Санжировка

Я чувствовал, как тебя трясет, и уже начал проклинать свою несдержанность, из-за которой застал тебя врасплох, когда ты выдохнул: — Эрвин, я никогда не… Так вот в чем было дело. Ты боялся не меня! Словно гора упала с плеч, я наклонился и осторожно, словно спрашивая разрешения, поцеловал тебя: — Все хорошо, я вовсе и не собирался. Я правда даже не думал о чем-то таком. Мне просто было хорошо с тобой рядом: лежать, обнимать, гладить. В моих чувствах к тебе не было ни грамма мужицкой похоти, что прежде гнала меня искать вечерних приключений. Мне нужен был повод сохранить эту магию между нами, и я неожиданно предложил: — Хочешь, я расскажу тебе сказку? — Сказку? — Да. О юноше, который умел летать, и волшебнике, заточенном в зеркальной темнице… Ты льнул ко мне, как котенок, а сердце топило невиданной нежностью. Слова сами собой слетали с губ, превращаясь в сказку. О тебе и обо мне. Ты все еще был мечтой, и где-то глубоко во мне жили воспоминания о том, каким я увидел тебя впервые. Я все говорил и говорил и вдруг осознал — вот он, ключ ко всему. Я не понимал, чем так сильно твои номера отличаются от остальных: ты, как и я, не просто выходил, чтобы продемонстрировать силу духа или возможности человеческого тела — ты выходил, чтобы рассказать историю. В ту ночь в моей голове сложилась волшебная мозаика: все мои записи твоих номеров, планы на собственные вдруг, как паззлы, сошлись в цельную картину, — и она была прекрасна. Мне хотелось поделиться с тобой своим откровением, но, когда я наклонился к тебе, понял, что ты давно уже крепко спал. Наутро я вскочил с первыми лучами, мне не терпелось съездить в город и позвонить Ханджи и Закклаю. Теперь я точно знал, каким будет мое новое шоу. Ворвался в наш трейлер с завтраком, застав тебя в постели еще взъерошенного, сонного, но уже такого родного. Погруженный в свои идеи, я потерял бдительность — забыл, что для тебя все это намного сложнее, чем для меня. И все же в то утро мне хватило такта спросить: — У нас ведь все хорошо, да? Ты весь сжался в комочек, сидел, словно напуганный ребенок, обнимая колени, а у меня сердце рвалось при взгляде на такого тебя. Ты, наконец, подпустил меня так близко, единственного, первого за долгие годы. Я так боялся все испортить. — Я ничего не прошу, Леви. Просто не отталкивай меня. — Я попытаюсь. Ты выскользнул из кровати, растворяясь в утренней сутолоке цирка, оставляя меня одного. «Просто дай ему время», — твердил я себе, зная, каким напористым и импульсивным бываю порой. Я решил оставить тебя в покое, направив всю свою энергию на воплощение своих планов. Такой дурак, я едва обтесался в цирке и только-только нашел тут свое место, как демоны перемен уже гнали меня дальше, в поисках нового вызова. Мои идеи привели Ханджи в восторг: — Пришли мне почтой все номера, которые хочешь взять в новое шоу, и записи отца. Я подумаю, как можно будет совместить их, связать в единую историю. — Номер Леви на слэке должен быть кульминацией. Я так и вижу двух героев по обе стороны стропы: прошлое и будущее, и Леви между ними, исполняющий свои акробатические трюки. — Значит, коротышка справился со слэком? — Так ты и тут успела приложить руку? Ханджи рассмеялась: — Он хорош, да? — Даже не представляешь. — В общем, мне будут нужны твои записи, чтобы я понимала, что делать с оборудованием. Найду знакомых инженеров, они помогут с расчетами. — Если хотя бы примерно прикинешь бюджет, в который нам это может обойтись, — я твой должник. — Ты и так мой должник! У меня потеплело в груди от этого разговора, Хан не забыла про нас, она все еще в меня верила и готова была нам помочь. Но самое сложное, безусловно, было убедить Дариуса. Я старался унять эмоции, когда пересказывал ему свои планы, не забывая, что в первую очередь он бизнесмен и питает интерес к деньгам. Мы договорились, что я пришлю ему просчет для оценки, хотя внутри все сжималось от ужаса — я предполагал, что