Санжировка

С того вечера все изменилось. Цирк покидал Канаду, и старый Леви словно бы остался там, умер в темной подворотне на окраине Торонто. Я чувствовал себя словно гусеница, которая много лет провела в своем коконе и вот, наконец, переродилась в прекрасную бабочку, которая познала вкус свободы и полета. Я смотрел на себя твоими глазами и правда начинал верить в то, что я особенный, прекрасный и достоин счастья. Мы двинули на юг через центр страны. Сквозь Чикаго, Индианаполис, Атланту. Я продолжал тренировки, а ты вел свои бесконечные записи, засыпая меня вопросами об акробатических трюках, придумывал какие-то номера и все узнавал — можно ли воплотить их в жизнь. Ты много времени проводил с Захариусами, иногда днем исчезал где-то в городе и по-прежнему не упускал возможности сесть за карточный стол. Каким-то волшебным образом тебе удалось совмещать жизнь циркового артиста и профессионального игрока. Ты был клубком противоречий: нежный и чуткий любовник и осатаневший от страсти зверь, веселый балагур и вдумчивый печальный философ, расточительный гуляка и рациональный прагматик — в тебе была тысяча граней, и я любил каждую из них. Признаюсь, я так упивался своим новым счастьем, что даже не воспринял всерьез твои разговоры о собственном шоу. Когда я наконец осмелился задать тебе этот вопрос: «Что же привело тебя в наш цирк?» — ты просто ответил: «Ностальгия, тоска по дому и ты». Но все чаще в наших разговорах всплывала твоя мечта, все чаще ты говорил о том, как мы покорим Вегас. Ты по-прежнему рассказывал мне сказки, но теперь я знал, о ком они. Ты не просто выдумывал историю, ты плел сюжет для своего шоу: одинокий крылатый юноша, который потерял своих лучших друзей в страшную бурю, злой колдун и волшебник, заблудившийся в зеркальном коридоре лжи. Это было о нас с тобой, о тебе и обо мне. Эта сказка обрастала подробностями, в ней появлялись новые герои: заклинатели змей, богини огня, отважные рыцари — и в каждом я узнавал знакомые лица, за каждым видел готовый номер. Меня это пугало и восхищало одновременно, твоя фантазия не знала границ, как и твои амбиции. Я знал, к чему ты ведешь, но думать об этом не хотел и все же однажды не выдержал: — Эрвин, зачем? Разве нам плохо так жить? — Подумай о будущем. Бродячие цирки обречены, людям это больше неинтересно. Посмотри, сколько сегодня мы собираем народа на наших представлениях. — Кенни никогда меня не отпустит. — Ты не понял. Я хочу купить «Парадайз». Мне нужны все номера: Майк, Нанаба, твой «отряд Леви». А ты — ты будешь главной звездой этого шоу. Я дам цирку Рейссов вторую жизнь. — Ты просто не знаешь моего дядю. Он не расстанется с этим цирком. — Я смогу его убедить, — упрямо ответил мне ты тогда. Полгода твоей кочевой жизни пролетели словно день. Я знал, что такому человеку, как ты, всегда будет мало этого, мало такой жизни, мало публики, мало славы… Твои амбиции гнали тебя вперед, к Вегасу и твоей мечте. А я с ужасом думал о том дне, когда мне наконец придется сделать выбор. Я знал, что Кенни никогда не расстанется с «Парадайзом», да и я сам не мыслил своей жизни без нашего цирка, но еще я не мыслил своей жизни без тебя. Я видел, как тянулись к тебе остальные, чувствовал, что хрупкий баланс давным-давно нарушен, и все во мне жило в ожидании грядущей катастрофы. А потом случилось то, за что я до сих пор пытаюсь тебя простить. Нет, я не виню тебя в смерти Кенни, не ты нажал на курок того пистолета, но именно ты — вложил его в дядину руку. Я чувствовал, как сгущаются тучи: тут и там слышал разговоры о других цирках, новых номерах. Близился конец сезона, а значит — и срок продления контрактов; разумеется, кто-то был куда крепче повязан с «Парадайзом», чем просто бумажкой. Но самым ужасным во всем этом оставалось ощущение, что ты и есть тот ураган, что со дня на день сотрет наш цирк с лица земли, а я словно стоял в самом эпицентре, делая вид, что не понимаю ничего. Ты был умен, продуманно готовил почву для