Mon amour

После пробуждения пустота зрелых мыслей в голове тешила тревожность души. Требовалось время для принятия взвешенных решений, пусть и все, что было необходимо Хосоку — чувствовать себя как раньше хорошо. Свободолюбие, какое он проявлял всегда, особенно бурно закипело в нем с той секунды, когда он ощутил на своей шее тяжесть чужой ладони и, сам себя не понимая до конца, решил, что это что-то не совсем правильное для его теперешнего состояния пытливой неопределенности. — Извини, мне нужно идти, — только и сказал он, отстраняя от себя не проснувшегося, как следует, Хёнвона, и поспешил уйти, оставляя возлюбленного наедине с лёгким шоком и большим разочарованием от такого холодного утра. Смазанный поцелуй в щеку — всё, на что осмелился Хосок после ночи борьбы с самим собой и с тем, что ему, казалось, уже навязали. Последние солнечные деньки так некстати заставляли испытывать скребущую нутро ностальгию по ушедшим в прошлое счастливым мгновениям, когда у Хосока не было никаких сомнительных и непонятных ему самому забот, когда он мог судить о своих поступках вольно, а эмоциям давать тот размах, который позволял чувствовать себя живым, властвующим, независимым. Он всегда лишь хотел чего-то и получал, чаще всего без особых усилий, словно все окружающие его люди потокали ему. Деньги, поддержка, внимание — благодаря всему этому он всю жизнь ощущал себя тем, кто достоин получить всё, что ему нужно. Но теперь его ориентиры были сбиты, и он не знал, что гложет его и почему так необходимо с этим разбираться. Ему будто перекрывали кислород, но заставляли бежать свой личный марафон дальше, и чем больше метраж, тем меньше возможностей добежать до финиша живым. Хотелось сойти с дистанции, хотелось просто прекратить. Лицо Хёнвона закономерно выражало недоумение и он, должно быть, посчитал поведение Хосока грубым, но и Хёнвон, и все его реакции по-прежнему были тем самым маячком, который задавал общий темп развитию событий, потому что, как считал Хосок, только он один, и никто больше, мог бы беспокоить его. Кроме него самого, разумеется. Но вовсе не те глупые терзания, что зацвели в нем уродливыми цветами после встречи с Минхёком. От него веяло той наивной робостью, какую Хосок необъяснимо недолюбливал в людях, чрезмерной отзывчивостью, как жженым сахаром, и скрытностью — этаким намерением перенести переживание внутри себя, с надеждой, что перегорит, забудется. Но ни второе, ни первое с ним не происходило, по крайней мере с их встречи Хосок только и чувствовпл, что не покидал его мыслей, как если бы было возможно беспрепятственно коснуться чужого сердца и сжать его в своих руках. В источнике своей такой недопустимой уверенности Хосок хотел бы сомневаться, но предчувствия шли откуда-то изнутри и не были чем-то подконтрольным. Быть может, это совсем не то, что творилось с Минхёком на самом деле, и Хосок ошибался на его счёт, принимая мимолётные впечатления за истину. Но как бы ни пытался отмахнуться от происходящего, в себе он не ошибся ни на секунду. И продолжал беспокойно думать, думать, думать и что-то пытаться решить. — Хэй, да что с тобой? Чангюн развалился на столешнице, нагромоздился над тетрадью, в которой прошедшие сорок минут лениво делал записи, и уставился на друга, ритмично покачивая шариковой ручкой между пальцев. Шла самая обыкновенная пара по физике и самые необыкновенные процессы в душе у особенно задумчивого Хосока. — Ты сам не свой в последнее время… Хосок посмотрел бы ему в глаза и увидел в них реальное подозрение, но предпочел сосредоточиться на ручке и ее движениях, чтобы рано или поздно сконцентрироваться окончательно и дать ответ, способный удовлетворить интерес и чужой и, что важнее, собственный. Лектор направился к доске, собираясь изобразить чертеж, что позволило Хосоку выкроить немного времени для обдумывания, прикрываясь увлеченностью, но ответ не пришел на ум даже тогда. — Тебе надо отвлечься, — прошептал Чангюн под руку, не обращая внимания на всю серьезность обсуждаемой лектором темы и толкнув его локтем. — Я собирался в клуб сегодня. Ты как? Хосок замедлился, рассматривая заманчивое, как ни посмотри, предложение. Оживающие картинки праздной жизни заблистали, привлекая своей беззаботностью. — Ах, да, Хёнвон, ты можешь взять его с собой… — Я иду, — как-то чересчур утвердительно согласился Хосок, поймав искреннее удивление и получив дружеский хлопок по спине, после чего тихо посмеялся вместе с другом, внушая тому, что все в полном порядке. Ненадолго ему стало легче от мысли, что ему удастся забыться вне того окружения, какое теперь лишало прежнего внутреннего баланса, и он ждал этого, затаив дыхание.