мой проект потребует астрономических инвестиций, и все еще не был уверен, что Закклай готов идти на такой риск ради меня. Но старик меня покорно выслушал, лишь усмехнулся в трубку: «Не бывает бывших игроков, Эрвин, присылай мне все, когда будешь готов. И я рад, что ты не забываешь мои заведения». В «Парадайз» я вернулся лишь под вечер, к началу выступления. Ты словно испарился: трейлер пустовал, а ребята ссылались друг на друга — тебя видели с Эрдом, с Кенни, с кем-то еще… Тогда я подумал, что поговорю с тобой еще раз, сразу после шоу, уничтожив остатки недопонимания между нами. Твой номер, ты, как обычно, вышел на арену, собирая овации. Каждое движение отточено до совершенства, и вот — самая опасная часть, когда ты раскручиваешься, срываясь с высоты. Меня накрыло ледяным ужасом еще до того, как все произошло: ты вертелся юлой под самым куполом, а после полетел вниз. Как в замедленной съемке я смотрел на твое падение, на выброшенную вперед руку, которой ты пытался затормозить. Сзади кто-то сдавленно вскрикнул, и моим первым порывом было броситься на арену, но музыка все звучала, а ты продолжал свое выступление. В нем больше не было легкости — я кожей ощущал, как тебе трудно, но ты довел свой номер до конца и, возвращаясь за кулисы, столкнулся со мной взглядом. Но не остановился, прошел мимо и исчез в темноте. Я не мог больше так, рванул бы за тобой сию минуту, но меня ждал мой выход. Даже не помню, как я отработал, потому что единственное, что звенело в голове, — я чуть тебя не потерял. Влетел в наш трейлер, где ты сидел, потерянно рассматривая покалеченную руку. Я что-то мямлил, точно язык проглотил, и все винил себя в произошедшем: думал, не посмей я так бесцеремонно нарушать твои границы, ты бы не потерял контроль там, на арене. Но ты сказал: «Останься», — и это было… всё. Ты наконец уступил, сдался и доверился мне. В ту ночь мы вновь лежали в обнимку, а я плел паутину нашей истории, которая обрастала подробностями и новыми персонажами. Счастливые мгновения всегда пролетают стремительно, я до сих пор с большим теплом вспоминаю те наши дни, когда я, как сумасшедший, переписывал сценарий для Ханджи, находя вдохновение повсюду, как мы с тобой гоняли по казино, чтобы у меня было больше аргументов перед Дариусом, как вечерами мы засыпали в объятиях друг друга. Вот-вот мы должны были покидать Канаду. Заключительное выступление в Торонто и пара дней, чтобы разобрать шапито и оборудование. Следующим крупным городом был Детройт, но это было последнее место на планете, где я хотел бы светить деньгами, тем более я не был уверен, что у Закклая там есть связи, а значит, этот вечер — единственный шанс поднять деньжат перед долгим затишьем. А еще во мне снова вдруг проснулся тот разнузданный гуляка, что кутил в дорогих заведениях, тратился на девок и беспутную жизнь. Душа просила праздника, и мне хотелось устроить его для нас, для нас обоих. Игра шла как обычно, за исключением странного, по-щегольски одетого господина с длинными платиновыми волосами и пугающими темными, почти черными глазами с загнутыми, светлыми ресницами. Он равнодушно пасовал, сливая мне тысячу за тысячей. Я видел, как он смотрит на тебя, меня это бесило, но ты держался молодцом. — Хэндз-ап? — предложила мне эта белобрысая сволочь, и я уже кивнул и согласился, когда заметил, как за его спиной кто-то из работников казино подает мне знаки. Мне страшно не хотелось оставлять вас тет-а-тет, но, судя по всему, дело было серьезное. — Вы должны проиграть ему, — наклонившись к самому уху, шепнул мне администратор. — Да вы шутите! Там фишек на тридцать тысяч, если не больше. — Это личная просьба господина Закклая. О деньгах не волнуйтесь, вам компенсируют ваши сорок процентов. Но из-за стола вы должны встать пустым. — Хорошо, — прошипел я, поправляя волосы. Мне не терпелось к вам вернуться и надрать задницу этому стремному типу. Мне хотелось его уделать хотя бы