будущего, сеял среди цирковых зерна сомнения, что пробивались ростками-надеждами на лучшую жизнь. Калифорнийская осень — самое прекрасное, что есть на планете. Теплая, туманная поутру, с легким привкусом морского бриза — я так хотел разделить это время с тобой, но ты каким-то чудом договорился с Кенни и исчез на полторы недели, что мы торчали в очередном американском захолустье. Я ждал объяснений, хоть чего-нибудь, но ты лишь заговорщицки ухмылялся и всё твердил: «Совсем скоро я подарю тебе крылья, ты снова станешь свободным». Ты ждал нас в Сан-Диего — еще более блистательный и уверенный, чем прежде. Безумная ночь после недели разлуки и твои прекрасные истории как награда за дни без тебя. Я готов был слушать тебя вечно, и, конечно, мне самому хотелось верить, что когда-нибудь твои мечты станут реальностью, что мы купим приземистый домик с оранжевой крышей где-нибудь в районе Спринг вэлли, на выходных будем гонять к океану, а наше шоу будет таким прекрасным, что люди со всего мира будут приезжать в Вегас, чтобы увидеть его. — Завтра я поговорю с твоим дядей. И если все пройдет по плану, уже следующей осенью мы будем праздновать премьеру и наш успех. — Кенни никогда не согласится. — Да брось, он уже стар, я вижу, как ему тяжело. У меня для него готов чек на кругленькую сумму, которой хватит на безбедную старость. Купит себе домик где-нибудь на побережье, будешь навещать его пару раз в году. Все будет хорошо, доверься мне. — Ты не знаешь этого человека так, как знаю я. Он не отдаст тебе цирк. — Отдаст. Вот увидишь, — улыбнулся ты, опрокидывая меня в кровати. — Или сомневаешься в моем даре убеждения? Вечер потонул в наших дурачествах, в нашей нежности и в нашей любви. Я так хотел верить, что все это будет правдой, что дядя скажет: «Почему нет?», — подпишет документы, отдавая тебе «Парадайз», а остальные… те давно уже были готовы идти за тобой, как крысы за Гамельнским дудочником. И тогда будет все: и волшебный Вегас, и домик с оранжевой черепицей, и наше шоу, но главное — ты точно будешь рядом, не исчезнешь, а мне — не придется выбирать. В то утро ты был в приподнятом настроении, всё что-то шутил, приговаривая: «Леви, мы на финишной прямой — сегодня всё решится». Я видел, как ты скрылся в трейлере Аккермана, и изо всех сил боролся с искушением подслушать разговор. В конце концов, не выдержав, я подоспел к финалу. Тебя было почти не слышно: ты разговаривал спокойно и тихо, дядя же орал, как умалишенный: — Я СКАЗАЛ, ЧТО ЭТОГО НЕ БУДЕТ! РАЗГОВОР ОКОНЧЕН. — Подумайте, это хорошее предложение, неужто вам наплевать, что будет с вашей труппой через год? Или через пять лет? — В ЖОПУ ЗАСУНЬ СВОЙ ЧЕК, СЛЫШИШЬ МЕНЯ? ВОН ОТСЮДА! ВОН ИЗ МОЕГО ЦИРКА! Судя по интонациям, дядя был пьян, а еще он был в ярости. Я помнил его таким, и все внутри сжималось в ужасе, потому что я знал, на что он был способен в таком гневе. Ты вылетел из его трейлера, от души хлопнув дверью, а я стоял в тени и не знал, что мне делать. Унимать Кенни? Просить его простить твою выходку? Бежать за тобой? Все внутри рвалось от этих противоречий. Когда-то я ненавидел Кенни. Я помню свой детский ужас перед ним, когда после очередной неудачной тренировки он напивался и жестоко избивал меня. Помню это ощущение яростного бессилия и смирения: мне восемь или девять, очередная премьера, вокруг радостный гомон и шум празднующего цирка, но мне нельзя туда, потому что я наказан за очередной проебанный вольтиж. Его огромная фигура на пороге трейлера, запах сигарет и перегара, тяжелые кулаки… Я думал: «Что б ты сдох!», — но гораздо больше мечтал сдохнуть сам... А еще я помнил поломанного Кенни, лишенного опоры, когда умер Ури, и помнил его поддержку, когда лишился Фарлана и Изабель, помнил его участие, доверие и тот кусок свободы, что он мне подарил. Я ненавидел его и в то же время по-своему был благодарен, ведь, если бы не он, в моей жизни не было бы «Парадайза», не было бы Фарлана и Изабель, но самое главное — в