Грошовые истории старого Готэма

***

      Готэм. Смердящее помойное ведро. Люди — червяки, жаждущие получить свою порцию отходов. Они пожирают плоть друг друга, они в экстазе сливаются друг с другом, они во мгновение могут перерезать друг другу глотки. Готэм выглядел как насаждение сотни бетонных колоссов, избитых и недовольных, потных и смердящих сигаретным дымом.       Ночную тьму пытались прорезать силы тусклых фонарей, и их безрезультативные попытки были со смехом встречены наступающими всадниками ночи. Серебристое сияние лунного круга высоко в небе мерным движением стиралось грозными молниями, что приближались, сидя на вороных небесных толстяках. Где-то там, в глубинах порочного города, жизнь только начиналась. Бодрые часы остриём ножа прогнали сон вон, за пределы тёмного царства. Неоновые вывески зажгли город со всех краёв: от Нероуза цветастая птица резко устремилась в сердце Старого Готэма, где пристрастно обволокла Чудо Башню; затем неоновый феникс взмахом крыльев разносит по закоулкам весь скопившийся мусор с улиц Парк-Роу и устремляется к своей следующей цели — невинной овечке по имени Центр; поселив на одну ночь весь неон там, гордая птица продолжает свой полный приключений путь, паря между теми бетонными гигантами, которые все привыкли называть небоскрёбами; Ред Хук принял Феникса, и это позволило ему выпустить наружу весь сброд, что давно изголодался до спёртого воздуха свободы. Когда в город ворвалась нарядная ночь, она развязала руки похоти, страху, азарту. Она позволила своим приятелям высосать все соки из жителей ужасного Готэма, подчинить их своей власти, уничтожить пару десятков жизней и создать несколько новых, обречённых на жуткое существование в стенах бессмертного, всегда тёмного и грязного города.       Моя ненаглядная женщина лежала истощённая, высушенная до последней капли её сладкой крови, образовала бордовую лужу вокруг своего хлипкого тельца. Я безмолвно глядел в её ломкие глаза, мечтал вкусить её яркие губы, подержать в своих крепких объятиях хотя бы чуточку дольше, чем целую вечность. Кровь заполняла бетонный пол в нашей комнате. Река эта могла снести меня без особых проблем. Мои туфли погрязли во тьме изнутри моей любимой. Она была мертва уже более получаса. Я взял молоток и раскроил ей голову. Я получил неописуемое удовольствие от сего действа. Уже более получаса я прокручиваю тот блаженный момент. Сотню раз просмотрел его в своей голове. Мне это нравится.       Почему я совершил злодеяние против любви всей моей жизни? Предшествующие её гибели события я помню смутно. Кто-то оборвал нить моих воспоминаний. Кто-то бросил камень в спокойную гладь реки. Этим кем-то был мой гнев. Мой единственный друг. За что я гневался?       Бордовое платье окутало её обнажённое ранее тело, вырисовало идеальный контур её прекрасных форм. Я ощущал запах её духов, которые она покупала на мои деньги. Чернеющее железо молотка просилось убежать из моих грубых рук. Даже мой любимый инструмент отказывается от меня. Кто я такой?       Вой серен несётся ко мне. Эти звуки приближаются быстрее, чем я надеваю штаны, когда меня находят не с той женщиной. Мгновение нужно полицейским, чтобы подняться на второй этаж бедноватого мотеля. Я гляжу в окно, чтобы последний раз увидеть свет неоновых вышек Готэма. Пистолет-пулемёт Томпсона зовёт меня к себе. Он кричит:"Старина, мы с тобой неплохо ладили в прошлом!" Я хватаю его и бросаю молоток на пол. Город, обрамлённый в квадрат окна, улыбается мне, подмигивает, соблазняет. Искушение растёт. Я ощущаю прилив энергии, словно кто-то незаметно ввёл мне морфий. Несколько ног быстро топают по деревянным ступеням, создавая адский хор, кличущий меня. Дверь моего номера разлетается в щепки от удара дроби. Полицейский целится мне в голову. Ему не думается о том, что моя кровь может запачкать свежие обои на стенах. Плавающие журавлики вряд ли оценят красный плевок на их тела.       Дыхание пропало. Мои уши перестали воспринимать существование звуков. Мои глаза видят только дробовик. Руки полицейского трясутся. Я знаю этого паренька почти всю жизнь. Мы вместе бродили по окопам на Окинаве. Его по ночам преследуют призраки убитых им людей. Одного старого японца он застрелил уже после окончания войны. Он выпустил пулю ему в голову и решил выпотрошить старика. Этот поступок всегда ему видится. Я и сам такой.       Моей реакции хватает, чтобы успеть выпустить пулю первым. Живым я им не дамся. "Томпсон" изрыгает десятки одинаковых пуль, огонь заполняет всю комнату. Тело моей дорогой невесты покрывается золотистым налётом из гильз. Дробь чудом не задевает моё тело. Я осознаю, что патронов у меня не много. Тела моих врагов градом падают с лестницы, заполняя площадку перед мотелем кровью. Брызги летят во все стороны, звон гильз нарушает работу моих ушей , мои глаза невольно вянут от непрекращающегося огня из пасти "Томми-гана". Когда последняя пуля достигает точки назначения, шум и гам спадают на нет, и вокруг образуется безмятежность. Мой нос ощущает свежий запах пороха, по которому я скучал уже пару лет.       