в покер, но Дариус запретил, и перечить ему я не смел — черт его знает, в какие игры он играет. Мой принцип был — никогда не соваться в его дела. Он обеспечивал меня деньгами и защитой, я — делал то, что он от меня хотел. Специально проиграть куда сложнее, чем выиграть. Я скидывал комбинации, но, как назло, карта сама шла в руку, и, в конце концов, я как идиот сидел с червовым флешем. — Вскрываемся? — предложил я, в последний момент меняя в руке карты. В настоящей игре я никогда бы не опустился до мухлежа, но сейчас мне не хотелось рисковать. — Пара. — Стрит. Я облегченно выдохнул, потому что все-таки не зря достал эту чертову крестовую девятку. Без нее я бы сделал ублюдка. Ты дернулся под столом, но я успел перехватить твою руку, внутренне умоляя: «Молчи, Леви, молчи». — Не везет в картах, повезет в любви. Это была красивая игра. Позвольте мне пригласить вас и вашего друга отдохнуть в одном из моих заведений? Все за мой счет, разумеется. Кстати, меня зовут Вилли. Вилли Тайбер. Конечно, я должен был отказаться. Прежде я всегда был верен своему правилу — никаких чертовых знакомств за карточным столом. Когда один победитель, а другой проигравший — это так себе фундамент для дружбы. Но тут… не знаю, какая муха меня укусила. Я хотел оторваться этим вечером с тобой, и вот — случился повод. Мы ехали в машине, а я все рассуждал, что за фрукт этот Вилли Тайбер и какие отношения у них были с Закклаем, ведь не просто так мне запретили оставлять его в дураках. И все же было в нем что-то скользкое, порочное, и в то же время он именно этим и привлекал. Сынок какого-нибудь криминального дона? Наследник многомиллионной империи? Тогда я мог только догадываться об этом. — Это особенное заведение. Только для своих, — торжественно произнес Вилли, распахивая перед нами двери какого-то подпольного кабака. Оглядевшись, я присвистнул — это был гей-клуб! Я слышал о таких местах, но никогда не бывал в них прежде; признаться, до встречи с тобой у меня и в мыслях не было, что мне могло быть это интересно. Но вообще была там какая-то особенная атмосфера — свободы, непринужденного веселья и интригующего чувства, словно все мы тут повязаны общей тайной. Едва нас покинул наш новый знакомый, как ты тут же впился мне в локоть с недовольным: — Что это, твою мать, было? Я что-то там пытался тебе объяснить, когда на помощь мне пришел темнокожий парень с саксофоном, что заиграл пронзительно и нежно, и я не устоял перед искушением пригласить тебя на танец. О, это было волшебство. Чистая магия. Мне казалось, словно мы с тобой одни в целом мире, и эта музыка, такая медленная и печальная, она тоже словно бы рассказывала нам чью-то историю любви. А дальше… все закружилось веселым, пьяным вихрем. Я смотрел на тебя и не узнавал: ты танцевал, отдаваясь музыке со всей страстью, и каждый взгляд в этом прокуренном зале был прикован к тебе. Впервые я видел, как ты веселишься так беспечно. Там, в цирке, казалось, ты отовсюду ждешь опасности и осуждения, но здесь ты преобразился, ты был свободным, неукротимым, словно огонь, — всё бы отдал за то, чтобы ты оставался таким всегда. Мне нравилось притягивать тебя в танце, ловить эти завистливые взгляды и словно бы исподволь тихо рычать в ответ: «Мое». Я наслаждался этим вечером, тобой, выпивкой и говорил себе, что впереди у нас еще сотни, тысячи таких вечеров. Я даже был благодарен этому странному типу, Тайберу, который притащил нас сюда: где мы еще могли бы так повеселиться? Клянусь, я ровно на секунду упустил тебя из виду, отошел к бару за очередным виски. А когда я повернулся, ища тебя в толпе глазами, то увидел, что тебя припер к стенке этот скользкий гад и уже тянул руку, нашептывая какие-то сальности. Звериное чувство собственника взвыло диким волком — кто-то посмел посягнуть на мое. Ослепленный ревностью, едва ли помню, как бросился к вам, расталкивая толпу, оттащил его и врезал — не сильно, скорее, чтобы