Санжировка

Кенни мы похоронили по цирковым обычаям, развеяв его прах между скал недалеко от залива. Ты взял на себя все заботы: договаривался со страховыми службами, опекал растерянных артистов, обещая, что скоро все наладится и мы заживем лучше прежнего. Несмотря на подорванное доверие, люди по-прежнему тянулись к тебе, пытаясь найти опору в пошатнувшемся мирке. Мой дядя ни у кого не вызывал симпатии, и мало кто бы стал о нем скорбеть — наша труппа оплакивала не его, а жизнь, которую они потеряли. Все понимали: «Парадайз», каким мы его знали, остался в прошлом, а будущее нас пугало. Ты переправил труппу ближе к национальным паркам, где мы ничем не отличались от туристов, приехавших на кемпинг. Майка ты оставил за главного, отстегнув несколько тысяч, и приказал звонить по любому поводу. Нас же с тобой ждал Вегас. Я был ослеплен этим городом: днем он показался мне слишком одноцветным, но ночью, когда он расцветал тысячью огней, я просто терял дар речи. О, это было великолепное зрелище! Я всюду таскался за тобой хвостом и все никак не мог поверить, что это правда. До этого дня мне казалось, что все твои сказки просто фантазии, прекрасные, но несбыточные. Огромная команда профессиональных инженеров, архитекторов, художников трудилась над этим проектом. История про крылатого юношу, потерявшего друзей, обретала плоть и кровь, начинала жить своей жизнью: в рисунках, чертежах, записях, — и это было совершенно невозможно. А еще я был рад видеть Ханджи, она встретила меня как старого друга, засыпая вопросами о том, как я провел эти полгода, о моих тренировках и новых номерах. — Ты станешь главным хореографом шоу! Я уже все придумала, смотри, — тыкала она меня носом в какие-то каракули. — Да я никогда в жизни не работал с подобным оборудованием. — Никто не работал. Это наше ноу-хау. Так что не ссы, будешь первым в мире, кто разберется. Всем почему-то было важно слышать мое мнение: какую ткань выбирать для костюмов, куда удобнее крепить страховочные тросы. Я привык, что в «Парадайзе» меня воспринимали не больше, чем шестерку Кенни. Да, меня слушались, но каждый знал, рупором чьей воли я был. Но тут же… со мной общались, будто не только ты, но и я был «большой шишкой». Я думал, что буду просто болтаться за тобой молчаливой тенью, но ты вовлекал меня во все процессы, и вот уже, потеряв тебя из виду, я сам обсуждал что-то с Гергером, спорил с Ханджи. Вечера мы проводили в компании ребят, и я впервые в жизни не чувствовал себя не в своей тарелке. С удивлением я обнаружил, что умею шутить и говорить о пустяках. Иногда мы так уставали за день, что просто заказывали еду в номер, не вылезая из постели до утра. Со смертью Кенни словно бы оборвалась последняя ниточка, связывавшая меня с «Парадайзом», и боль от потери Фарлана и Изабель наконец утихла. Мне было все равно, каким будет наше будущее, лишь бы рядом был ты. Я наконец-то был свободен, я наконец-то был не одинок. Я ждал бури, когда поцеловал тебя на глазах у всех: разговоров, косых взглядов, но цирковых было сложно удивить, кто-то догадывался и так, кому-то было просто все равно. Здесь же мы тоже не скрывались, но все же где-то внутри меня была тонкая грань, я сам не хотел открыто демонстрировать наши отношения. Это было только моим, нашим, сокровенным. И тут в Вегасе все наконец слилось в одно — та нежность, которой ты одаривал меня в нашем маленьком трейлере, засыпая поцелуями, баюкая в объятиях, и всепоглощающая звериная страсть, которой мы давали волю лишь после вечерних вылазок по игорным клубам. И это было что-то новое и что-то прекрасное. Всё в этом мире обещало нам успех, счастливое будущее, я дрейфовал на волнах этого блаженства предвкушения, совсем потерял бдительность, и потому появление белокурого демона из закоулков прошлого выбило почву у меня из-под ног. Мы сидели маленькой компанией в тихом видовом ресторанчике, пили вино, в очередной раз обсуждая нюансы шоу, когда появился Дариус в сопровождении Вилли Тайбера. Мне достаточно было пересечься с ним взглядом, как я почувствовал, что внутри все леденеет: была в нем какая-то подавляющая волю властность, уверенность, присущая хозяевам жизни. Прежде я обходил таких людей за версту. Ты сразу почувствовал