Санжировка

Я лежал под твоей рукой, и меня накрывало каким-то незнакомым новым чувством — чувством защищенности. Мне впору было волноваться — ты валялся избитым в моем трейлере после того, как где-то пропадал почти целые сутки. Вдруг ты вляпался в такие неприятности, что еще аукнутся нам всем? А может ты и вовсе не тот, за кого себя выдаешь? Так говорил мне разум, но сердце мое было спокойно. Я никогда в жизни ни с кем не делил свою постель, даже с Фарланом и Иззи — мы могли дурачиться вместе, веселиться, но спал я всегда в одиночестве. Я даже не надеялся, что смогу уснуть, настолько это было вне зоны моего комфорта. Но почему-то мне было очень уютно лежать вот так с тобой рядом, дышать в унисон, греться в теплом коконе. Я знал, что должен убраться до того, как ты проснешься, иначе объяснений было бы не избежать, а я к ним готов не был. Едва солнце встало, как ребята упаковали остатки реквизита, собираясь сниматься. Майка я нашел на погрузке, выглядел он паршиво: глаза красные, губы искусаны, надо же, похоже, и правда переживал за друга и плохо спал. — Эй! — окликнул я его. — Я нашел Эрвина, с ним все ок, отсыпается в моем трейлере. — Серьезно? Где? Что случилось? — Продрыхнется и сам тебе расскажет. Ему пока нездоровится, но он будет в порядке. Я уже собрался уходить, как Майк поймал меня за руку и, чуть сжав, добавил: — Спасибо. Разговор с Кенни вышел коротким, он слишком был занят сборами и звонками в Канаду. Просто махнул рукой, буркнув что-то вроде: «Да и черт с ним, с магом, все равно в этом захолустье денег нормальных нам не поднять! Но чтобы к Монреалю был как огурчик». Историю с твоей тачкой я тоже разрулил без проблем — Оруо меня боялся до усрачки и не посмел бы отказать. Если я сказал отшвартовать твой корабль к следующей пристани — значит, так надо. Никогда не видел, чтобы люди так крепко спали: тебя не разбудил ни утренний шум цирка, ни рокот заведенного мотора. Даже когда мы уже встали в городе и разобрали шапито — ты продолжал дрыхнуть. Я оставил для тебя термос с чаем и пошел отрабатывать свой кусок хлеба. В таком захолустье, как это, не было нужды особо напрягаться, мы тут больше напоминали цыганский табор с клоунами, чем настоящий цирк — номера проще, короче, а публика намного благодарней. Большие города бросали нам вызов — мол, чем сможете нас удивить? А тут мы все чувствовали себя немного волшебниками, что на пару дней могли скрасить будни этих провинциалов. Вечерняя суматоха закрутила меня, и я даже как будто забыл, что в трейлере теперь не один: распахнул дверь и замер на мгновение. Ты валялся в кровати и читал одну из моих книг, кажется, Кэрролла. Я знал, что разговора было не избежать, но оттягивал его, как мог, и потому, сославшись на какую-то ерунду, свалил в ночь. Прохладный душ отрезвил: в конце концов, я сам тебя привел и теперь чувствовал ответственность. Стараясь скрыть свое волнение, бросил пренебрежительно: — Ну что, ковбой, нашел на свою жопу приключений? А ты только опустил глаза. Я думал, начнешь оправдываться или что-то в этом духе, но ты молчал, вынуждая меня продолжать беседу: — Тачка твоя на парковке. Оруо пригнал. Кенни, Захариусам и всему цирку я сказал, что тебя срубил грипп. Объясняться с остальными, кто тебя так отделал, будешь сам. Завтра мы опять торчим в дыре вроде этой — даже шатер не ставим, шоу на час, так что спокойно справимся и без тебя. Пару-тройку дней можешь отлежаться. — Отлежаться… здесь? — А у тебя есть иные варианты? — Леви, я… я очень благодарен тебе за все. Ты вовсе не обязан был… все это. Господи, я повел себя как полный кретин. Было что-то трогательно-забавное в том, как ты на меня смотрел в этот момент, словно нашкодивший ребенок, который ждет взбучки. И я не выдержал, подошел ближе, сел на край кровати и просто спросил: — Не мог же я тебя там бросить? — Ты мог сплавить меня Майку, это было бы справедливо. Я уже понял, что