отрезвить, привлечь к себе внимание, вызывая на настоящую драку. Черт, да я бы размазал этого тщедушного ублюдка, если бы не ты: уперся мне в грудь, выталкивая на воздух, и всё шептал: «Идем, Эрвин, идем отсюда». Признаться, сейчас я думаю, что стоило тогда мне его отделать хорошенько, а то и вовсе прибить. Ночной свежий воздух привел в чувства, и в голову полезли непрошенные мысли: как мог я так облажаться? Зачем вообще притащил тебя в этот чертов клуб? Кто вообще такой этот Вилли Тайбер, и чем аукнется потом это ночное приключение? — Поехали обратно, Эрвин, — несмело ты потянул меня за рукав, но я не мог. Меня все еще потряхивало от адреналина, ревности и злости на самого себя. И тогда ты неожиданно шагнул вперед, обвил меня руками и поцеловал. И я не знаю, было в этом поцелуе… да всё в нем было — моя сбывшаяся мечта. Я прижимал тебя к себе, и единственное, на что был способен, шептать: «Ты мой, только мой». Я был на грани, все силы уходили на то, чтобы сдерживать себя, но, когда твоя рука скользнула ниже, провела уверенно и сжала, я потерял контроль. Впервые в жизни я хотел кого-то так сильно, что это сметало все доводы рассудка диким ураганом, и я не мог, не хотел себя останавливать. Я смотрел и видел только тебя, твои шальные, поплывшие от желания глаза с огромными зрачками. Я и не подозревал, что в хрупком, застенчивом юноше, что сторонится всех, таился дикий звереныш, и я не мог не сдаться под напором твоей страсти. Благоразумие оставило меня, всем, чего я хотел, был ты. Ты был такой податливый и мягкий: помню это ощущение, когда одними пальцами растягивал тебя, чувствуя жар и дрожь твоего тела, а самого пробивало сотней электрических разрядов. Хотелось бы мне сказать, что я старался быть осторожным и нежным, но ты не оставил мне и шанса, сам обвивал ногами, насаживаясь на мой член. Я даже не помню своего оргазма, все превратилось в бесконечное, сводящее с ума удовольствие, а твои всхлипы подо мной звучали слаще самой прекрасной музыки. Я, кажется, не смог устоять на ногах — так и рухнул на коленях в какую-то грязную лужу, прижимая тебя к себе, ощущая, что я еще там — внутри. И это чувство незнакомой близости окутывало меня с ног до головы — ни с одной женщиной в мире, ни с кем до тебя я не испытывал подобного. Реальность возвращалась постепенно: шуршанием шин проехавшей машины, теплым светом фонаря, что стыдливо не нарушал нашей интимности, запахами грязи и помойки. Меня все еще трясло, я осторожно помог тебе подняться и привести себя в порядок. — Ты как? — Жалею лишь об одном – что мы не сделали этого раньше, — ответил ты, прильнув к моим губам, и я понял, что хочу, чтобы эта ночь продолжалась вечно. — Что скажешь, если мы сегодня снимем номер в отеле, а в цирк вернемся завтра? Канада осталась позади, а с ней — все сомнения, страхи и недомолвки. Ты стал мой, от макушки до пяток, стены рухнули, и между нами не было больше тайн и запретных тем. И все же ты не переставал удивлять меня — своими номерами, вытворяя на тросе невозможные вещи, своей нежностью и своей страстью. Снимать номера в отелях после казино вошло в привычку, и я тащился с этих вечеров. У нас словно было две жизни: в одной ты все еще был угрюмым и упрямым мальчишкой, который так отчаянно нуждался в моей защите и любви, в другой — порочным демоном, суккубом, который вытворял со мной такое, что меня, завсегдатая бурлесков и борделей, бросало в жар от одних воспоминаний. Одна моя мечта сбылась, и я бросил все силы на осуществление следующей. Я решил прощупать почву, поговорив с Кенни, понять, какие у меня шансы. — Чего тебе? — буркнул он, не поднимая глаз от бумаг, когда я вошёл в его трейлер. — Денег не дам. — Я не за ними. Можем поговорить? Кенни достал из нижнего ящика худую папиросу и закурил: — Ну? — Какие у вас планы на следующий год? — Сезон начался два месяца назад, какие планы? Этот бы пережить. — А вы никогда не задумывались о том, чтобы продать