ней не было бы тебя… Я не пошел за тобой в тот вечер. Ждал, когда ты сам вернешься ко мне. И ты пришел, злой, немного растерянный и все такой же упрямый. — Он не согласился, — подытожил я. — До конца сезона еще три недели. Впереди Лос-Анджелес и Сакраменто. Я не хочу переманивать его артистов, оставляя старика ни с чем. Но Вегас готов и ждет нас. Мне хотелось броситься к тебе на шею, сказать, что я на твоей стороне, но я не мог. С «Парадайзом», с Кенни меня связывало куда большее, чем сраный контракт: это была моя жизнь, всё, что я знал, и сейчас ты ставил это на кон, по привычке играя ва-банк. Я чувствовал, что грядет цунами, что сотрет наш песчаный замок с лица земли. И мне было страшно. Тогда я мечтал: вечность бы колесить по стране, играть в чертовых казино, предаваться страсти в номерах дорогих отелей, срывать овации на арене. Мне казалось, что мы жили не одной жизнью — сотней. И я все не понимал: неужели тебе этого недостаточно, Эрвин Смит? Ты думал о нашем будущем, я — жил одним днем. Лос-Анджелес был к нам прохладен, впрочем, как и всегда — слишком искушенная публика. Я не спрашивал, но знал, что с того вечера в Сан-Диего ты не раз искал общества Кенни, уговаривал, умасливал и ждал, но тот по-прежнему был неумолим. Впереди нас ждал один лишь Сакраменто. Последний город по контракту, а после — еще два месяца простоя, ожидание весны, новые номера и увязший в оргвопросах Аккерман-старший. Конец сезона — сложный период, никогда не знаешь, кто готов идти с тобой дальше, а кто помашет ручкой и рванет в другой цирк. Ужасное время для дяди. Иногда я думаю, что, знай я о твоих планах наперед, сумел бы предотвратить ту катастрофу. С вашего первого разговора в Сан-Диего я знал — ты на волоске, я слышал дядю и понимал прекрасно — второго сезона в «Парадайзе» тебе не видать. И малодушно я мечтал о том, как ты, оставшись без работы, бросив цирк, будешь кочевать из одного казино в другое, идти за нами по пятам — только ради меня. А, может, думал, что сумею убедить дядю, и всё останется как прежде: наш трейлер, сказки по вечерам, безумные ночи после игры… Я правда верил, что есть иной путь. Премьерный вечер в Сакраменто. Аншлаг и публика в восторге, я думал впервые показать там свой номер на слэке, но ты переубедил меня, попросив придержать его до нового сезона. Вся труппа пребывала в этой эйфории — последние пару месяцев Кенни поступился своей жадности, накинув каждому процент с продаж. Разомлевший после душа, сбросив с себя сценическое амплуа, я брел к нам в трейлер, уже предвкушая твои теплые объятия, безудержную нежность и жаркие поцелуи, обещавшие открыть ворота в рай. Я шел мимо трейлера Кенни, когда услышал этот разговор на повышенных тонах, различая знакомые голоса: — Ты не посмеешь, щенок. — Вы не оставили мне выбора. У меня был соблазн задержаться и подслушать, но последние две недели ты проводил столько же времени в трейлере Кенни, сколько в нашем, и я решил, что это очередная пустая ссора, которая не приведет вас ни к чему. Я думал, ты вот-вот вернешься, как обычно, растерянный и злой, но в этот раз все было иначе. Цирк не спал, и это не было похоже на обычную вечернюю суету, за окнами раздавались удивленные возгласы, и я видел, как поспешили девчонки куда-то вглубь нашей стоянки. Впервые в жизни я такое наблюдал: вся труппа собралась плотным кольцом вокруг крошечного пятачка, на котором стоял лишь раскладной столик и пара стульев. По одну сторону сидел ты, по другую — Кенни. Ты встал и как-то торжественно, обращаясь ко всем вокруг, объявил: — Дамы и господа, я думаю, вам хочется понять, о чем пойдет речь. Последние месяцы я вероломно манил вас на свою сторону, обещая большие гонорары и лучшую жизнь. Все, о чем я говорил — в силе, но этот человек, ваш нынешний хозяин, не хочет отпускать вас, думая, что вы его собственность. И как два джентльмена мы приняли решение — пусть нас рассудит игра. Если я проиграю — все мои обещания автоматически аннулируются, и