ты не любишь нарушать свое одиночество, и мне искренне жаль, что я стал невольной причиной твоего дискомфорта. А ведь и правда, я действительно мог просто стукнуть Захариусам, у тебя, в отличие от меня, тут были люди, готовые о тебе позаботиться. Так в чем же было дело? Почему я этого не сделал? Наверное, потому, что больше не хотел, чтобы ты избегал меня; эти последние недели, когда ты появлялся лишь на выступлениях, были для меня мучительней тех, когда ты раз за разом штурмовал неприступную крепость моего одиночества. Увидеть тебя нуждающимся в моей помощи было откровением. Ты больше не был сиятельным и всемогущим, портлендские гопники попрали твой светлый лик, и я был им за это благодарен. Я больше не боялся тебя. И все же я спросил: — Нам ведь не нужно волноваться? Я имею в виду… ты ведь не в бегах или что-то вроде этого? Ты лишь рассмеялся, и я сразу тебе поверил. А потом сказал то, о чем пожалел почти сразу: — Ты можешь остаться здесь. В Портленде я поддался нелепому порыву души — любой хочет хоть иногда почувствовать себя героем. Я знал, что у тебя что-то случилось, но ведь справлялся ты как-то раньше без меня, отчего я решил, что не справишься в этот раз? Правда была в том, что я предложил тебе остаться из-за вот этой твоей случайно оброненной фразы про одиночество… И, может быть, впервые за долгие годы я захотел его нарушить. С ужасом думал я о том, как мы уживемся с тобой в этом маленьком пространстве, и сразу же запугал тебя своими правилами. В конце концов, если станет совсем невыносимо, выставлю тебя вон. Но было и еще кое-что… то утро в твоих сонных объятиях. Меня манило это чувство, как наркотик, мне хотелось, чтобы поскорее наступила ночь, ты уснул, а я бы узнал — хватило бы мне смелости пережить это вновь. Я лежал, прислушиваясь к твоему дыханию, собираясь с духом для своей авантюры. Хотел бы я сказать что-то вроде: «Я думал…» — но на самом деле вовсе я не думал, ни о чем не думал. Понятия не имел, как перед тобой оправдаться и что сказать, если найдешь в своей постели ночного визитера. Змеей скользнул я на край твоей кровати и замер, боясь пошевелиться, придвинулся чуть ближе и закрыл глаза, вновь отдаваясь этому ощущению тепла и защищенности. Я боялся уснуть, потерять бдительность, и эти несколько часов больше напоминали сладкую, но чуткую дремоту. С того вечера в Портленде, когда я нашел тебя на стоянке, во мне проснулась странная решительность. Я ощущал, что стал вдруг в ответе за тебя, и с первыми лучами солнца бросился решать бытовые проблемы. Твое двухдневное отсутствие не прошло незамеченным, а новость о том, что ты торчишь в моем трейлере, облетела цирк, как пожар, и каждый донимал меня вопросами о твоем самочувствии, но я лишь отмахивался и ворчал что-то вроде: «Да сам он вам все расскажет!» Ты все еще валялся в кровати, когда я вернулся — растрепанный, заспанный и такой… домашний? Оказалось, что если соскрести с тебя всю эту наносную скорлупу изысканного денди, то ты просто растерянный мальчишка, которого отлупили хулиганы после школы. С порога я начал ворчать на тебя, иди, мол, разгребай свои проблемы с остальными, и ты как-то покорно подчинился. Я сразу представил себе лица остальных, когда они увидят тебя, гордо сверкающего фонарем, не выдержал и прыснул: — Ты собираешься появиться перед всеми с расписанной физиономией? Хоть фингал припудри. Смотреть, как ты возюкаешь по морде спонжем, было просто невыносимо. Все-таки в вопросах грима ты по-прежнему оставался на редкость безруким, и я поспешил к тебе на помощь, надеясь успеть до того, как ты раскурочишь остатки моих запасов. Я впервые остался один и отчего-то был не рад этому чувству. Мне было безумно интересно, как встретит тебя труппа, и из-за окон трейлера я наблюдал, как тискает тебя Майк, как бежит тебе навстречу маленький Эрвин, растопырив ручонки. Тебя любили, и тогда я впервые не почувствовал