цирк? — Нет, — просто ответил Кенни, выпуская мне в лицо дым. — Это все, что ты хотел узнать? — Но если… — я не хотел сдаваться так просто. — Без всяких «если» — это не обсуждается. Давай проваливай, у меня работы непочатый край. Это было фиаско: Аккерман не оставил мне ни малейшего шанса на аргументы. Но я был упрям, решив зайти с другой стороны — со стороны труппы. В конце концов, они же не были его рабами и я вполне мог просто перекупить нужных мне артистов. Другое дело было убедить их оставить кочевую жизнь: для многих это было немыслимо, они ведь выросли в цирке и всю жизнь провели на колёсах. Все чаще за ужином я собирал вокруг себя толпу, на все лады расхваливая Вегас, рассказывал, как здорово живут артистки кордебалета, какие богатые и красивые мужчины приезжают туда кутить и сколько пар сложилось на моих глазах. Девчонки слушали меня с горящими глазами, и каждая уже представляла себе прекрасного принца, который увезёт ее в страну грез. С Майком был самый честный разговор. Едва я убедился, что Дариус и Ханджи поддержат меня, я отправился к нему: — Послушай, тебе никогда не хотелось чего-то другого? Другой жизни? — Шутишь? Да я в семнадцать просто грезил Голливудом, мечтал податься в каскадеры. Но отец бы не понял. Да и как бы я оставил своих стариков? А потом — Нанаба, ребенок, все закрутилось… — Ты думал о будущем? О том, что будет с твоей семьей через десять, двадцать лет? Мир меняется, и бродячие цирки больше никому не нужны. — Да знаю я! Но, черт подери, я больше ничего не умею. Максимум, на что я могу рассчитывать, — стремная работенка в автосервисе, по уши в грязи и мазуте. — Нет, ты не понял, я говорю вовсе не об этом. Наше ремесло по-прежнему востребовано, но этой конфете нужен другой фантик. Если бы я предложил тебе и всей твоей семье работу в новом шоу, вы бы согласились? — Оставить «Парадайз»? Но это вся наша жизнь… — Подумай: стабильность, совершенно другие деньги, сможете купить настоящий дом, а маленький Эрвин пойдет в нормальную школу, получит образование и, когда вырастет, — у него будет выбор, в отличие от нас. Это был удар ниже пояса. Я заронил зерно сомнения в душу Майка, в души всех цирковых. Любой, у кого была бы хоть капля мозгов, понимал — мир стремительно менялся, и если ты не менялся вместе с ним, то был обречён на вымирание. Я не только кормил всех сладкими мечтами, но и постоянно подбрасывал новости о прогоревших шапито, «зеленых акциях», призывающих бойкотировать цирки. Судя по разговорам и настроениям, к концу сезона вместе со мной ушли бы если не все, то многие. Признаюсь, я не оставлял надежды договориться с Кенни, и на то было две причины: во-первых, я не хотел быть сволочью, разорившей старика, а во-вторых, ты был единственным, кто не поддался на мои провокации, избегал серьезных разговоров о будущем и часто повторял: «Разве нам плохо так жить, Эрвин?». Спустя месяц после Торонто Ханджи выдала мне просчет, заверив, что нашла просто потрясающих техников и они готовы работать с нами — так им понравился новый проект. Две недели я крутил бизнес-план так и сяк, оптимизируя, сокращая расходы. Но была целая куча темных пятен — я не понимал, насколько большим мы сможем сделать зал, от этого зависела цена за билет и срок окупаемости проекта. В конце концов, я отправил Дариусу все, что было. Набрал ему из Атланты, сразу после очередной игры, забыв, что в Вегасе было уже четверть пятого утра. На мое счастье Дариус не спал и был как-то по-особенному ко мне расположен: — Есть для тебя хорошие новости. Кажется, нашлось помещение, конечно, оно потребует целую кучу вложений, но нам не нужно будет затевать огромную стройку, а это сэкономит время. Я посмотрел бумаги — и знаешь, сам не верю в то, что говорю, но этот проект больше не кажется мне таким уж безумием. С готовым зданием, проверенной труппой у тебя действительно есть шанс поставить шоу за год. Так что дерзай. И, кстати, было бы