Mon amour

Ночью Хосок едва ли смог поспать. Пришлось корпеть над докладом, чтобы потом выслужиться перед преподавателем-тираном, но вовсе не это главным образом растревожило его. Ради понимания он влез в то, лишь бы отмести от себя всяческие подозрения, во что не верил и к чему относился с крайним уровнем скепсиса. Ему просто нужно было исключить абсурдные факторы из списка возможных причин странного состояния, посмеяться над собой и, разумеется, никому о случившемся не рассказывать. Неизвестно, почему, но он чувствовал, что это слишком личное. В окружении его всегда было много людей. Многие относились к нему с повышенным уровнем внимания, что вполне объяснимо — он излучал уверенность в себе и том, что делал, даже если это что-то не совсем правильное. От угрызения совести и чувства вины его будто кто-то свыше освободил, и потому он вёл достаточно вольный образ жизни. Обилие новых знакомств было чем-то само собой разумеющимся, какие-то из них закреплялись дружбой, другие носили одноразовых характер. Так или иначе, Хосок повстречал за свою двадцатидвухлетнюю жизнь множество людей, но никогда ни одно знакомство не приводило его в ступор, как это. Он даже не помнил, что потрясло его больше: сам парень или его собственная реакция на него. Навязчивые мысли подталкивали ко второму варианту, а уж он не иначе как к тому самому объяснению, которого Хосок настойчиво чурался. Нет, такого не бывает. Бред, в котором он погряз, не имел границ. Статьи, в частности переводы с иностранных языков, пестрели многообразием примеров, когда якобы родственные в самом общем смысле этого слова души людей встречались, и жизнь их удивительным образом круто разворачивалась. Эту вроде бы и не болезнь старались разложить на симптомы, свидетельствовавшие о существовании соулмэйта, например резкие смены настроения; возникновение необъяснимой тоски или, наоборот, беспричинной радости; а иногда даже навыков и знаний, ранее не наблюдавшихся. Скажем, не имевший отношения к искусству человек вдруг обнаруживал у себя способности к игре на фортепиано, а всё потому, что его соулмэйтом был профессиональный музыкант. Потрясающие выдумки. А ещё большая редкость. Сколько бы Хосок ни читал, не терял уверенности в преувеличении всех этих историй, но доходило и до того, что некоторые исследователи подтверждали связь между неродственными людьми, прописанную в ДНК. Области закодированной информации отвечали за наличие определенных механизмов в отношении одного конкретного человека, вызывавших специфическую реакцию и все сопутствующие последствия, в которые Хосок даже при огромном фанатизме не стал бы вникать. Это точно не его случай, такого с ним быть не могло, очевидно. Отрицание было столь усердным, что Хосок решил не делиться историей о маленьком и незначительном происшествии с Хёнвоном. В конце концов его замешательство по большому счету было мнимым — каждый человек иногда чувствует себя немножечко больным. Происхождение головной боли было понятным. Хосок спал всего пару часов, и те провел лёжа перед ноутбуком, а под утро, почти перед подъемом, стал проваливаться в глубокий сон. Оплошать, как днём ранее, он не хотел, поэтому растолкав себя и умывшись, сразу поехал на учебу, где доблестно выдержал три скучных лекции и дожил до долгожданного перерыва. В запасе был целый час, и он мог бы увидеться с Хёнвоном, но тому нужно было срочно уехать, так что встретиться у них не вышло. Как ни странно Хосок не так уж сильно расстраивался. Видеть любимого человека каждый день прекрасно, но иногда просто необходимо побыть врозь. Расстояние не всегда губит, порой оно творит чудеса. Такая разлука — хороший повод сказать, как сильно скучал за чередой дней и проблем, и это правда. Из-за всех навалившихся дел Хосок не успевал толком поесть и всё клевал носом по причине недосыпа. Немного развеяться, как посудил он сам, не помешало бы, поэтому вместо того, чтобы ошиваться в стенах альма-матер, он в одиночку совершил путешествие по бульвару, популярному у парочек, и вышел к небольшому кафе, в котором был всего