Грошовые истории старого Готэма

Улица имени Соломона Уэйна, Старый Готэм

      Мерцающий свет настольной лампы, мерным движением ложившийся на обшарпанные стены уютного кабинета, тускло освещал каждый предмет, находившийся в помещении, придавая им тёмно-золотистый оттенок. За чёрными косыми линиями оконных жалюзи царствовал насыщенный распутством готэмский туман: густые клубы закручивались и расползались по улицам, подобно беспорядочным движениям растений, выполняющих приказ Ядовитого Плюща. Тоскливый свист стирающихся от скольжения шин по мокрому асфальту проникал в кабинет едва-едва, усиливая ощущение чарующей уединённости от внешнего мира. Здесь, внутри этого скромного кабинета, стены которого по-прежнему охватывал свет одной-единственной лампы, создавалось стойкое ощущение полного одиночества. Каждый предмет находился на законном месте. Открытая пачка сигарет, серебряная зажигалка, поцарапанная по краям и там же малость отбитая, лежащие на грязном полу листовки с изображением ужасающего лика Пугала, частицы полицейского комплекта одежды , кусочки разорванной фотографии с улыбающимися лицами неких дам — всё это было поставлено на определённые места исхудавшими руками, покрытыми шрамами от тупой бритвы, заросшими редкими островками старых волос. На стоящей в углу тумбочке орехового цвета пылились награды за годы службы Полицейскому Департаменту Готэма: позолоченная статуя гордого блюстителя закона в характерном головном уборе была сломана напополам в порыве гнева, часть её лежала на тумбочке, другую волна ярости закинула куда-то далеко; яркая звезда полицейской славы освещала жизненный путь слишком долго, а потому в один момент её магическая сила иссякла, дав внутренней тьме захватить душу живущего здесь человека; небольшая игрушка в виде револьвера с надписью: «Лучший полицейский папа» выглядела новее всех, ухоженней, по её внешнему виду можно было смело утверждать, что об этой игрушке заботились лучше всего, будто это — единственное сокровище во всей Вселенной. Раскаты грозных молний вырисовывали причудливые линии на фоне бесконечной тьмы ночного неба; небеса отчаянно рыдали, пуская на мир внизу водяные стрелы, кончики которых вонзались во всё на своём пути, причиняя тупую боль даже неодушевлённым предметам.       Тонкую дверь кабинета отварил промокший до нитки человек в белом плаще и чёрной шляпе. Натруженными движениями он добрался до стола, рядом с которым стояло твёрдое кресло, обитое чёрной кожей. Плащ плюхнулся на пол, ботинки, развалившиеся от впитавшейся в них воды, остались у входа. Шляпа упала на стол аккурат рядом с тусклой лампой. В первую очередь порезанная в области запястья рука протянулась к пачке сигарет, затем — к зажигалке. Вялая сигаретка легонько прильнула к губам и запылала ярким огнём. Дым из лёгких курившего повалил с огромной скоростью. Губы складывались таким образом, чтобы дымок выходил колечками, которые заполняли кабинет, окружая сидевшего в нём человека. Его густые волосы были уложены едва ли не идеально, если исключать небольшие проблемы в области где-то над левым ухом: там был шрам, оставленный лезвием чужого ножа, и вокруг него появился гладкий кусок кожи, нетронутый ростом волос. Сами же волосы были весьма необычного цвета. Седина пробивалась сквозь каштановую гущину, превращая голову человека в поле с разными растениями, которые отливают таинственным блеском в свете яркого солнца. Примерно так выглядели волосы господина, однако, даже при всей хвале, он чаще всего не снимал шляпу даже в помещении. Будто это некий обычай его рода. Только наедине с собой он любил обнажить свою шикарную шевелюру.       Надышавшись сигаретным дымом, выпустив из своих лёгких весь токсин, затушил сигарету.       — Где же ты? — прошептал себе под нос металлическим голосом этот человек.       