на звук, точно косуля, застигнутая врасплох. — Следишь за мной? — сурово, но беззлобно. — Это случайность, прости. — Что думаешь? Можно с этим выступать? Тут растерялся уже я, потому что это было впервые, когда ты спросил мое мнение. — Это восхитительно, но так… — По-другому? На это и расчет. В каждом цирке есть те, кто умеет ходить по канату и выступать на трапециях. Такого — нет ни у кого. — Но страховка… — Она мне не нужна. Я судорожно сглотнул и, наконец осмелившись, спросил: — Можно мне… приходить смотреть? Ты лишь пожал плечами, ослабляя натяжение стропы, снимая ее с дерева, и ответил: — Смотри. Никто из нас не мог подумать, что это станет началом нашей истории, той самой, которую сегодня мы рассказываем зрителям каждый день. Я превратился в твою тень — днем волочился за тобой на тренировки, без устали делая пометки в своем дневнике. Ты позволил мне увидеть твою слабость — как раз за разом ты срывался с высоты в заросли папоротника, как, преодолевая боль и злость, вновь бросал вызов непокорной гравитации. А еще… ты начал говорить со мной. В моменты отдыха, когда я притаскивал свежий чай и бутерброды, мы садились, привалившись к огромному дереву, и беседовали обо всем. Сначала только о работе, потом перемывали кости цирковым, и ты рассказывал о том, каким заносчивым говнюком был Майки в пубертате. Вечерами ты дрючил «отряд Леви», а я отрабатывал свой номер или помогал по хозяйству. У нас были дни наших бесед и ночи, которые хранили нашу маленькую тайну. Я проникался тобой все больше и больше. Спокойно ты рассказывал о детстве, варварских методах воспитания Кенни, с теплотой вспоминал Ури. Единственная тема, которую ты обходил стороной, были Фарлан и Изабель. Я тоже был откровенен, говорил об отце, о беспризорном прошлом, когда соглашался на любую работу ради куска хлеба, о том, как познакомился с Закклаем и стал профессиональным игроком. Я больше не притворялся — не было нужды. Я молчал лишь об одном — о своей мечте, о новом шоу и причине, которая привела меня в «Парадайз». С тех пор, как ты пустил меня под свою крышу, в тебе что-то неуловимо изменилось: ты больше не шарахался от людей, не уходил ужинать в свой трейлер, а оставался вместе со всеми. Да, ты продолжал держаться на расстоянии, но тем не менее ты был с нами. Я всегда буду с нежностью вспоминать эту неделю в захолустье — мы едва собирали зрителей, но зато у нас было полно времени, которое мы могли посвятить тренировкам и друг другу. Наверное, именно там началась моя история — без призрака отца, без Ханджи, без Закклая, тенью стоящего у меня за спиной, там началась моя история с тобой. — Ребята считают, что ты помог Аккерману избавиться от трупа и теперь шантажируешь его, — Майк был единственным, кто осмелился спросить напрямую. — Серьезно, что ты сделал с Мистером-Катитесь-Все-К-Черту? С тех пор, как ты рассказал мне о детстве, я не мог относиться к Захариусам по-прежнему. Мне было жутко слушать твои рассказы о том, как Кенни мог поколотить тебя и выставить из трейлера в дождь, а остальные просто не вмешивались, делая вид, что все в порядке. Я не могу судить их, но мне хотелось верить, что мой отец не стал бы мириться с такой жестокостью. Я пытался убедить себя в том, что мы любим драматизировать события, но я собственными глазами видел, как обходились с тобой остальные. Ты словно был слепым пятном. — Может, я один из немногих, кто отнесся к нему по-человечески? — с вызовом спросил я тогда у Майка. Майки хватило мудрости унять тот конфликт, мы по-прежнему оставались с ним друзьями, которых связывало общее прошлое, но с тобой… с тобой нас связало настоящее, и это было совсем иначе. Монреаль вскружил мне голову: стоило мне почувствовать дух большого города, как меня снова понесло. Я по-прежнему оставался на мели, и я по-прежнему оставался игроком. Покер был моим ремеслом и моим хлебом, поэтому, едва мы встали на стоянке, как я понесся звонить Закклаю. Я умолчал о своем портлендском провале, но попросил дать мне шанс поднять денег в его канадских заведениях. — Сынок, ты до сих пор не наигрался в артиста бродячего цирка? — Я говорил, для меня это не игра. — Ты уверен, что не хочешь вернуться к прежней жизни? — Уверен, — отрезал я. — Я обещал тебе шоу и бизнес-план. К концу зимы мы будем в Калифорнии, к этому времени я буду готов. — Как знаешь, — миролюбиво ответил Дариус, диктуя мне адрес и имена людей, с которыми я должен был связаться. — В любом случае, можешь рассчитывать на меня, особенно, когда приносишь мне прибыль. Первое выступление в Канаде прошло на ура. Публика любила нас. После времени в тишине скучных провинциальных городков труппа была опьянена успехом. Все