этой злой зависти, потому что понял — я тоже тебя люблю. И все же у меня оставалась моя работа. Арена — единственное место в мире, где я был по-настоящему хорош, лучше всех, и мне хотелось вновь доказать это миру. Благодаря твоей эксцентричной подружке у меня было секретное оружие — эта новая техника, которой не было ни у кого, и какой бы ураган ни бушевал в моей душе, я успокаивался, думая о своем новом номере. Неделя простоя в этой глуши была как нельзя кстати, мы стояли на самой окраине национального парка, и там было миллион мест, где я мог спокойно тренироваться вдали от чужих глаз. Как ты нашел меня там? Черт его знает. Короткий выпад и сальто назад, я чуть не навернулся со стропы, когда услышал шорох в кустах, в конце концов, нас предупреждали — тут могли быть дикие звери. Я ловко спрыгнул на землю и приблизился, разглядев светлую макушку в густой зелени: — Следишь за мной? — Это случайность, прости. Мне отчего-то не хотелось верить в то, что ты появился здесь просто так, и внезапно для самого себя я спросил: — Что думаешь? Можно с этим выступать? Мне лет с двенадцати было насрать, что думают другие о моих номерах, даже Кенни, единственный авторитет для меня в этом деле, давно потерял надо мной эту власть. Но тут… мне и правда было важно знать, что ты думаешь. А потом ты попросил разрешения остаться, и внезапно для себя я согласился и сделал это с легким сердцем. Та неделя в глуши стала самой странной в моей жизни: да, в ней по-прежнему был быт и цирковая рутина, я оставался тренером своей команды, гоняя их каждый вечер, да и Кенни не давал мне спуску, раздавая указания и вынуждая помогать ему в куче административных дел, но теперь в моей жизни появилось что-то еще — ты. Дневные тренировки под внимательным взглядом синих глаз и ночные визиты в твою постель, когда на несколько часов я забывался, растворялся в сладкой и тягучей теплоте. Это было похоже на игру — мне казалось, что ты все знаешь, но ничего не говоришь, просто позволяешь мне приходить к тебе каждую ночь. И я был благодарен за это, за то, что не требуешь объяснений и ничего не ждешь. С тобой было легко, и я сам не заметил, как подпустил тебя так близко, спокойно рассказывая о своем детстве и слушая о твоем. Я узнавал тебя все лучше, понимая, каким дураком я был. Мне казалось, что ты — баловень судьбы, но я и не знал, какие трагедии таило твое прошлое и как нелегко тебе было. Ты был таким же заложником своего амплуа — меня клеймили нелюдимым угрюмышем, тебя — любимцем толпы, но никто не хотел смотреть глубже, знать, какие мы на самом деле. Монреаль вернул меня на землю. Каникулы закончились, начались трудовые будни: работать на такую толпу вовсе не то, что выступать в захудалых провинциальных городишках. Большие города сулили проблемы — вылавливать Пиксиса по барам, слушать нытье девчонок, которые вместо репетиций пытались удрать в город, терпеть скандалы с Кенни, который вечно валил организационное дерьмо на мои плечи… А еще с приездом в Канаду меня накрывало непривычное чувство тревоги: я знал, ты что-то затеял, и на этот раз мне было не всё равно. После первого выступления я долго висел в дядином трейлере, выслушивая список косяков и просчетов, которые мы допустили, получал список заданий на следующие дни и мечтал только о том, чтобы этот канадский кошмар поскорее закончился и мы оказались в какой-нибудь дыре вроде Небраски. Я застал тебя при полном параде: ты уже сменил сценический костюм на какой-то пижонский наряд вроде того, в котором я впервые увидал тебя. Сердце предательски ёкнуло, и внезапно я почувствовал такую злость, что не выдержал, сорвался: — Куда-то собрался? — У меня дела в городе. — Очередная игра? — Леви, у меня двадцать баксов осталось. Мне нужны деньги. — Опять хочешь нарваться на неприятности? Если соскучился по тумакам, давай я отметелю тебя прямо здесь? Чего тебе не хватает, Эрвин? Я не гоню