___

Весь вечер Хосок провел в маете и попытках скоротать время за анализом своего неуёмного томления. Он читал, и сравнивал, и много сомневался, но всякий раз, когда утверждал сам себе, что это точно не про него, внутри всё сковывало и пылало, как от горячки. И так хотелось вытащить это из себя, чтобы не мучиться и продолжать жить дальше, что первичный интерес, как подобает всякому недугу в период обострения, перерос в нечто большее. Он не искал попыток сжиться с тем, чем наделила его судьба, он хотел лишь избавиться от предначертанности и вернуть себе право выбора. Любая теория, описывающая родственность душ, не давала воли, только обнадеживала, подкидывая какой угодно, лишь не тот, что можно скорректировать самостоятельно, поворот событий. Кем-то, кто дарован тебе «высшими силами», мог оказаться как до мелочей похожий, так и во всем противоположный человек. Кем же был в данном случае для Хосока Минхёк, первому было непонятно настолько, что данная неизвестность изматывала и выводила из себя не на шутку: двадцать два года жизни он не чувствовал его как личность и даже не догадывался о его существовании, а после несчастного недоразумения не мог вывести из своих мыслей, точно чернильное пятно с белой скатерти. Этот парень поразил его, будто самая настоящая болезнь, а с болезнями, как известно, нужно бороться. И после долгих поисков в сети с непроверенными источниками Хосок нашел один рискованный, но привлекательный способ. Пора томительного анализирования подошла к концу, и настало время действовать смело.

___

В контрастной, сумеречной и в то же время яркой неоновой атмосфере клуба, с её громыхающими децибелами и обилием тел Хосоку было несколько более комфортно, чем в университете, дома или даже в утренних объятиях Хёнвона. Энергия и шум, царящие вокруг, были куда громче и мощнее собственных споров в голове и позволяли погрузиться в бушующие произвольностью волны вдали от берегов надоевшей повседневности. Всё внутреннее стихало и не так навязчиво пытало душу и даже тело, просто плыло по течению и уходило, как солнце при закате, в облачный фон. Клубы дыма и мерцающие слишком часто вспышки, запахи алкоголя и едких парфюмерных отдушек, тяжёлые басы и дребезг стекла проникали под кожу естественно и беспрепятственно, сливались с видео-дорожкой в голове и отвлекали от насущного. С каждым глотком исключительное и, скорее всего, важное преображалось и переставало быть тем напрягающих и изматывающим, каким грозилось стать и вторгнуться в размеренную ранее жизнь. Хосок разделил с Чангюном и его приятелями несколько шотов, обнаружил в себе силы шутить и даже расслабился так, как хотел в самом начале. Вот это ему и нужно — не столько отключить себя от главенствующих в быту задач, сколько поступать в полном соответствии со своими мгновенными прихотями. Лёгкое опьянение, поверхностный флирт, ожидаемое участие в случайном разговоре, всё, как обычно. Несколько попытавшихся склеить его девчонок и парней не остались в памяти и унеслись с потоком других неизвестных ему людей; среди разгоряченной уже толпы был и рвущийся на танцпол Чангюн. Хосок провожал его взглядом и смехом, полным сожаления, потому что каким бы умопомрачительным ни было веселье вокруг, всё оно являлось лишь фоном к тому, отчего у Хосока, даже охмелевшего и беззаботного на первый взгляд, мурашки бежали по коже не переставая. То, что стало заключительным доводом для нахождения здесь, давало ему возможность получить свободу и вместе с тем оказывало нешуточное давление, пока остальные лишь забывались и наслаждались моментом. Его момент наступил. Когда Чангюн совсем скрылся из поля зрения, ожидание стало ещё более волнительным. Выпитое жгло горло, и Хосоку нестерпимо хотелось продышаться свежим воздухом, но стоило ему помыслить о побеге, как на телефон поступило сообщение, и он обернулся, следуя указаниям в нём. В наиболее затемнённой зоне с небольшими столиками и кожаными диванчиками находилось не так много людей, и как только Хосок присмотрелся, нашел нужного ему человека на противоположной от него стороне. Ярко-голубые волосы, странная объемная одежда, проколотое по всей раковине ухо и прищуренный, направленный точно на Хосока взгляд — такого трудно не заметить и не запомнить. Получив короткий кивок в сторону, Хосок последовал навстречу и благодаря неожиданно яркому образу нового знакомого даже забыл на мгновение о цели их договоренности. Оказавшись перед ним, Хосок немного струсил, совсем забыв о недавнем неприятном чувстве, едва не заставившем его