перемену во мне, поймал под столом мою руку и ободряюще сжал. Вы обменялись фальшивыми любезностями, но напряжение искрило в воздухе, даже когда он ушел, и проницательная Ханджи не выдержала, спросила: — Что это было? Но ты лишь отмахнулся, переводя все в шутку. Казалось бы, угроза миновала, но этот человек словно бы оставил после себя шлейф какой-то темной ауры, что отравила наш вечер, и никому уже не хотелось оставаться тут дальше. В ту ночь ты был особенно несдержан — не выпускал меня из рук, словно боялся, что я исчезну, растворюсь, и все шептал: «Я никому тебя не отдам, ты мой, только мой». К утру я был совершенно затрахан, опустошен и абсолютно счастлив, и последние воспоминания о той ночи в прокуренном канадском клубе окончательно вылетели у меня из головы. Дела близились к завершению, я знал, что контракты для наших цирковых уже готовы, как и номера в отеле Закклая, где мы должны были разместить труппу, оставались только формальности. Поэтому я ни капли не был удивлен, когда он назначил нам встречу за завтраком, чтобы обсудить дела. Едва мы вошли в ресторан, я понял: что-то случилось. Твой босс сидел, сцепив руки в замок, уставившись пустым взглядом в одну точку, он даже не сразу отреагировал на наше появление. Деликатностью Дариус не отличался, огорошил тебя еще до того, как ты успел пригубить утренний кофе: — У нас проблема, Эрвин. Наш главный инвестор мутит воду и, кажется, идет в отказ, и дело не только в деньгах, ему принадлежит помещение, которое по условиям контракта он должен был отписать нашей компании. Боюсь, без него все наши планы катятся к чертям. — Это Тайбер? А дальше словно выключили звук: вы о чем-то спорили, шевелили губами, точно рыбки в аквариуме, а я сидел и хлопал глазами, как идиот. Конечно, я все понял, но мне было чудовищно от одной мысли, что один человек из-за уязвленного самолюбия способен разрушить десятки жизней и превратить в прах такую прекрасную мечту. Я уже видел тебя в таком состоянии — адский коктейль ярости, неудержимой решительности и злого упрямства. Ты выскочил из ресторана и пошел куда глаза глядят, по пути разговаривая то ли со мной, то ли с самим собой. Успокоился ты лишь в районе Вудлоунского кладбища, где мы несколько часов кряду гуляли вдоль аллей. — Леви, я все исправлю, найду способ переубедить этого Тайбера, — пообещал мне ты. — Лучше бы той ночи не было вообще, — выпалил я, ощущая жгучую вину за все, что сейчас происходило. — Ты спятил? — притянул меня к себе, зарываясь носом в макушку, прикусил за ухо и прошептал. — Это была лучшая ночь в моей жизни. Мне хотелось тебя поддержать, хотелось быть рядом в этот трудный момент, лишь бы ты позволил. Но ты был непреклонен, и я согласился, хотя догадывался об истинных мотивах твоего отказа и спорить не смел. Чем ближе был вечер, тем тревожнее мне становилось. Я стоял в душе, выключив воду, и прислушивался к телефонному разговору: — Коктейль-бар в центре? В одиннадцать? Прекрасно. Я вышел, вытирая волосы полотенцем: — Он согласился встретиться? — Да. — Значит, не все потеряно. — Будем на это надеяться. — Точно хочешь пойти туда без меня? — Да, прости, я теряю контроль, когда вижу этого ублюдка с тобой рядом. Позвони Ханджи, прогуляйся, загляни на какое-нибудь шоу — их тут сотни. Едва я остался один, распахнул мини-бар, опрокинул шардоне, но алкоголь без тебя не лез в глотку. Сердце тревожно выстукивало: «Эрвин-Эрвин-Эрвин». Я не знал, на что способны люди из круга Вилли Тайбера, вспоминал историю в Портленде и чувствовал, как ледяной ужас сковывает все внутри. Нет, я не мог оставлять тебя один на один с этой акулой и не раздумывая бросился следом. Но уже в самом центре, стоя на противоположной стороне дороги от бара, решимость покинула меня — что если я сейчас все испорчу? Ворвусь в самый неудачный момент? Я ходил взад вперед вдоль дороги, гипнотизируя дверь в этот чертов бар. Единственное, что мне нужно было знать, что с тобой все в порядке. Наконец, я увидел, как ты выходишь, и от сердца отлегло, но моя радость была сиюминутной, ты выглядел озабоченным и злым: обычно аккуратно уложенные волосы взъерошены, руки в карманах, хлопнул дверью и удалился прочь широкими шагами в сторону, противоположную от нашего