праздновали так, словно это была премьера, но меня ждала игра. Я вернулся в трейлер переодеться для вечера — там не появишься в джинсах. Помню, как приводил себя в порядок перед твоим гримерным столиком, когда в дверях появился ты. Встал, опершись о косяк, скрестил руки на груди и хмуро спросил: — Куда-то собрался? — У меня дела в городе. — Очередная игра? Обманывать тебя было бессмысленно, оправдываться тоже, но я все-таки сказал: — Леви, у меня двадцать баксов осталось. Мне нужны деньги. И тут ты взорвался, клянусь, впервые я видел тебя в такой ярости: — Опять хочешь нарваться на неприятности? Если соскучился по тумакам, давай я отметелю тебя прямо здесь? Чего тебе не хватает, Эрвин? Я не гоню тебя, живи здесь, сколько хочешь. Ты думаешь, хоть кто-то из цирковых попрекнет тебя куском хлеба? Или такая жизнь не по тебе? Тогда какого хуя ты приперся? — Сейчас все иначе, это другое, другая игра. Обещаю, история в Портленде не повторится. — Тогда я еду с тобой. — Что? — опешил я. — Что слышал, — буркнул ты, натягивая брюки. — Я не хочу соскребать твою рожу с асфальта, когда очередные головорезы решат, что ты их обдурил. Сверкающими огнями нас встречало казино: запахом денег, дорогих духов, сигар. Это был мой мир, тот, в котором я чувствовал себя словно рыба в воде, ты же смотрелся тут… экзотично: еще подведенные после выступления глаза, зачесанные назад волосы, узкие брюки, шелковая рубашка с широкими рукавами. Да, мы были той еще парочкой. Уверен, все решили, что я отчаянный малый, раз не побоялся вывести в свет любовника. — Почему все на нас так пялятся? — зашипел мне в ухо, притянув за локоть и заставив нагнуться. — Как бы это сказать… — начал я, подавляя смешок. — Обычно здесь принято приходить с дамами, но я решил выделиться, приведя кавалера. Ты вспыхнул и быстро отвел глаза, буркнув: — Делай свое дело, и давай убираться отсюда. Я заказал нам виски и сел за игорный стол. Северяне играли иначе, в них почти не было того безрассудного азарта, что был присущ американцам, — всё или ничего. Но с Закклаем за моей спиной, с тобой по правую руку я чувствовал себя почти всемогущим. Я делал такие безрассудные ставки, на которые никогда бы не решился в прежние времена, и вновь и вновь срывал куш. Впервые в жизни я почувствовал этот азарт игры, когда отступает логика и математика, а карта сама ложится тебе в руку. Пиковый флеш-рояль — комбинация, которую последний раз я собирал еще до знакомства с Дариусом. Ты оказался моим талисманом, счастливым пенни, что приносил удачу, и меня тащило, словно я был беспутным техасцем, впервые оказавшимся в Вегасе. Десять тысяч, из которых мне достанется только четыре. Давно я не делал таких денег за один вечер. Фишки не умещались в руках, и я обналичил только пару сотен, зная, что завтра вернусь сюда вновь. Эта жизнь была простая, гладкая: сними сейчас номер в дорогом отеле, отправься кутить в стриптиз-клуб, найди девчонку на вечер, ты можешь жить так вечно, — шептало мое прошлое, но рядом был ты — немного злой, но разомлевший от виски, который тащил меня в цирковое безумие, повторяющий: «Эрвин, хватит, нам пора». Я был хмельной от алкоголя, выигрыша, от того, что снова при деньгах, но еще больше от того, что ты был рядом в этот вечер и разделил мой триумф. Я видел, как на нас смотрели все эти почтенные сэры, видел и упивался их завистью и осуждением. Помню, как плюхнулся на кровать не раздеваясь, по привычке вжался в стену, оставляя место для твоего утреннего визита, и сразу провалился в сон. И на рассвете меня, как обычно, разбудило тепло — тепло твоего тела, я знаю, глупо, но каждую ночь я просыпался от переполнявшей меня нежности, потому что твое присутствие рядом будило во мне что-то такое… не могу объяснить. Прошла всего пара часов с тех пор, как мы вернулись, я все еще был пьян и не удержался, уткнулся носом тебе в загривок, втягивая твой запах: черного чая, пудры, цветочного мыла и сладкого мускуса. Ты развернулся резко, неожиданно, и я потерял дар речи. Я чувствовал себя предателем, посмевшим нарушить наше таинство, и не знал, что сказать, боялся, что ты сейчас исчезнешь, растворишься, словно все эти ночи были плодом моей больной фантазии… Но ты просто смотрел на меня испытующе, ожидающе, и единственное, что тогда пришло в мою горячечную голову, — это поцеловать тебя. Пусть бы ты исчез, пусть бы растворился, но я бы навсегда запомнил вкус того поцелуя, отдающего виски и преданной тайной, тонких жадных губ и влажного языка, скользившего по моим зубам. — Эрвин, я… — выдохнул ты, упираясь ладонью в грудь. — Я не сделаю ничего, о чем ты сам меня не попросишь, — прошептал я, притягивая к себе.