преждевременно уйти, но тот вел себя в противовес расслабленно и уверенно. — Я Чжухон, — представился парень, широко улыбнувшись, и Хосок нашел его голос очень приятным и располагающим к тому, чтобы его слушали со всем вниманием. — Ты ведь не передумал? Какой-то определенный ответ никак не хотел срываться с уст Хосока, потому что неуверенность время от времени нападала на него с тех самых пор, когда он решил прибегнуть к методам сепарации. Прошло всего несколько часов с активного поиска какого-либо способа остаться наедине с самим собой без участия предназначенного ему человека, но твердо ответить «да» их разделению, он почему-то не мог. — Расскажи, что нужно делать? Между ними все ещё был небольшой стеклянный столик, но Чжухон, будто крадущийся кот, плавно сократил расстояние, приближаясь к Хосоку с расцветающей на лице улыбкой. Его ярко подведенные глаза, украшенная металлическими кольцами косичка, свисающая к виску, длинные рукава, в которых тонули руки, — делали его похожим на шамана. Казалось, он мог бы разжечь костер и прямо здесь начать ритуал, но он лишь достал небольшой голубой пакетик с порошком внутри и повертел им в воздухе, смотря на него с восхищением. — Всё очень просто. Ты принимаешь это, и через несколько дней вы разделяетесь. Хосок подсел поближе, так же сокращая расстояние до собеседника. — И как это работает? Тяжёлый смех Чжухона заставил нервничать ещё больше, и Хосок нахмурился, но продолжал ждать и слушать. — Происходит модификация набора генов и всё такое. Хочешь разобраться во всей этой молекулярщине? Чжухон снова засмеялся, заметив смятение у своего клиента, а тот лишь нервно болтал ногами и смотрел то на парня, то на пакетик у него в руке. Вряд ли ему так уж были нужны все эти механизмы действия, если они вообще работали — он бы только принял порошок, как обычное лекарство при покупке в аптеке, и забыл обо всём, как о сне. — Хорошо, я беру, — выпалил он, уже было потянувшись за заветным свертком, как Чжухон отстранил зажатую плотно ладонь и стал на порядок серьезнее. — В моих принципах предупредить: клинические испытания, само собой, не проводятся, но статистика показывает, что бывают «особые случаи». Хосок сглотнул вернувшийся раскалённый ком в горле, пока напряжение неизбежно росло, и спросил, чуть не потеряв тихий шелест голоса среди музыки: — Что ещё за случаи? — Один принимает порошок, но второй умирает. Бывает нечасто, где-то в тридцати процентах всех случаев. Препарат новый, все дела… Хосок резко откинулся назад, ненадолго пряча лицо руками. Ожидание отделаться лёгким испугом не оправдалось, потому как всё оказалось намного сложнее. Хорошо ли, что Чжухон поведал о возможном исходе? Без этого было бы спокойнее. — Чувак, — Чжухон щёлкнул пальцами у Хосока перед носом, — у тебя всегда есть возможность передумать. Мое дело — предупредить. Две минуты размышлений прошли как два часа, но по окончании Хосок лишь хлопнул по столу, оставляя несколько очень крупных купюр и выхватывая у посредника товар, а после этого вернулся на своё первоначальное место. Тут же как по волшебству появился взлохмаченный Чангюн. — Ну и куда ты пропал? Хосок постарался выдавить из себя улыбку и кивнул в сторону. — Да так, встретил знакомого. Но Чангюн, в любопытстве глянув туда, увидел лишь двух откровенно одетых девушек. Он занял стойку рядом с другом, придав голосу какую-то особенную глубину. — Знакомого говоришь? Не поняв посыла, Хосок обернулся, но так же, как и друг, уже не увидел никого, похожего на Чжухона. Он и не подозревал, что Чангюн найдет в этом повод для откровений. — Слушай, — не мог он угомониться, — если у тебя проблемы с Хёнвоном… Необязательно рассказывать, но если хочешь воспользоваться ситуацией, иди, я ничего ему не скажу. Не будь Хосок так взволнован предшествующей встречей, удивился бы намного сильнее: Чангюн всё не так понял. Но, конечно, он не имел понятия о том, что происходит на самом деле, поэтому сделал свой собственный и, надо сказать, ошибочный вывод. У Хосока не было проблем в отношениях с Хёнвоном… Их никогда не было и не должно было появиться, если бы не Минхёк и… Его странное влияние на Хосока. Хосок продолжал пить в окружении малознакомых людей и по-хорошему ему следовало возвращаться домой, вопреки предложению Гюна познакомиться с кем-нибудь и провести ночь. По-детски странно для него было бояться остаться одному со своими мыслями и осуществить задуманное на пьяную голову, равно как и смело отбросить возможный вариант как таковой. Ему то и дело казалось, что за ним кто-то