пару раз до этого. Прежде всего привлек его дизайн заведения: более половины протяженности стен были от пола до потолка стеклянными и зрительно стирали границы с людной улицей. Помещение было маленьким, но благодаря оформлению казалось просторным и максимально открытым. Идеально для того, кто хочет укрыться, не прячась. Сев у барной стойки, прямо от входа, Хосок смотрел по сторонам и забавлялся тем, как выглядел город за чистым прозрачным стеклом: чуть пожелтевшие, рыжеватые на верхушках деревья качались под дуновением ветра, туда-сюда гнали машины и велосипеды, люди спешили куда-то, не замечая ничего вокруг или едва плелись, потягивая напитки через трубочку. А внутри было тихо и тепло, даже музыка была приглушённой и еле заметной. Хосок бы не обратил своё внимание на что-то кроме праздного разглядывания и собственного телефона, если бы к нему не обратился бариста. Если бы этим бариста оказался кто-то другой, Хосок бы не решил, что сходит с ума или кто-то… Вздумал над ним шутить. Но это снова был тот парень. — Что будете заказывать? — робко пролепетал блондин в кремовой рубашке так, словно Хосоку лучше отказаться, чего бы ему это ни стоило. — Капучино, — бездумно ответил Хосок, только лишь потому что это первое, что пришло в голову. Капучино и немного пояснений, почему это снова происходит, пожалуйста. Парень занялся заказом, а Хосок даже не догадался посмотреть на его бейджик, прежде чем тот отвернулся. Взгляд по-прежнему привлекло лицо, которое выражало что-то вместо рабочей любезности и приветливости. Удивление? Растерянность? Сталкиваться случайно второй день подряд — не самое худшее из возможного, но почему это так пугало его или даже их обоих? Уверенность в себе — второе имя Хосока. Обаяние — первое, поэтому позволить вести себя глупо было бы для него недопустимым. Пусть он не волновался так даже перед вступительными экзаменами или в тот день, когда принес домой новость о том, что он по мальчикам. Данная ситуация не предполагала признания или разговора о чем-то, потому что Хосок понятия не имел, что чувствовал и так ли это важно для него. В любом случае, с чего он вообще решил, что этот парень чувствует себя так же неразборчиво, как он сам? Почему ему почудилось, что он в состоянии понять незнакомца? Может, потому что у того тряслись руки, губы дрожали или в ушах гремел шум сердца? — Ваш заказ, — промямлил Минхёк. На его бейдже было указано «Минхёк». Хосок чересчур внимательно рассматривал блондина, точно пытавшегося ему угодить. Его аккуратно уложенные волосы, отливающие золотом в свете солнца, приоткрытые губы, которые словно чего-то не договаривали. Немного нервный и скованный, как озябший птенец, он не выдержал пронзительный хосоков взгляд и, поставив перед ним чашку с блюдцем, приложил чуть больше силы, чем требовалось. Напиток расплескался, оставляя кофейные пятна на чистой белой футболке, и Хосок не припоминал более неловкого момента в своей жизни. — Извините! Минхёк вытянул из коробки несколько салфеток и протянул клиенту, который не сразу их принял, качая головой и улыбаясь собственным мыслям. Он себя уговаривал, что пока это не произошло с его джинсами, и бариста не полез исправлять ситуацию собственноручно, все в порядке. Главное, чтобы это не выглядело как сцена из глупой сёнэн-ай манги, и их столкновение действительно оказалось всего лишь нелепой случайностью. Дважды. — Один — один, — заключил Хосок, вспомнив, как вчера чуть не сбил его с ног, — квиты. Он снова улыбнулся, криво и немного нахально, как умел и как получалось только у него. Минхёк наконец чуть расслабился и тоже улыбнулся одними краешками губ. Такой отчаянно пугливый. Какие-то девицы с другого конца стойки начали хихикать, перешептываясь и поглядывая на парней, наверное, подумали, что клиент клеится к симпатичному работнику кафе. Пусть думают, раз это так забавляет, решил Хосок, тем более что Минхёк правда красивый. Его лицо Хосок посчитал бы приятным, если бы оно так не раздражало беспричинно и беспощадно. Как и весь он. Пока Минхёк обслуживал других клиентов, внутри