Он закатал рукава своей синей рубашки и поднялся на ноги. Медвежьими движениями он пересёк кабинет дважды, обеспокоенно озираясь по сторонам. Его алчущие глаза лихорадочно бегали из стороны в сторону, ровно в такт его трясущимся рукам. По спине метались холодные шарики стресса. Глаза расширились в полтора раза, когда в голову пришла дельная мысль.       — Ты обязана быть здесь! — едва не прокричал мужчина своим прокуренным, но в то же время приятным голосом.       После брошенной фразы он двинулся к окну, хрупко отделяющему его личное царство от жестокого мира под названием Готэм. На пыльном подоконнике лежала бутылка старого виски. Она ждала этой самой секунды.       — Что же ты делаешь, Джим? — спросил себя мужчина с укоризненной интонацией.       Бутылка виски словно безмолвно общалась с ним, соблазняя поскорее открыть её, отпить немного манящего пойла, придающего силы. Поставив на стол грязный стакан, Джим увидел надпись на газетной вырезке возле фотографии Пугала: «Джим Гордон с позором покидает пост комиссара полиции». Грустные воспоминания невольно заставили опустить голову и закрыть глаза, сдерживая слёзы из-за осознания своего ничтожного положения.       — Гордон. Позор для фамилии. Скорее уж я Джим…Джимбо…просто Джимми.       Глоток отдался громким звуком, разнёсся по всем углам кабинета, оставив громкое эхо вокруг. Зябкое дуновение холодного ночного ветерка из небольшой трещины в окне дошло до ушей Джима Гордона. Он расслабил своё тело и предался воспоминаниям. Приятный смех его дочери аукнулся где-то в доме, выстроенным его израненным воображением. Как часто он рисовал картины счастливого мира в своей голове? В иной раз Джим Гордон проводил с закрытыми глазами по несколько часов. Он мечтал ослепнуть, дабы не видеть сгнивший город из реальности. Высокие башни тёмного Готэма и тошнотворный запах химикатов он любил мазком воображаемой кисти менять на свежескошенный запах травы возле домика его семьи где-то на окраине мира. Это было его единственным лекарством от полного разложения души.       Тонкая дверь снова зашевелилась, но в этот раз с прожигающим уши скрипом, протяжным, словно чей-то душераздирающий вой. Золотистую ручку двери своими нежными пальцами повернула невероятной красоты женщина, вошедшая театральным шагом, выверенными движениями прошедшая поближе к Джиму Гордону. Карминовое платье идеально облегало стройное тело, на котором не было ни единого лишнего грамма. Брови и глаза привлекали внимание: они были похожи на безграничные океанские глубины, раскинувшиеся под гнётом тонкой линии облаков. Глубины эти были некоего светло-фиолетового окраса. Во вторую очередь можно было обратить внимание на несколько более аккуратный нос, чем стоило бы ждать от кого-либо. Дама явно любила проводить много времени перед зеркалом. Это читалось и в её причёске, и в её почти идеальных чертах лица — всё говорило о том, что в прокуренном кабинете нынче стоял ангел, спустившийся прямиком из облачных чертогов.       Чёрные локоны были поправлены размашистым движением руки. Под уличным дождём одежда почти не промокла. Зонтик с рисунком чёрно-белой спирали остался возле входной двери. Женщина присела на стул возле Джима Гордона, тихо наблюдая за тем, как тот придаётся своим мечтаниям.       — Джимми? Я могу тебя прервать? — прозвучал ласкающий ухо голос.       Пение серены звучало упоительно. Дурман проникал в каждую клеточку тела Джима Гордона. Он недовольно открыл глаза, сопротивляясь чарам его гостьи, и закатали их с такой силой, что почувствовал боль. Гордон острым взором посмотрел в светло-фиолетовую бесконечность и прикинул, что сказать. В голове завертелся водоворот из сотен предположительных фраз и эмоциональных окрасов, но за пределы воронки ничего не выходило. В конце концов, после нескольких секунд тяжких раздумий, с уст Гордона сорвалось сварливое:       — Я тебя не звал.       