наблюдает, и оттого на все его действия, даже обычный, ничего не значащий разговор с другом, накладывался незримый, но ощутимый фильтр. Хосок всё время сидел спиной к проходу, где курсировало множество людей, и постоянно опасался ненароком обернуться, будто за ним смотрели в оба. Ощущение присутствия для людного места вовсе не открытие, это данность, но то, что он испытывал, было совсем другим. Так происходило, когда он не решался за что-то браться. Всё, что требовало ответственности, вызывало панику, и поскольку такие случаи были довольно редки, Хосок быстро отходил и снова становился уверенным. В детстве его успокаивала мама, а потом чувство подобной тревоги как рукой снимало в один момент. Ему везло не тяготиться душевными трудностями — другие называли это лёгким отношением к жизни. Так или иначе ему было легко лишь до этого момента, а потом, когда он всё-таки посмотрел назад, сердце ухнуло вниз. Нет ничего необыкновенного в том, чтобы столкнуться со знакомыми и малознакомыми людьми в месте, вроде этого, но смотрящий на него во все глаза Минхёк вызывал только бесконечные вопросы. Дальше всё происходило словно в тумане. Сыграл свою роль и выпитый алкоголь и нагрянувший стресс, Хосок не совладал со своими эмоциями и пошел за ним, когда он вздумал скрыться «с места преступления». Они оказались в крошечном техническом помещении, так удачно не запертом в тот вечер. Захлопнувшаяся резко за Хосоком дверь прогремела, и Минхёк вздрогнул, вжимаясь в холодную стену. Не прошло и нескольких секунд, как Хосок двинулся на него, будто на свою жертву, а чувствовал при этом совершенно противоположное. — Ты… Хосок тяжело выдохнул, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. — Ты ведь знаешь, что всё это значит, ты… Минхёк молчал в тени Хосока, что был намного крупнее его, и словно пытался впитать каждое сказанное слово, но оно не давало никакого нужного воздействия, ведь Минхёк догадывался или знал, что хотел донести Хосок. Его большие испуганные глаза неотрывно смотрели на Хосока с такой верностью и принятием, что второму сложно стало продолжать. Возмущение никуда не делось, но и выплеснуться оно не могло — в этом Минхёке было слишком много и смирения, и вдохновенного ожидания, и такого же точно страха. Но он, похоже, не хотел от него сбежать. Он боялся, нервничал, возможно, пытался унять дрожь, но не пытался дать отпор такому настойчивому подходу к диалогу. Хосоку хотелось встряхнуть его, как следует. Быть таким размазней или того хуже — смертником, для Хосока низко, неприемлемо, ведь будь он на месте Минхёка, уже оттолкнул бы или даже ударил, хотя бы воспротивился тому нахальному поведению, что позволял себе Шин. Быть слишком близко, рассматривать беззастенчиво с головы до пят, там, в кафе, он не мог себе этого позволить, а здесь после всего звериное брало над ним верх, и он чувствовал необходимость применить силу к тому, кто вызывает и презрение и отдаленную симпатию в теории, очень невнятную и гаснущую на фоне всего остального. Он смотрел на него и отмечал. Стройные ноги в весьма обтягивающих джинсах, черный свитер с вырезом в районе острых ключиц, обрамленная короткой серебряной цепочкой будто высеченная из мрамора шея, приоткрытые нежно-розовые губы — внешний вид разительно отличался от того образа скромного и исполнительного бариста в униформе, а взгляд был тем же. Хосоку казалось, его испытывали на прочность, и он позорно проигрывал. — Хватит молчать. Скажи что-нибудь! В голосе звенело отчаяние, а в теле накапливалось напряжение, и Хосок готов был нанести удар по этому прекрасному вопрошающему лицу, и плевать, что ему бы от этого тоже было больно. Он был уверен — от сковывающей его связи с ним больнее намного. Хосок тяжело дышал и, на самом деле, едва стоял ровно из-за выпитого алкоголя, но он намеревался отстранить от себя своего соулмэйта и, возможно, разбил бы ему голову в порыве не остывающего гнева, но тот успел приблизиться к нему раньше — своими губами, и поцеловать, коротко и так осторожно, что его невозможно было оттолкнуть. Всё прекратилось быстрее, чем Хосок смог осмыслить. Не было вопросов «зачем» и «почему», только сожаление, потому что он не хотел, чтобы это произошло. Желания размазать Минхёка по стенке поубавилось, Хосок растерялся, но в итоге, прежде чем уйти, сказал то, что собирался, и что не изменилось в нём за этот вечер: — Исчезни из моей жизни навсегда. Он ушел, и мысль о том, что он сможет разрушить их связь, грела и успокаивала его, хотя Минхёк одним лишь видом молил об обратном.