тебя, живи здесь, сколько хочешь. Ты думаешь, хоть кто-то из цирковых попрекнет тебя куском хлеба? Или такая жизнь не по тебе? Тогда какого хуя ты приперся? — Сейчас все иначе, это другое, другая игра. Обещаю, история в Портленде не повторится. И прежде, чем подумать, я брякнул: — Тогда я еду с тобой. Ты растерялся, но спорить не стал, терпеливо дождался, пока я переоденусь и приведу себя в порядок. На что я рассчитывал? Понятия не имею. У меня не было иллюзий, что смогу тебя защитить от очередных отморозков, которые решат тебя выпотрошить, точно рождественского гуся. Но я хотя бы буду рядом. Впервые я оказался в местах вроде этого — меня слепила роскошь и блеск, все здесь казалось ненастоящим. Я чувствовал себя будто снова на арене, где все софиты направлены на нас, и не выдержал, спросил: — Почему все на нас так пялятся? — Как бы это сказать… Обычно здесь принято приходить с дамами, но я решил выделиться, приведя кавалера. Я задохнулся от возмущения и почувствовал, как меня бросило в жар. Все думают, что мы пара! Огляделся — и правда, здесь были солидные мужчины в сопровождении красоток в вечерних платьях да редкие холостяки-игроманы, которые истерически дергали рычаг одноруких бандитов. Мы действительно смотрелись вместе как минимум экзотично. Но ты был так спокоен и уверен, что я просто принял правила игры, буркнул только: — Делай свое дело, и давай убираться отсюда. Ты заказал нам виски и сел за игорный стол. Я ненавидел крепкую выпивку, обычно меня тошнило от одного запаха алкоголя, но тут… словно бы это был вовсе не я. Терпкий напиток обжигал губы, жидким огнем растекаясь внутри, а я смотрел лишь на тебя, и мне казалось, что вижу тебя впервые. Я сидел вполоборота, из-под ресниц наблюдая за игрой, и упивался твоей властью. Я наслаждался тем, как ты манипулируешь другими игроками: то даришь им надежду, то повергаешь в пучины отчаяния, как настраиваешь их друг против друга и раз за разом загребаешь банк. Я ничего не понимал в покере, но твоя игра была настоящим искусством. В этом грохоте казино, где пиликают автоматы, играет музыка, сыпятся жетоны и крупье объявляет ставки, в этом странном месте, прокуренном, пропитанном запахом денег и дорогих духов, я тоже казался себе ненастоящим, притворщиком, таким же, как и ты. А может, я просто напился — впервые в жизни. Смутно помню дорогу обратно, кажется, мы ехали в такси и я дремал, привалившись к твоему плечу. Кто бы мог подумать, что пара роксов заставят меня так слететь с катушек. Впрочем, до этого вечера я толком и не пил. Я проснулся от странного щекочущего чувства, долю секунды пытаясь понять, где я нахожусь. Твоя постель. Застигнутый врасплох, я резко развернулся и напоролся на твой взгляд. Ты смотрел испуганно и виновато, словно это не я пробрался в твою постель. В голове была звенящая пустота, а сердце билось так быстро, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. А потом ты приобнял меня за шею и притянул к себе, увлекая в поцелуй, первый в моей жизни, и тихо прошептал: — Я не сделаю ничего, о чем ты сам меня не попросишь. О чем я мог просить? Меня колотило и не хватало воздуха. Я был совершенно растерян. Мне хотелось чего-то большего, и в тоже время было безумно страшно. Было бы намного проще, если бы ты вскочил и выставил меня вон, но вместо этого ты лишь обнимал меня крепче, прижимая к себе, и нашептывал какие-то глупости. Я не был идиотом и знал, что такое секс, но сама мысль о физической близости с кем-то вызывала у меня ужас, но с тобой было как-то иначе, и я не выдержал, признался: — Эрвин, я никогда не… — Все хорошо, я и не собирался, — тихо сказал ты, целуя меня в висок. — Ты ведь не убежишь сейчас, правда? Вместо ответа я прижался к тебе всем телом и неуверенно потянулся за поцелуем. Я чувствовал, как ты сдерживаешь себя, фильтруешь свою страсть, отдавая мне одну лишь нежность, и был так благодарен за