отеля, а я так и стоял, как дурак, на другой стороне улицы, не зная, что мне делать — броситься за тобой? Вернуться в номер? Или… попробовать все исправить? Я был уверен — Тайбер еще в баре. Не знаю, на что я рассчитывал — думал, что смогу его переубедить в одиночку. А может… а может я с самого начала все понимал, но все равно пошел на это. Я знаю, ты до сих пор считаешь, что это все твоя вина. Выбрось из головы раз и навсегда. То было мое решение, только мое, и я до сих пор не могу сказать, что я о нем сожалею. — Добрый вечер. Вас ожидают? — белозубо улыбнулся хостес с калифорнийским загаром. — Да, мистер Тайбер, — собрал я всю уверенность в кулак. Найти его среди гостей не составляло труда — слишком необычная внешность. Едва меня увидев, он удивленно вскинул брови: — Ты? Значит, он поменял свое решение? Или это какая-то игра? Впрочем... так даже интереснее. И в этот момент я понял все, понял, отчего ты вылетел из бара в такой ярости, а еще понял, что мне нужно было делать. Мир стал прозрачным, чистым, как стекло. — Вы будете спонсировать наш цирк? — я с трудом подбирал слова, все равно для меня оставались загадкой все эти финансовые вопросы, в которых ты и Дариус были словно рыбы в воде. Вилли рассмеялся, запрокинув голову, и я видел, как подрагивает кадык на тонкой шее. — Цирк, значит… Что ж, как я уже сказал твоему другу — все только в твоих руках. — Я готов на всё, — ни минуты не сомневаясь, выпалил я, даже не думая, что может стоять за этими словами. Мне действительно было все равно, единственное, чего я хотел, — не дать этому ублюдку втоптать в грязь твои мечты. — Тогда для начала выпей со мной. Он заказал по паре приторных коктейлей и, едва пригубив, продолжил пожирать меня глазами. Было в этом человеке что-то противоестественное, в его внешности: как контрастировали темные глаза с серебристыми, почти белыми волосами, в том, как он смотрел на меня: словно снимал с меня даже не одежду — кожу. Я чувствовал себя рядом с ним, как кролик, замерший перед открытой пастью удава, и снова вспоминал тот вечер в Торонто, когда, зажатый между ним и кирпичной стеной, стоял, не в силах пошевелиться. — Я мог бы предложить тебе прокатиться по барам или поиграть в рулетку, но мне слишком жаль тратить на это время, поэтому сейчас я вызову такси и мы поедем ко мне в номер. Тайберу было плевать, что я там себе думаю. Хозяин жизни, он привык брать то, что хотел. Я чувствовал себя отвратительной грязной шлюхой, а шлюхи всегда берут деньги вперед, поэтому, едва за нами захлопнулась дверь его роскошного президентского люкса, я тихо, но уверенно потребовал: — Подпиши документы, а после делай всё, что хочешь. По-мальчишечьи хохотнув, Вилли уселся за стол и принялся перебирать бумажки, оставляя на каждой свои вензельные девчоночьи закорючки. Волосы спадали на его лицо, я не видел, но готов поклясться — этот ублюдок улыбался, улыбался, потому что победил. А дальше всё было как в тумане. Не знаю почему, но я вдруг вспомнил Исиду, старую танцовщицу со змеями, которая выступала с нашим цирком, когда я был совсем ребенком. Прикосновения Тайбера напоминали мне ее удава, холодные и безжизненные, и я всё ждал, когда он возьмет меня в свои тиски и задушит. Единственный, кого я знал, был ты, и под твоими пальцами мое тело загоралось и плавилось, как свеча, где-то внизу живота разливалось сладкое тепло, а сердце заходилось от трепетного предвкушения, но с этим человеком было иначе: я словно оцепенел, а внутри всё сковало арктическим холодом. Его ледяные пальцы повсюду на моем теле, скользкие мокрые поцелуи, длинные волосы, которые щекотали там и тут, вызывая ассоциации с десятком мелких пауков. Едва он кончил, как я попытался уйти, но тот лишь повернулся ко мне, откупоривая бутылку Кристалла: — Куда-то собрался? У нас впереди вся ночь, и мне показалось, ты так и не вошел во вкус... Заносчивый ублюдок не простил бы мне равнодушия, и мне пришлось вернуться в его постель, благоухающую дорогими духами, до сих пор блевать тянет от этого запаха, если учую от кого-то из гостей. Шампанское развязало ему язык. Помню, как он лежал, развалившись на своей огромной кровати, выводил на моей груди непонятные узоры и томно шептал какую-то чушь: — Зачем