Уставшими глазами я снова смотрю в квадрат. Покосившиеся шпили башен превращаются в точённые пики прямо у меня на глазах. Это не может быть реальностью. А что может? Кто я такой? И почему я здесь?       Чёрная шляпа лежит возле обнажённой груди моей любимой. Я последний раз провожу рукой по её холодным формам, надеваю шляпу. Переступаю одно тело полицейского, плююсь при виде другого. Перед выходом из номера я бросаю беглый взгляд в усохшую душу моей женщины. Стараюсь вдохнуть её аромат, но вместо него в нос проникает запах горевшей плоти.       Мёртвые тела меня вовсе не пугают. Я даже не смотрю в глаза мертвецам. Бояться стоит только живых, разве нет? Вокруг мотеля играются цвета полицейских серен, а пистолеты вот-вот начнут говорить вместо своих владельцев. Я стараюсь прикинуться призраком местных полей — в Готэме всё возможно. Готэм повидал больше мистики, чем любой из нас способен придумать. В ситцевых тенях своей славной минуты ждут демоны, призраки, прочая нечисть. Мы, люди, обязаны быть на стороне добра. Но когда дело доходит до вероломного предательства, тут уже не до раздумий. Я не смогу вытащить нож из своей спины до конца жизни. Моя любимая женщина оказалась гнусным предателем. Она сливала информацию о делах моей Семьи. Марони платил ей за каждое слово. Я начинаю думать, что все наши чувства были лишь уловкой. Ловушкой.       Полицейские хором орут на меня, пытаясь вынудить бросить оружие, сдаться в их руки, отбрасывая все шансы на нормальную жизнь. Отныне для меня нет понятия "нормально", ибо я совершил убийство. Мне не привыкать отмывать чужую кровь со своих рук, однако свежие капли въелись в мою белую кожу основательно. Я ощущаю падение красного и синего цветов на моё озадачённое лицо. Пистолеты проводят своими металлическими лбами по моим щёкам, я чувствую дрожь от дыхания горячей стали. Старина "Томпсон" падает на гравий, которым заполнили землю вокруг мотеля, шлепок несёт оповещение для всех вокруг: я сдаюсь. Мои руки скручивают парочка продажных полицейских. В Готэме ведь так: если тебя не убивают, то покупают, предлагая не всегда деньги. Средством подкупа может быть что угодно: связь с проституткой, пристрастие к маленьким мальчикам, любовь к наркотикам — всё может служить грязной нитью для управления простыми смертными. Мои люди, к примеру, любят отрезать по одному пальцу родственнику того, к кому имеют предложение. Способ действенный и старый как сам город.       В полицейской машине пахнет лосьоном для бритья от самой дешёвой фирмы в округе. Харви Дент пользуется ею, насколько я могу судить по запаху в его офисе. Тень закрывает мне весь обзор из окна, когда наша машина молниеносно мчится посреди холмов, что так удобно выросли за городом. Мне хочется высунуть голову из машины, вдохнуть запах свежих цветов, задержать в своём носу ночную свежесть, пропустить через весь организм влагу чистой росы. Чистой, как моя покойная любовница. От этой мысли всё внутри меня переворачивается, словно некое бездумное существо своими когтями теребит моё чувство собственного достоинства, протыкает насквозь мою душу, вытаскивает все мои пороки на свет нашего мира. Я закрываю глаза в попытке дать себе отдохнуть хотя бы пару минут.       Мои желания никого не интересуют, а значит мир не подстраивается под меня. Машина, в которой так уютно было мне, сворачивает на ближайшем повороте, отдаляя от меня Готэм с его бесчисленными шпилями. От резкости действа меня перекинуло на другую сторону салона автомобиля. Я ударился головой об стекло, но не подал единого звука, чтобы никто не подумал о моей боли. Мельком я вижу сквозь тёмное стекло деревья. Мы оказались в сердце иглистого животного, так славно борющегося с модернизацией и расширением Готэма. Вокруг меня растут легионы острейших зелёных лезвий, чей аромат висит в воздухе, оставляя после вдоха приятное послевкусие.       Полицейские громко смеются над очередной шуткой — может быть, надо мной, над моим положением, подтрунивают над моим внешним видом. Они заламывают мне руки, дабы я не сумел вырваться, вытаскивают из машины, ведут прямиком в заросли ночного леса. Небо надо мной напоминает сверкающий молот, которым я раскроил голову моей любимой. Небо падает на меня и пытается задавить своей безысходностью, вечной пустотой. Мы доходим до неприметного пустыря. Я чувствую удар по своим ногам, затем мой же "Томми-ган" предательски наносит мне удар в спину своим прикладом. Последний вздох не торопится объявиться. Сначала приходит мысль: это ребята Марони выполняют поручение своего мерзкого босса. Смирение приходит слишком быстро, я даже не успеваю ощутить острую нужду в нём, но оно на месте, оно готово провести со мной те последние мгновения моей жизни. Я считаю до пяти и закрываю глаза. Меня зовут Кармайн Фальконе. Я проиграл войну. Последнее прикосновение ночной прохлады нежно проводить свои шёлковые пальцы по моей шее. Выстрел.