это… Я знал, что соглашусь на все. Уже тогда я был готов, но ты лишь приподнялся на постели и, ласково перебирая пальцами мои волосы, спросил: — Хочешь, я расскажу тебе сказку? — Сказку? — Да. О юноше, который умел летать, и волшебнике, заточенном в зеркальной темнице… Я лежал на твоей груди, слушая вибрации твоего голоса, которые тянули меня в загадочный мир, успокаивали и дарили покой. Сам не заметил как, но я уснул вновь, а когда проснулся — тебя рядом уже не было. За окнами шумел цирк, я слышал лай собак, чей-то смех, а с кухни тянуло запахами еды. Я лежал, уставившись в потолок — этой ночью со мной случилось чудо, и я не мог в него поверить. Хлопнула дверь, ты стоял на пороге, благоухающий свежестью, с подносом в руках, и улыбался совершенно обезоруживающей, открытой улыбкой: — Завтрак в постель. Плюхнулся рядом, бесцеремонно сгреб в охапку и поцеловал, я же дернулся, скорее повинуясь старой привычке, чем от того, что не хотел. — Фу, я ведь даже зубы не почистил. — У нас ведь все хорошо, да? — осторожно спросил ты, отводя упавшую на лицо прядь. Это чертово «у нас» накрыло меня топкой, жаркой волной. Последний раз «у нас» было с Фарланом и Изабель, но они были семьей, а ты был… не знаю, чем-то другим. Я хотел тебе довериться, хотел изо всех сил, но что-то во мне было поломано давным-давно. А ты словно читал мои мысли: — Я ничего не прошу, Леви. Просто не отталкивай меня. — Я попытаюсь, — тихо сказал я, выпутываясь из одеяла, и снова, прячась в свой панцирь, добавил: — Мне нужно в душ. Весь день я избегал тебя, ходил, словно сам не свой, и с ужасом думал о том, как стану выступать в таком состоянии. Малодушно удрал в город вместе с Эрдом, чтобы купить провизию, влачился за Кенни и выдумывал себе задания, к началу представления я не мог думать ни о чем другом кроме того, что допустил невероятную ошибку, подпустив тебя так близко. Ты же был сама деликатность — на весь вечер оставил трейлер в моем распоряжении, чтобы я мог спокойно переодеться и настроиться. Вот они — привычные фанфары, гром аплодисментов и алые ленты под самым куполом, что ждут моих объятий. Я выбежал на арену, приветствуя публику, и начал свой номер. Единственное, на что я мог рассчитывать, — память тела, потому что в голове судорожно билось одно: «Эрвин-Эрвин-Эрвин», — шпагат, переворот, все шло по плану, я раскручивался юлой под самым куполом и вот-вот должен был сорваться вниз, и в последний момент, когда внутренности уже поджимались в привычном ощущении полета, я почувствовал, как щиколотка скользнула из петли, что означало только одно — я не смогу остановиться. Действуя на одних инстинктах, я перехватил рукой ленту, чувствуя лишь, как скользит в ладони гладкий шелк, и, наконец, поймал баланс, буквально в паре метров от земли. Музыка продолжалась, и я не смел заканчивать свой номер, превозмогая боль, я вновь продолжил подниматься вверх, раскачиваясь и демонстрируя акробатические трюки. Наконец, мелодия стихла, и я замер в гаснущих лучах. Аплодисменты сотрясали шатер. Поклон. Финал. И наконец-то выдох. Я помню, как шел за кулисы, помню твое бледное, испуганное лицо и сверкающие синие глазищи. Все поняли — я облажался, слышал за спиной этот шепоток, но в голове все продолжало биться: «Эрвин-Эрвин-Эрвин». Я сидел в трейлере, разглядывая покалеченную руку: запястье посинело и опухло, а посреди ладони красовался широкий ожог. Ты ворвался за мной сразу после своего выступления, все еще в образе викторианского заклинателя, и это было даже забавно. Бросился ко мне от двери, целуя заполошно, тяжело, и от каждого прикосновения боль утихала. — Ты ведь это не специально? Не из-за меня? — все шептал ты, обнимая мои колени, а я просто не знал, что сказать. В твоем голосе был страх — страх меня потерять, и я вдруг понял, что это так глупо, позволять демонам прошлого отгрызать счастливые мгновения настоящего, я запустил пальцы в