неплохо, если бы эти твои инженеры приехали сюда оценить площадку — билеты я оплачу. Этот разговор вселил в меня небывалую уверенность. Мы по-прежнему давали представления, кочуя из города в город, но теперь где-то там, в сердце Невады, происходило нечто потрясающее — целая команда трудилась над воплощением моей мечты. С Ханджи созвонились, когда она была уже в Вегасе. — Помещение просто пушка! Мы легко устроим здесь зал тысяч на пять, а вместо сцены — огромный бассейн с раздвижными панелями, это решит кучу проблем с безопасностью артистов и сделает представление еще более зрелищным, а еще... Захлебываясь от восторга, она тараторила цифры, расчеты, планы и сроки и в конце концов спросила: — Я думаю, тебе стоит приехать. Дариус хочет обсудить с тобой деньги, да и мне было бы спокойней, если бы ты взглянул на все это прежде, чем мы подпишем документы. — Через месяц мы будем в Калифорнии, думаю, что смогу урвать неделю перед Сан-Диего. Я решил не злить Кенни разговорами о продаже «Парадайза», он легко мог отказать мне в моем мини-отпуске, а от него теперь зависело все. Осень в Неваде — самый сезон, город бурлил, как огромный муравейник, и, едва я вдохнул этот воздух пустыни, как понял — всё получится. У нас будет и дом с оранжевой черепицей, и свое шоу, а я наконец сниму с твоей шеи ярмо прошлого, освобожу тебя от Кенни. У меня было всего пять дней, за которые нужно было успеть всё. В лобби отеля меня встречала Ханджи, господи, мы не виделись больше, чем полгода! Я уже успел отвыкнуть от ее буйной энергии и сумасшедшей харизмы. — Это Моблит, он преподает в Бостонском университете, потрясающий художник, потом посмотришь его эскизы костюмов, это просто отвал башки! Анка — наш архитектор, не смотри, что она мелкая, дико крутая деваха, Гергер — главный инженер, так что, если на арене вы свернете себе шею, — ты точно будешь знать, кого винить. Народ всё прибывал и прибывал, а у меня голова шла кругом от новых лиц и имен. Я и подумать не мог, что за эти несколько месяцев Зое собрала целую банду. — Всем безумно интересно, и все хотят работать над этим проектом. Черт, Закклай уже потратился немало на этих ребят, значит, настроен он был более чем серьезно, не тот человек, чтобы попусту сорить деньгами. С ним мы встретились вечером, в лобби-баре, где он, как обычно, тянул свой любимый коллекционный коньяк. — Рад тебя видеть. Не растерял лоска, я боялся, что ты оскотинишься с этим балаганом, — похлопал он меня по плечу. До нашей встречи я успел изучить все материалы, которые приготовила Ханджи. Черт, ребята провели колоссальную работу, не знаю, с чем сравнить это чувство, когда твои идеи обретают плоть и кровь, превращаясь во что-то материальное. — Проектом заинтересовались несколько инвесторов, найти деньги оказалось гораздо проще, чем я думал. Тем более, как я и говорил, это поможет привлечь в Вегас больше людей. Больше людей — больше денег. Это всем на руку. — Как думаешь, когда мы сможем начать осваивать площадку? — Остались чистые формальности: подписать документы на помещение и подготовить договоры для твоих ребят. Кстати, что там с покупкой этого цирка? — Если честно — пока так себе, владелец, Аккерман, даже слышать не хочет о продаже цирка. — Ну тогда договаривайся напрямую с артистами, — внезапно Дариус нахмурился и добавил. — Аккерман… Помню одного Аккермана — Кенни Потрошитель — играл в покер покруче тебя, только совершенно неуправляемый гандон был. Ну за то и поплатился. Я дернулся на знакомое имя. — А можешь поподробнее? — Ой, это старая история, ей лет пятнадцать, если не больше: я тогда только-только в Вегасе освоился, раскручивал свои первые заведения. И основная публика была еще та — ребята, которые после мексиканских рейдов любили зависать здесь. Кенни — тот еще мутный тип, но в покер играл, как Бог. Его в Вегасе за это Потрошителем и прозвали, завсегдатай моих заведений. А потом я так и не понял, как это случилось, но