я не смею предлагать вам ничего, если проиграет он — выбор за вами. Нашим крупье и секундантом выступит мистер Захариус. Я ждал, что вперед выйдет Майк, обещая твою победу, но от толпы отделился его отец, сжимая колоду в дрожащих руках, и принялся за раздачу. В этой игре играли не на деньги, на нас, и вместо привычного «удваиваю» я слышал твое: — Нанаба и ее огненное шоу. И глухое дядино: — Райнер со своими тиграми. Это было ужасно, унизительно, больно, и все же я, как и остальные, не мог оторваться… И, наконец, твое жесткое: — Ставлю всё. Леви — мой, против всех остальных номеров шоу. Сердце зашлось неистово. Ты играл на меня, словно я был бессловесной вещью. Тишина висела в предрассветном мареве, каждый из нас понимал — мы были лишь пешки в этой битве титанов. С одной стороны — молодой, свободный, обещающий счастливое будущее Эрвин Смит, с другой — Кенни Аккерман, с которым прошли огонь и воду, злой, жесткий, но давший всем защиту в трудные времена. Не знаю, что чувствовали остальные в этот момент, но тогда я ненавидел вас, вас обоих. — Вскрываемся, — тихо произнес ты, обнажая пиковый флеш-рояль. — Твою мать! — выкрикнул Кенни, бросая карты тебе в лицо, и весь цирк знал, кто вышел победителем в этой игре. Кенни сорвало, в гневе он опрокинул стол, бросался к каждому, выкрикивая в лицо: «ПРЕДАТЕЛЬ», — он был похож на раненого зверя, прекрасного в своей агонии. — Аааааааа, — кричал он в пустоту, распластавшись на коленях. — Да что вы знаете? Что? Я знал — дай ему волю, и он разорвет тебя на мелкие клочки, и инстинктивно придвинулся ближе. — Да вы бы сдохли, если бы не Ури, — дядя цеплялся за шиворот старика-Захариуса, а потом повернулся к моим и добавил, обращаясь к Петре. — А ты и вовсе была подзаборной шлюхой! Оруо загородил ее собой. Меня трясло, как в лихорадке. Таким Кенни не видел никто и никогда, даже я. Тем более пугающим было твое спокойствие: ты так и сидел, сложив на коленях руки, глядя прямо и уверенно, лишь обронил: — Я рад, что мы все решили. Труппа стояла, наблюдая, как в предсмертных конвульсиях бьется наше прошлое, и не решалась взглянуть в глаза своему будущему — тебе. Я тоже смотрел, не зная, чью сторону должен принять, как вдруг Кенни подполз к тебе близко-близко и, наклонившись к уху, отчетливо произнес: — Этот цирк никогда тебе не достанется, помяни мое слово. Народ расходился, оставляя поверженного короля: Кенни стоял на пустующей поляне на коленях, загребая траву. Все были в смятении — еще три шоу в Сакраменто и несколько выступлений в провинции, но никто из нас не знал, как себя вести. Такого «Парадайз» еще не видел. И все же мне было хуже прочих. Одна часть меня хотела прийти на помощь дяде — пообещать, что я его не брошу, несмотря ни на что, другая — рвалась к тебе. И в то же время я чувствовал себя преданным, жалкой вещью, что ты поставил на кон, и злился на тебя. Я не хотел возвращаться в нашу обитель и не знал, куда себя деть. Люди шатались по одиночке, потерянные и неприкаянные, потому что ты лишил их опоры, твердого завтра, оставляя лишь мечты. Я терпеть не мог Пиксиса, но в ту ночь он стал мне лучшим другом, подливая воняющий ацетоном самогон. Я был готов на всё, лишь бы забыться, оставив тебя, Кенни в какой-то другой реальности. Мы всё еще пили, братались и пили, когда на горизонте показалось красное зарево, и, разлепив опухшие веки, Дот пьяно пробормотал: «Слишком рано для рассвета». С вашей игры прошло пару часов, и я был по-прежнему зол. Я нашел выход — пара случайных забулдыг, тех, кого я всегда презирал, пара стаканов крепкого сивушного пойла, и жизнь казалась проще. Я стоял и наблюдал за тем, как заходится красное зарево на горизонте, а после услышал пронзительное девичье: — Пожар! Я шел к этому мерцающему свету шатающимся шагом, не отдавая себе отчет в том, что происходит в реальности, видел, как мечутся туда-сюда наши бравые артисты с ведрами песка, и в голове не было даже мысли присоединиться к ним. Наше