твои волосы, заставляя посмотреть на меня: — Это была случайность. Я сплоховал. — Если хочешь, я могу уйти. — Нет, останься и расскажи мне сказку. С того дня что-то неумолимо изменилось во мне, не знаю, понимал ли я тогда, что был буквально на волосок от смерти или от того, чтобы остаться калекой. Я принял твердое решение жить настоящим и не думать о том, что готовит мне завтра. К моему удивлению я быстро оправился от травмы — на мне все заживало, как на собаке. А ты с каждым днем все глубже пускал в меня корни. Я продолжал свои тренировки на слэке, а ты по-прежнему присутствовал рядом, постоянно делая пометки в своем видавшем виды блокноте. Раз в два-три дня ты брал меня с собой на игру, и я потихоньку осваивался в этом новом для меня мире. И каждую ночь ты рассказывал мне сказку про юношу, который умел летать, про колдуна, укравшего его крылья, и про волшебника, который пришёл его спасти. Все менялось рядом с тобой, даже мои отношения с другими артистами. Меня больше не воспринимали угрюмой шестеркой старшего Аккермана, а я перестал шарахаться от людей, учился прощать им промахи и доверять. Твоё присутствие настолько преобразило меня, что я даже решил остаться на праздничной попойке после первого выступления в Оттаве. Майк тогда сильно поднажрался и здорово меня удивил. Была уже глубокая ночь, у костра остались лишь мы трое, и вы на пару травили какие-то уморительные истории из своего детства, было душевно и хорошо. Ты отошел то ли отлить, то ли в поисках очередной бутылки, а Майк вдруг внезапно посерьезнел и, глядя в огонь, сдавленно произнес: — Прости меня. — О чем ты? — Ты знаешь. За детство, за то, что ни разу не заступился за тебя… Я хотел ответить на это, но ты уже возвращался к нам, и Майк поспешил удалиться, сославшись на то, что уже пьян. Все вокруг думали, что мы с тобой вдруг стали лучшими друзьями, но это была не дружба, а что-то совершенно другое, большее... Мы не заходили дальше поцелуев и целомудренных объятий, но с каждым днем я понимал — мне хотелось настоящей близости, мешала моя неопытность и страх сделать что-то неправильно. Как ни странно, огромную роль в наших отношениях сыграли эти ночные вылазки в казино. Днём, в цирке, мы были парой артистов, что делили на двоих один трейлер, но ночью мы могли быть кем угодно. Я стал ловить изощренное удовольствие от того, как на нас смотрели остальные, мне нравилось провоцировать их и тебя, невзначай прижимаясь к твоему бедру, или идти с тобой под руку. Я обнаружил в себе какую-то новую грань — чувственность, которая добавляла мне небывалой смелости. Вечер в Торонто, и ты был настроен более чем решительно: последний шанс перед долгим затишьем заработать деньжат. Ты, как обычно, заказал себе виски, я — отдал предпочтение шампанскому, завершая свой образ эскорта. И все же в тот вечер что-то было не так. За столом играли четверо, но один парень буквально не сводил с меня глаз, едва отвлекаясь на игру. Я чувствовал себя чертовски неуютно, ты тоже заметил это, но виду не подавал. Признаться, я не мог отвести от него взгляда, слишком уж необычной была его внешность: длинные волосы, спадающие до плеч, такие светлые, что казались почти белыми, и темно-карие, почти черные глаза — вообще весь он был такой холеный и изысканный, что просто скулы сводило от его идеальности. А говорил он как-то томно, немного растягивая слова. — Хэндз-ап? — раскуривая тонкую сигарету, предложил странный господин. — Конечно, почему нет, — согласился ты, сортируя фишки, а потом посмотрел куда-то ему за спину и, извинившись, добавил: — Мне нужно отойти. Дадите мне минутку? Я остался один на один с твоим оппонентом, казалось, его совершенно не смущало то, что только что он проиграл тебе тридцать тысяч долларов, напротив, он словно был готов проиграть тебе еще больше. Я все ждал, когда же он со мной заговорит, и судорожно соображал, как мне себя повести, чтобы