у Хосока образовывался неприятный осадок. Горечь напитка и та была намного более нейтральной, чем-то, что закипало от вида парня, улыбающегося посторонним людям. Он был мил и приветлив с посетителями не так, как с ним, и Хосоку хотелось это прекратить. Прекратить смотреть на него, даже не поворачивая голову в его сторону, и слышать осторожный голос, не прислушиваясь к окружающим звукам вообще. Они даже не были знакомы. И лучше бы не были. Пока позади хлопала входная дверь, то впуская, то выпуская посетителей, Хосок крутил часы на запястье. У него было двадцать пять минут до начала следующих занятий, одна полупустая чашка кофе и тысяча вопросов к себе. Теперь время летело слишком быстро. Нужно возвращаться, уговаривал он себя, иначе он не ограничился бы дружелюбной улыбкой, сменяющейся на явное негодование, а то и злость из-за непонимания. Его воображение разыгралось, ведь там, в нём, его рассекло пополам, где часть его желала прежнего покоя, а часть молчаливо тянула канатом через перекидной мост, на другом конце которого стоял Минхёк. Словно у него был выбор — остаться или идти вперёд. А вокруг слишком темно, чтобы понять, что его ждёт. — Акция начнется через пару дней, но… — Минхёк возник внезапно, и так же неожиданно положил перед Хосоком несколько купонов на бесплатный заказ и осторожно придвинул кончиками пальцев правой руки, видимо, принося таким образом извинение. — В мою смену можно будет воспользоваться и раньше. Послезавтра. Хосок не стал отказываться, взял, покрутил с подобием довольства и засунул в карман куртки. Кофе, кстати, был отличным. Терпким, сладким, лёгким. Но к нему не прилагалось самого главного — ответа на вопрос: почему ему не все равно? Покидая кафе, Хосок не планировал прийти туда снова. Все с ним произошедшее — раздутое из ничего помешательство и ряд совпадений. Подтверждение тому огромное желание вернуться к привычному, припасть к изученному и близкому, чтобы как раньше, ни одной посторонней мысли. Только он, Хёнвон и их будущее, потому что Хосок любил Хёнвона. Потому что умел любить. Или принимать любовь.

___

Неудержимо хотелось очевидного. Простого, без заморочек, условностей, необъяснимых порывов внутри себя. Чем дольше Хосок думал о Минхёке, а он думал, потому что сама мысль паразитически обосновалась в нём, тем сильнее хотел вернуться в то состояние, в котором ему было проще. Просто и понятно ему было в компании с друзьями и в объятиях Хёнвона — в особенности. Без какого-либо предупреждения Хосок буквально вломился к нему домой. Подобное уже случалось, и старший не считал, что было что-то предосудительное в том, чтобы взять ему принадлежащее в любое время дня или ночи. С порога, стоило Хёнвону открыть дверь, Хосок желал только одного — наброситься и взять его до звёзд перед глазами. Ласкать его тело, бесконечно целовать и наслаждаться приглушенными от усталости стонами, как лучшей музыкой. То, что они делали бессчетное количество раз. Минуя лёгкие протесты и недовольное фырканье о том, знает ли Хосок, который час, он дотолкал Хёнвона до комнаты. Тот недолго препятствовал столь стремительному развитию событий и тоже позволял себе насладиться моментом. Общими усилиями, а младший никогда не мог сопротивляться настойчивым поцелуям, они небрежно стянули друг с друга одежду и повалились на непригодный для жаркой ночи диван. Неважно было как, важно было, что это происходило, потому что у них были чувства, взаимные чувства, о которых многие могли только мечтать. Можно сказать, им крупно повезло, если бы они пронесли эти отношения через всю жизнь, вот только… С каждым новым сладким поцелуем, томным вздохом, нежным прикосновением Хосок стремился не отдать или принять любовь Хёнвона, а заглушить образ Минхёка, прочно закрепившийся внутри него. "Не думай о нём. Выброси его из головы" Хосок твердил себе и забывался. И ему было хорошо, пока эфемерное наслаждение не растаяло с восходом солнца. Оно жгло его и выжигало на нем напоминания, и всё перестало казаться правильным, будто жизнь разделилась на до и необъяснимое после.