то ли он общаковые деньги проиграл, то ли, наоборот, выиграл слишком много. Короче, за ним пригнали какие-то тихуанские отморозки, устроили стрельбу в одном из казино. Полный пиздец, в общем. — А Кенни? — Черт его знает, пропал после этого. Я думаю, что его все-таки нашли и прикончили. Меня мучили сомнения — какова вероятность, что герой этой истории и наш угрюмый конферансье — один и тот же человек? Да и что мне было делать с этой информацией? — Сколько денег на моих счетах в казино? — поинтересовался я. — Чуть больше сотни. — Плюс у меня есть еще двести от Магата в банковской ячейке. Я хочу предложить ему всё. — Триста тысяч за этот цыганский табор? Да ты спятил! — Дариус был возмущен. — Если я не договорюсь с Аккерманом — лишусь своей главной звезды. Так что я готов идти ва-банк. — Это твои деньги, тебе решать. Я хотел предложить тебе процент, соразмерный вложениям, но, если ты ни копейки не дашь на шоу, — всё, что у тебя будет — контракт наемного сотрудника. Зарплату я положу достойную, за это можешь не переживать. Я скрипнул зубами от досады. Разумеется, я знал, что музыку заказывает тот, кто платит деньги, и настоящим владельцем шоу все равно будет Закклай. Но я рассчитывал на то, что у меня будет право голоса. Сейчас же Дариус подводил черту. — Для меня важнее всего получить Леви. Сколько бы это не стоило. Без него шоу не будет. — Я не знаю, какого черта ты вцепился в этот цирк. Можно подумать, что на свете нет других артистов. По-моему, это чудовищная глупость так швыряться деньгами, особенно в самом начале пути. У нас все равно будут кастинги — найдешь кого-то получше. — Он лучший. — Делай, как знаешь. Оставшиеся дни пролетели как один. Дариус знакомил меня с какими-то шишками — потенциальными инвесторами нашего предприятия, Ханджи заваливала новыми идеями, но самое главное было то, что теперь наше шоу было не просто проектом на бумаге, оно воплощалось в жизнь, и десятки людей прикладывали к этому руку. Это было фантастически. Но еще я чертовски соскучился — впервые с Портленда мы расстались так надолго. Засыпать без тебя под боком было страшно непривычно, мне хотелось поскорее тебя увидеть, закрыть вопросы с Кенни и вернуться в Вегас полноценной командой, готовой покорять вершины. После Вегаса я казался себе всемогущим, и тем больнее было встретиться с реальностью, точнее, с тупым упрямством твоего дяди. На следующий день после возвращения я пошел к нему, но разговора снова не получилось. Даже когда я озвучил сумму отступных, он не изменил своего решения. До конца сезона оставалось три недели, контракты истекали, и у меня были все шансы перекупить артистов, оставив Кенни ни с чем. И я пошел в атаку, открыто рекламируя наше новое шоу, называя сроки, подкупая цирковых рассказами о безоблачном будущем, что ждет их, реши они пойти за мной. Сейчас я думаю о том, каким был дураком. На деле Дариус был прав — достаточно было пригласить лояльных артистов, объявить кастинг и набрать новую труппу. Но мне почему-то было важно получить разрешение Кенни и как-то позаботиться о нем. Я думал, без этого ты никогда не согласишься выступать. Я продолжал кормить тебя сказками и не начинал разговора на серьезные темы. Я воспринимал тебя как ребенка, думал, что таким образом защищаю тебя, мол, «я всё решу и позабочусь о тебе», но на самом деле я думал только о себе, я даже не пытался понять, что происходит в твоей душе. Я был так ослеплен маячащим впереди успехом, что едва не потерял тебя — и за это я до сих пор не могу себя простить. Сакраменто был последним городом в турне и моим последним шансом договориться с Кенни по-хорошему. Я вошел к нему без стука, он как раз разгребал какие-то бумажки и потягивал вискарь, едва увидев меня на пороге, выплюнул: — Если ты пришел опять заводить старую волынку о продаже «Парадайза», то лучше убирайся прямо сейчас. Кстати, дорабатываешь в Сакраменто и убирайся вон, второго сезона у