не напортачить. Но он молчал. Молчал и смотрел. Ты вернулся, и игра началась. Клянусь, я уже не раз наблюдал за тем, как ты играешь, но такого напряжения не видел никогда. То и дело с обеих сторон раздавались короткие: «Удваиваю, — и, наконец, – Олл ин». Ты подвинул все свои фишки в центр стола и не мигая смотрел в глаза другому игроку. Я видел твои карты: одни черви, и черви же лежали на столе. — Вскрываемся, — предложил ты. — Стрит, — произнес твой соперник. — Пара, — выдохнул ты, откидываясь в кресле. — Банк ваш. «Что за чертовщина?» — билось у меня в голове. «Откуда взялась эта чертова крестовая девятка? Ее не было у тебя на руках буквально секунду назад», — инстинктивно я дернулся, но ты поймал под столом мою руку и жестко сдавил. — Не везет в картах, повезет в любви, — да этот сукин сын издевался над нами. — Это была красивая игра. Позвольте мне пригласить вас и вашего друга отдохнуть в одном из моих заведений? Все за мой счет, разумеется. Кстати, меня зовут Вилли. Вилли Тайбер. Я никогда не видел, чтобы ты заводил знакомства в подобных местах, напротив, всегда рвался вернуться в наш крошечный трейлер, но на этот раз ты взглянул на меня, словно спрашивая моего разрешения, и, не дождавшись ответа, коротко кивнул: — Почему нет? — Тогда пойдем. Машина ждет у входа. Роскошный роллс-ройс, Дом Периньон на заднем сидении. Сказать, что мне было неуютно — не сказать ничего. Но ты не выпускал моей руки, и это вселяло хоть какую-то уверенность. Я чувствовал, что происходит что-то странное, но единственное, что я мог сделать, — довериться тебе. Машина остановилась где-то на окраине, на тихой улочке, и было совершенно непонятно, что мы делаем тут. Наш новый знакомый вышел первым и подал мне руку, словно я был девкой. Я проигнорировал этот жест, поскорее мечтая снова в тебя вцепиться. Мы завернули за угол и остановились у лестницы, ведущей в какой-то подвал. — Это особенное заведение. Только для своих. Когда открылись двери, я понял, о чем говорил этот Вилли Тайбер — подпольный ночной клуб, на сцене играла джаз-банда, в воздухе висел сигаретный дым и запах пота, а между столиков танцевали парочки. Сначала я решил, что мне это показалось, но нет — тут были одни лишь мужчины. — Развлекайтесь и помните, в баре у вас безлимит, — шепнул мне хозяин, растворяясь в толпе. — Что это, твою мать, было? — зашипел я тебе в самое ухо, пытаясь переорать бьющий по мозгам джаз. — Расслабься. Иногда, чтобы выиграть больше, надо немного проиграть. Давай сегодня повеселимся? — ты вовсе не был похож на человека, который пару часов назад спустил целое состояние. Ни грамма сожаления или печали. Внезапно тихо зарыдал саксофон, и музыка вдруг стала такой печально-тягучей, чувственной, а ты стоял, протягивая мне руку и приглашая к танцу. И я поддался этому порыву. Ты прижимал меня так близко, что я буквально чувствовал тебя всем телом, смотрел на тебя снизу вверх и все никак не мог поверить, что все это происходит с нами. Что можно вот так просто кружить в объятиях друг друга на виду у всех. В голову лезли непрошенные мысли — какое у нас будущее, что вообще ждет нас завтра? Но я гнал их. Это мгновение было таким волшебным, что я хотел остаться в нем навсегда. Мелодия оборвалась, тут и там раздались тихие аплодисменты, а после чернокожий контрабасист выкрикнул со сцены что-то вроде: — Хорош грустить, ребята. Танцуем! — и снова завел что-то зажигательное, дергая струны. — Ты как? — спросил ты, нежно обводя пальцами мои скулы. — Прекрасно. — Тогда сгоняю к бару за выпивкой. Жди меня тут. До этой ночи я и не подозревал, что такое веселье. Мы танцевали как сумасшедшие, целовались и снова танцевали. С тобой я научился пить, и да — шампанское дало мне в голову, и я не удержался, продемонстрировав этим мужланам, что такое цирковая растяжка. Конечно, я понимал, что это за заведение, и да, я сам провоцировал этих мужчин, меня