тебе этот прощелыга, который готов вот так просто отказаться от тебя? Оставайся со мной, поедем в Европу, я обеспечу тебе лучшую жизнь. От одной мысли об этом к горлу подкатила тошнота, сиюминутная вспышка ярости заставила меня выплюнуть ему в лицо: — Он никогда на это бы не согласился. Эрвин не знает, что я здесь. — Ах, значит, это жертва, — вновь рассмеялся Вилли, откидывая со лба длинные пряди, а в темных глазах блеснул недобрый огонек. — Ну что ж, это меняет дело. Тогда не вижу смысла цацкаться с тобой. Во второй раз это было еще хуже. Единственное, что помню, — слепяще-белую боль и как он затыкал мне рот своей ладонью, унизанной дорогими перстнями, а я лежал, уставившись в потолок, и мечтал лишь об одном — отключиться, забыться, но ледяные прикосновения тонких пальцев, змеиного языка, скользящего по телу, крючьями цеплялись за меня, возвращая в реальность. И эта ночь казалась бесконечной. Еще никогда в жизни я так не радовался первым лучам солнца. Из его номера на черт знает каком этаже открывался потрясающий вид, но даже он был мне противен в тот момент. Не знаю, сколько часов продолжалась моя пытка, но на второй бутылке Кристалла, после четырех или пяти заходов в этом адском марафоне Тайбер отключился, а я чувствовал себя так, как будто меня поезд переехал. Помню, как стоял под душем, намыливаясь снова и снова, пытаясь соскрести с себя всю эту грязь, но понимал, что прежним я не буду никогда, я пропитался этим порочно-винным, тяжелым запахом его духов, самого Тайбера, и как бы я ни старался, мне кажется, я до сих пор ношу на себе его печать. Признаться, выглядел я не лучше, чем себя чувствовал — по всему телу синяки, царапины, засосы, следы его зубов — как вообще я мог показаться миру в таком виде? У меня было чувство, что, стоит мне оказаться на улице, и каждый будет тыкать в меня пальцем или брезгливо отворачиваться, зная, что я сделал. Но всё это было неважно: там, в коридоре, на тумбочке лежала стопка бумаг — ваш билет в счастливое будущее, в котором мне места больше не было. Дариус был прав — не так уж сложно найти приму на мое место. Вас много, вы справитесь, и всё у вас будет хорошо. Кое-как натянув на себя рубашку и брюки, я выполз на сонную улицу. Утро — не время для Лас-Вегаса, единственные, кого тут можно встретить в это время, — уборщики да запоздалые гуляки, которые так и не легли спать. Потрепанная визитка Закклая, беспечно ранний звонок из телефона-автомата. Я слушал и слушал гудки, пока не раздалось недовольное и сонное: — Лучше бы это был вопрос жизни и смерти. — Так оно и есть, — выпалил я. — У меня на руках подписанные документы от Тайбера, мне нужно срочно вам их передать. — Записывай адрес. Спустя минуту я уже мчался на такси в какой-то загородный клуб к Закклаю. Старик выглядел не слишком бодро, просто принял у меня из рук бумаги и уже у порога развернулся и сказал: — Скажи Эрвину, что я хочу сегодня с ним увидеться. — Лучше сами ему позвоните, — но Дариус только рукой на меня махнул. Автобусная станция была на другом краю города, а у меня в кармане оставалась лишь смятая двадцатка. Я знал, что недалеко отсюда проходит сто пятьдесят девятая трасса, которая уходит в Ред Рок парк. Планов на будущее не было никаких, признаться честно — жить не хотелось вовсе. Я просто брел вдоль дороги, не замечая ничего вокруг, игнорируя редкие тачки, что останавливались с предложением подвезти. Меня бесило то, что я не такой, как Кенни, что у меня не хватит духу броситься под первый попавшийся грузовик и прекратить всё это, иначе сделал бы уже давно, в детстве или после смерти Фарлана и Изабель… Я вспоминал этот год с тобой и думал, какой волшебной ты сделал мою жизнь, как много мне дал, но именно поэтому я больше не мог к тебе вернуться. Я не жалел о том, что сделал, и сделал бы это вновь, потому что ты, твои мечты стоили всего на свете. Вокруг простирались безликие скалистые невадские пейзажи — такие же пустые и безжизненные, как моя перепаханная душа. Солнце уже палило нещадно, горло драло от жажды, а я всё брел вдоль этой трассы, еле передвигая ногами. Последнее, что помню, это высокое-высокое небо, почти белое, и парящего в нем ястреба, который летел куда-то вдаль, летел на крыльях свободы…