тебя тут не будет. Я был готов к такому повороту и просто сказал: — Многие уйдут вместе со мной. — Ты не посмеешь, щенок. — Вы не оставили мне выбора. — Я сказал, выметайся отсюда. — Послушайте, я не хочу оставлять вас банкротом, переманивать артистов и обрекать на нищенское существование. Я знаю, что вы тоже игрок, вас еще помнят в Вегасе — Кенни Потрошитель. Аккерман поднял на меня глаза, и я понял, что попал в яблочко. — Игра разрушила мою жизнь и подарила новую. Я пятнадцать лет не брал в руки карты. Я не ожидал, что Кенни понесет на откровения, но он продолжал: — Я был такой же, как и ты, самоуверенный наглец, который думал, что помолвлен с фортуной. Обчищал этих дураков, словно мальчишек, ставил на кон все, считая, что обречен на успех, а однажды я проигрался, лихо проигрался. Ты знаешь, почему распался цирк Рейссов? Ури нужны были деньги, чтобы выкупить меня у картеля, а этот ублюдок Род послал его к чертовой матери. Не знаю как, но ему все-таки удалось меня оттуда вытащить. Признаться, тогда я был почти уверен — мне конец. Он выходил меня, дал мне новую жизнь, оставил этот цирк, а теперь ты хочешь, чтобы я продал дело всей его жизни предприимчивому прощелыге вроде тебя? До этого момента я воспринимал Кенни как ворчливого, состарившегося раньше времени несчастного мужлана, который душит всех вокруг своими запретами, жадностью и упрямством, но сейчас на меня смотрел смертельно уставший человек, и я впервые подумал — у него тоже было сердце. — Шапито по всему миру разоряются, в эру телевидения, кино, новых развлечений к нашему искусству теряют интерес. «Парадайз» всё равно обречен: еще пять, десять лет — и от него не останется ничего. Я же хочу дать ему новую жизнь, предложить будущее его артистам, чтобы память об Ури и о его трудах не стерлась навсегда. — Не смей говорить со мной о нем. Ты так ничего и не понял. Я не продам цирк. — Я не отступлюсь. Не заставляйте Леви выбирать между мной и вами. Решим вопрос как мужчины. Одна игра. Победителю достается все. Если выиграю я — вы примете мое предложение, возьмете чек и отпустите всех артистов. Если победите вы — я исчезну из вашей жизни раз и навсегда. Кенни допил виски и грохнул стаканом об пол: — Значит, игра, говоришь? Мало тебе шоу? Отлично! Тогда я хочу, чтобы вся труппа видела, как я размажу тебя и выкину из своего цирка. Кенни бросился на улицу, стуча во все двери: — Давайте, мать вашу, выметайтесь. Вас ждет охуенное представление. На поляну стягивался ничего не понимающий народ, а Кенни уже тащил раскладной стол и два стула. Сунул старику Захариусу в руку колоду со словами: «Ты будешь сдавать», — и повернулся ко мне: — Ну? Твое же было предложение. Сам им и объясни. Я повернулся к остальным и, превозмогая волнение, заговорил: — Дамы и господа, я думаю, вам хочется понять, о чем пойдет речь. Последние месяцы я вероломно манил вас на свою сторону, обещая большие гонорары и лучшую жизнь. Всё, о чем я говорил, — в силе, но этот человек, ваш нынешний хозяин, не хочет отпускать вас, думая, что вы его собственность. И как два джентльмена мы приняли решение — пусть нас рассудит игра. Если я проиграю — все мои обещания автоматически аннулируются, и я не смею предлагать вам ничего, если проиграет он — выбор за вами. Нашим крупье и секундантом выступит мистер Захариус. Воздух вокруг сделался густым и тяжелым, нас окружала толпа народа, но все напряженно молчали, пытаясь понять, что происходит. Я не видел тебя, но чувствовал — ты рядом. Думал ли я тогда хоть на минуту, что поступаю неправильно? Нет. Желание победить любой ценой ослепило меня, я воображал себя героем-освободителем, который сейчас предложит всем этим людям лучшую жизнь и позаботится о них, и даже не представлял, как гнусно это выглядело со стороны. Захариус шагнул вперед, раскидывая карты, а я почувствовал знакомые электрические импульсы в самых кончиках пальцев. Самая важная игра в моей жизни началась.