шапито горело огромным погребальным костром. Вокруг носились люди, слышались крики, плакали дети: все пропадало в этом безумном пожарище бушующей стихии… А я, как дурак, стоял посреди этого хаоса с бутылкой самогонки в руках и смотрел, как языки пламени лижут небеса, как Райнер и Бертольд на себе тащат клетки со своими зверями, как плачут и жмутся друг к другу девчонки из кордебалета. «Гори, гори, — металось в пьяной голове. — Гори к чертовой матери!» Я даже не вздрогнул, когда с жутким грохотом обвалились опоры нашего шапито, а костер взвился еще пуще. Как не вздрогнул, когда в этой сутолоке ты все же нашел меня и прижал к груди, приговаривая: — Слава Богу, с тобой все в порядке! Я даже не отреагировал на тебя, так был заворожен смертью «Парадайза»: огромный костер пылал в темной, калифорнийской ночи, наш шапито превращался в пепел, вокруг — крики, стенания и рёв моторов: каждый пытался угнать свой трейлер подальше от эпицентра катастрофы. Где был наш — я даже и не думал. Я смотрел в самое сердце этого ада, а в душе была звенящая пустота. Лицо обдавал жар, опаляя брови, а спиной я чувствовал тепло твоего тела, такое знакомое, такое родное… Тревожные вопли сирены раздавались все ближе: к нам спешили пожарные, полицейские и врачи. Последний раз ты клюнул меня в макушку и поспешил в гущу событий, раздавая указания, успокаивая и утешая кого-то. Как быстро ты принял роль лидера на себя, как легко с ней освоился… К утру от большого шатра остались лишь дымящиеся обломки, особенно жутко смотрелись оплавившиеся киоски с игрушками и сахарной ватой, большинство трейлеров успели отогнать. Больше остальных досталось вагончику Райнера и Бертольда — вывести зверей для них было важнее, чем сохранить крышу над головой. Ты и Майк ходили со списками, помогая полиции удостовериться в том, что никто не пострадал. Все были напуганы, но целы и невредимы. Лишь когда ты убедился, что труппе больше ничего не угрожает, ты вновь вернулся ко мне, укутал в плед и сунул в руки кружку с крепким чаем. Инстинктивно я прильнул к тебе, ища тепла и защиты. Я был растерян не меньше остальных и совершенно не представлял, какой теперь будет наша жизнь. И когда казалось, что самое страшное позади, к тебе приблизился один из полицейских, тихо шепнув на ухо: — Можете подойти? У нас там труп. Он двинулся вперед, и мне даже не нужно было гадать, в какую сторону идти: старый трейлер Ури Рейсса, в котором я так любил прятаться в детстве, слушая мерный стук печатной машинки и дурачась с его уморительной обезьянкой. — Туда нельзя! — крикнул мне вслед офицер, но я видел, как ты задержал его, качая головой. Едва я вошел, как в нос ударил резкий запах керосина. Кенни лежал, уронив голову на стол, под которым валялся выпавший револьвер, но я успел разглядеть пожелтевший от времени кусок бумаги, что судорожно сжимали окоченевшие пальцы — последнее письмо Ури. Когда я оказался на воздухе, полиция уже оплетала всё тревожными яркими лентами. Помню, как ты смотрел на меня тогда, напряженно, внимательно, словно размышляя — стану ли я винить тебя в его смерти. Но нет, это был только его выбор. Кенни не был хорошим человеком, он не смог стать моей семьей, и все же он был частью моей жизни, как и сгоревший «Парадайз». — Прости меня, Леви, — прошептал ты одними губами, и я знал в тот момент, что нужен тебе. Неважно, что думал я, другие цирковые — ты сам уже все решил, сам вынес себе вердикт — виновен, виновен во всем. Что мог я сделать? Только обвить руками за шею и притянуть к себе, целуя на глазах у всей труппы, полицейских, зевак и подоспевших журналистов. Пусть у тебя будет новый повод для беспокойства. Все вокруг стояли, разинув рты, словно бы тут разгорелся очередной пожар, но ты как будто и не замечал вовсе, как пожирали нас глазами цирковые и тихий шепоток раздавался тут и там. — Ты уже знаешь, какое имя дашь своему шоу? — спросил я, когда наконец смог от тебя оторваться. — Да. Я назову его «Крылья свободы».