тащило от мысли, что все они хотят нас, смотрят и представляют, как мы занимаемся любовью. Я просто был юным дураком, но в ту ночь я точно решил, что я по-настоящему готов к чему-то большему. Я смотрел на всех этих парней — красивых, юных, но знал, что единственный человек, которого я хочу, — ты. Судьба — забавная штука, иногда в самые счастливые мгновения мы забываемся и совершаем такие ошибки, за которые потом нам приходится расплачиваться всю жизнь. Я до сих пор думаю, не расстанься мы тогда на эти пять минут, не попадись я на глаза этому чертовому Тайберу… было бы нам проще? Было бы сейчас между нами меньше тайн и горечи? Не знаю. Я был уже здорово пьян, когда по дороге из туалета меня поймал этот двуличный змей, вжал в стену и начал нашептывать на ухо какую-то чушь, зацеловывая шею. А потом я помню только, как ты оттащил его от меня и вмазал размашисто, не кулаком, открытой ладонью, так, что на аристократическом ебале засветилась красная пятерня. Я никогда не видел тебя в такой ярости, а сам внезапно резко протрезвел. Не знаю, какие силы во мне тогда проснулись, но я вытолкал тебя из бара, еще до того, как эта ссора успела превратиться в настоящий конфликт, а вслед нам летело противно-томное: — Он был не против, Отелло! Ты все никак не мог успокоиться, мерил шагами улицу и отказывался искать такси. Я не знал, что мне делать, и единственное, что пришло мне в голову, — буквально повиснуть у тебя на шее, заткнуть твое глухое бормотание виноватым поцелуем, а после… тебя сорвало. — Ты мой, только мой, — шептал, как в горячечном бреду, жадно прижимая меня к себе. И я, я тоже поплыл, сам оттаскивая тебя в какой-то темный угол за мусорными баками. Давился твоими поцелуями, задыхался в тебе и хотел большего. Там, в цирке, все было другим, тягуче-нежным, ласковым, уютным, там ты обнимал меня и рассказывал сказки, но здесь, в этом порочном мире, мы оба словно превратились в животных, обуреваемых первобытной страстью. Я первый дернул пуговицу на твоих брюках, скользнув рукой туда, вниз. Прежде я думал, что мне будет страшно, неловко, но я не чувствовал ничего, кроме дикого желания. Зажатый между тобой и какой-то зассаной стеной на окраине Торонто, я хотел лишь одного — ощутить тебя в себе, цеплялся за твою рубашку, срывая пуговицы, царапал и кусал, словно дикий зверь. Помню твои холодные пальцы в себе, как меня тащило на них, и я уже почти всхлипывал от накрывающих волн экстаза и умолял о большем. И еще это горячее, жгучее чувство заполненности, когда, обхватив тебя ногами, я сам подмахивал тебе. Мне казалось, я умираю, потому что перед глазами словно взрывались вселенные и рождались вновь. Ноги свело судорогой, и я никак не мог, не хотел от тебя отстраняться, даже когда все закончилось и ты опустился на колени, протаскивая меня спиной по шершавому кирпичу. Я продолжал обнимать тебя, вцепившись изо всех сил. Соврал бы, если бы сказал, что так я представлял наш первый секс — в грязной подворотне, за мусорными баками, кишащими крысами и смердящими тухлой капустой. Но в то же время мне казалось, что не будь этого чертового клуба, этих похотливых, маслянистых взглядов, в которых мы измазались в тот вечер, не будь этого дьявола Вилли Тайбера… сколько еще бы мы шли к этой точке? Ты поднял меня на руках, поставил на еще дрожащие ноги и осторожно приподнял за подбородок: — Ты как? — Жалею лишь об одном – что мы не сделали этого раньше, — ответил я и потянулся за поцелуем. А ты лишь рассмеялся в ответ, и было в этом смехе столько облегчения, свободы и радости, что я не выдержал и тоже улыбнулся. — Только посмотри на нас. Рубашки у обоих были в клочья, криво застегнутые брюки с пятнами грязи и черт еще знает чего, а на твоей шее еще и красовался очевидный такой засос. Помню, как прижал меня к себе и тихо выдохнул в макушку: — Что скажешь, если мы сегодня снимем номер в отеле, а в цирк вернемся завтра?