Женщина вытащила из сумочки сигарету, полностью игнорируя слова Гордона, сделала пару затяжек и растянула свои губы в замечательной улыбке.       — Наши сердца связаны, Джимми. Даже если ты меня не звал, я знаю, ты думаешь обо мне всё время. — Женщина соблазнительно положила одну ногу на другую, демонстрируя свои стройные ноги в сетчатых колготках. — Как поживаешь, любимый Джимми?       Гордон сжал кулак и мощным ударом заставил всё содержимое стола покачнуться. На лице появилась испарина, брови нахмурились, образовав гигантскую яму между ними.       — Я велел тебе не называть меня «Джимми» или «Любимый». — Голос Гордона звучал крайне грубо, а его виски дрожали от поступающих в них ударов. — Зачем ты здесь, Энн? Отвечай без лишних движений.       Женщина не стала в этот раз выводить из себя Гордона. Он снова сделала длинный затяг и решила начать серьёзный разговор. Черты её лица сразу же обрели тревожные очертания: губы начали бессистемно трястись, щёчки пытались сложиться в улыбку, четно дёргаясь в бессмысленных потугах. Всё стройное тело внезапно потеряло свою привлекательность, обмякнув от глубокого страха за нечто важное. Гордон не ожидал увидеть подобную картину в исполнении конкретно этой женщины.       — Джим, я облажалась. Я поступила глупо.       Энн начала захлёбываться слезами. Она вскочила со своего места и прильнула к Гордону, крепко обняв его. Рубашка постепенно впитала потёкший макияж вместе со слезами. Бывший коп стоял столбом без движений. Он не стремился обнять её в ответ.       — Сколько лет я тебя не видел? — спросил он спокойным голосом, но готовый сорваться. — Восемь? Десять? Зачем ты пришла ко мне сейчас? Потому что я — последний шанс на…на что? Снова решила использовать меня?       Энн непонимающе отошла подальше и попыталась вытереть потёкшую краску с лица.       — Прошло всего пять лет, Джим. Это ты бросил меня. Не помнишь? — Она сделал протяжный вдох, пытаясь пересилить порыв снова заплакать. — Ты оставил меня на пристани и ушёл. Сказал, что семья важнее.       — А потом я убил их. — Гордон с душевной болью перевёл глаза на игрушку. Револьвер сверкал надписью «Лучший полицейский папа». Смех его покойной дочери ударил в голову, вызвав неописуемую боль. — Я убил их. Из-за тебя.       — Не надо винить меня в этом. — Энн насупилась и сжала ручки в кулачки. — Ты не слушал меня, когда я предупреждала. Ты должен был послушать. Но твоё эго всегда стояло выше! «Преступнику место в тюрьму, дорогая», «Лоуб получит по заслугам», «Комиссар полиции не должен кормиться с руки у мафии», а? И ты смеешь говорить, что я виновата?       Ответа не последовало. В комнате образовалась неудобная тишина, и оба участника сцены стояли без движений, каждый придавался своим мыслям. Гордон хотел возразить и выгнать Энн из своего кабинета, но что-то ему мешало. Он смотрел на её невинное личико, глядел на её сочные губы, вспоминая, как однажды поклялся никогда не упускать возможность нежно укусить их. Её глаза являлись дверью в царство вечного забвения, которое так нравилось Гордону, а потому он наслаждался каждой секундой рядом с этой шикарной женщиной. Все её движения выглядели идеальными, словно она только-только сошла с большой сцены. Даже сейчас, вся в слезах, она была восхитительна в своей чистоте. И никакой тусклый свет настольной лампы не мог испортить её ангельский облик.       — Что тебе нужно? — Гордон смягчил свой тон в надежде успокоить гостью.       — О, Джеймс, это сложно, — простонала Энн.       — Тебе лучше присесть и успокоиться. Виски?       — Нет, обойдусь.       Энн снова села рядом с Гордоном, который снова выпил. Она поглядела на его изменившееся лицо и мысленно сказала себе: «Время его не пощадило. Вряд ли это человек из прошлого».       — Мою дочь похитили, Джим, — прошептала она прямо ему в ухо, заставив того понервничать от столь близкого контакта. — Я не знаю, кто и зачем…Пришла домой, а я дверь выбита, моей малютки нет нигде. Я боюсь за неё, Джим. — Энн снова прижалась к нему, но в этот раз положила голову на плечо, обхватив руками.       Ответ последовал далеко не сразу. Прошло минут десять. Томительное молчание успело наскучить обоим, а терпеть раздражающее тиканье настенных часов становилось всё труднее. Гордон сидел, положив руки на голову. Он что-то беззвучно говорил самому себе, не обращая внимание на Энн, которая, судя по всему, не обращала внимание на Джима.       — Хочешь, чтобы я нашёл её? — спросил, наконец, Гордон. Но ответ ему не был нужен. — Я в деле.       Описать удивление Энн не смогла бы и она сама. В её голове было много вариантов ответов и просьб. Она хотела рассказать Гордону о её любви к нему, надавить на жалость, вызвав воспоминания о старых временах. Вместо этого она онемела от столь простого развития событий.       — Почему ты так легко решился? — спросила она несколько озадаченным голосом.       — Это просто. Я лучше умру от пули в затылке, чем от цирроза печени.

«Комиссар полиции примерит тюремную форму!» Автор — Джек Райдер 25.04.1946

      Джиллиан Лоуб, служитель закона, один из самых честных полицейских города, комиссар полицейского департамента был официально признан виновным в деле о коррупции.       Напомним, что в начале октября прошлого года повсюду стали появляться слухи, что Джиллиан Лоуб часто посещает джаз-клуб «Моё алиби» в компании Романа Сиониса или Кармайна Фальконе. По заявлению очевидцев, их встречи всегда проходили весело, а после них комиссар уходил домой с карманами, полными денег. По счастливому стечению обстоятельств, в офисе окружного прокурора всё чаще и чаще стали появляться улики от загадочного доброжелателя, который долгое время держался в тени. Спустя несколько месяцев после начала суда над комиссаром полиции мы узнали имя нашего героя — это Джим Гордон, честный полицейский. Факты были на лицо, и потому судебный процесс начался.       Сейчас же, спустя чуть более полгода, Харви Дент добился приговора в отношении уже бывшего комиссара. Джиллиан Лоуб приговорён к двадцати годам лишения свободы из-за факта коррупции. В своей речи он заявил: « Я не виноват, что честный полицейский скорее сможет запрыгнуть в петлю, чем в тёплую кровать у себя дома». Не до конца понятно, что имел в виду подсудимый, однако все слышавшие это в зале суда единогласно твердят: Лоуб заслужил столь строгое наказание и даже не сомневается в своей правоте.       Мы же решили обратиться к герою, что раскрыл целый заговор. Джим Гордон попросил не передавать его слова точь-в-точь, однако допустил возможность поведать нашим читателям о ходе своего расследования.       Капитан Гордон рассказал, что его желание выполнять долг, служить верой и правдой жителям Готэма было мотивом пойти против могущественного человека. По воодушевлённому тону капитана можно смело сказать: этот человек боялся за себя и свою семью, однако всё равно набрался сил противостоять комиссару.       Всё началось с того, что Джим Гордон прознал о встречах Сиониса с Лоубом. Молодой лейтенант готэмской полиции решил выяснить, в чём тут дело, и постепенно раскрыл целый заговор. Он нашёл счета, приказы от Сиониса и Фальконе, вывел на чистую воду ещё десяток «грязных» полицейских. И всё это он сделал в одиночку, потому что доверять никому не мог.       Как бы там ни было, подробностями своего расследования Джим Гордон делиться не стал. Помимо этого, Харви Дент тоже отказался давать какие-либо комментарии. Мы же можем лишь поблагодарить их двоих за раскрытие ужасного преступления. Они принесли мир в наши души, позволив спокойно спать ночами нашим детям. Комиссар Лоуб в скором времени отправится в тюрьму. Там ему и место.