Mon amour

Телефон разрывался от настойчивых сообщений и постоянных звонков. Хосоку было не до них, и он почему-то думал, что именно Чангюн беспокоился о его местонахождении, оставленный им без какого-либо напоминания о себе. Уже позднее Хосок опомнился и просмотрел всё, что пришло от Хёнвона, и ему стало неимоверно стыдно. Он — настоящий дурак, если думал, что запросто мог увильнуть от объяснений перед близкими людьми или, к примеру, самим собой. Что-то же побуждало его вести себя так необъяснимо в их глазах, заставлять волноваться и гадать о том, какие черти взболомутили его душу. На месте души был не иначе как кисель, а в голове студень — ожидаемые последствия после горячительного забвения — и на вопрос, что же делать дальше, ответ извлечь было крайне сложно, даже если бы Хосок действительно попытался, но он, всё ещё стремившийся найти кратчайший путь к сопротивлению, был слишком далек от истины, идущей ко дну. Идти наперекор своим желаниям в угоду окружению, это всегда то, что он не мог терпеть, так что и временная игра в поддавки выдавала в нем отвратительного актёра. Необходимо было состроить вид праздного неведения в чужом замешательстве и будто бы опрометчиво оправдаться, если потребуется вдруг, что он лишь немного не в себе. В конце концов, у любого бывают странные дни, плохие дни и дни, когда они ведут себя не так, как от них ждут другие. Хосок ничем не хуже и не лучше, вот только признаваться в этом не собирался, как и серьезно подумать о Минхёке. Все его оправдания в конечном счёте растрачивались исключительно на Хёнвона и беспокойстве об их отношениях, а что там с Минхёком и его чувствами, ему было менее интересно, если не наплевать совсем. — Я звонил тебе тысячу раз, трудно было ответить? Раздражение Хёнвона Хосок понял ещё до утреннего разговора. Представить того нервным и злым за не первой уже чашкой кофе, беспрестанно перебирающим свои длинные волосы или края одежды… Просто это случалось и ранее, но тогда, на той стадии отношений, Хосок ликовал, что о нем пекутся или ревнуют, что в равной степени делало его самолюбию реверанс. Пусть им и его поведением не были довольны, в нем нуждались, иначе стал бы Хёнвон так волноваться, да ещё сдерживать свою ярость? Это в буквальном смысле развязывало руки Хосоку в прошлом, но и теперь он не упускал возможности воспользоваться попустительством в отношении его поведения. — Мне было хреново… Я, кажется, пропустил всё, что только можно… Извини. — Ты бываешь таким придурком, Шин Хосок, — Хёнвон шумно пропустил большой и облегченный вздох, но и не думал расслабляться так быстро. — В чем дело? Ты ведёшь себя странно в последнее время. Напряжение не сбавилось, стало каким-то легко летучим и заметным, будь Хосок менее осторожным. Он не любил такие вопросы в пору, когда сам не знал, что происходит с ним. Попытаться рассказать правду слишком рискованно теперь — он выставит себя не в лучшем свете. Поведай он Хёнвону, что встретил своего соулмейта и ничего не сказал, тот совершенно закономерно рассердится, устроит скандал, уйдет, чего Хосок не хотел категорически. Однако он и впрямь вёл себя не лучшим образом с самого начала. Это для него ничего не значит, а кто-то укладывает в понятие подобной связи целую жизнь, просто так бывает — расхожие интересы. Никто вроде бы и не виноват, что они не пересекаются, и всё равно от этого не легче, как ни старайся. — Проблемы по учебе, выводит из себя… — Хосок и сам слабо верил в то, что говорил, но сказать что-то было нужно, потому шёл до конца. — Да ладно? Хосоку не понравилось, как Хёнвон фыркнул в ответ, хотя он и позволил ему договорить. Уж с ним он должен был проявить терпение. — С каких пор тебя это тревожит настолько, что ты напиваешься до беспамятства? — Просто переборщил. — Ха… Они помолчали ещё с пару минут, пока Хосок соображал, как остудить Хёнвона на расстоянии, не пуская в ход свои приемы, что обычно действовали безотказно. Флиртовать не было ни физических, ни эмоциональных сил, а быть убедительно серьезным в своё оправдание в такой ситуации не хватило духу. Хёнвон сдался первым. — Ладно, мне нужно идти, — он помедлил, но всё же сказал самые необходимые слова, — я люблю тебя. — И я тебя. Последняя реплика эхом раздавалась в голове, пока Хосок пытался подняться и дойти до ванной комнаты, что до сих пор после жутко алкогольной и нервозной ночи давалось ему с трудом. Что-то было в том, что произошло ранее, и оно каким-то образом сказывалось на Хёнвоне, который едва ли относился к подобным случаям так ревностно. Он то ли чувствовал, говоря привычное «я люблю тебя», значимость и желание это услышать, то ли проверял, изменилось ли что-то в Хосоке, в нем или в них обоих. Выглядело это так, словно в крошечной, пустяковой в каком-то смысле, ситуации не было безучастных, а последствия могли бы затронуть даже больше, чем одного Хосока, который почему-то думал, что всё вертится вокруг него и только. Вертелись мысли, и делали своё дело хаотично, в таком беспорядке, что не устраивал Хосока ни тогда, ни после произошедшего. Он не был так пьян, чтобы не помнить всего или какой-то крошечной детали, отнюдь — захотел бы и тут же прокрутил всё, что так измучило его. Но вот хотел ли он? Нужно ли ему это было? Запах морской соли и ванили; вытягивающий жалость, ломкий в словах особо трепетных, голос; вечно изумлённые, готовые расплакаться глаза и дивно вылепленные губы — образ запомнился четко, потому жестоко возникал и отзывался при намеренном или случайном же обращении. Слишком уж запоминающееся лицо, выразительность эмоций, пусть и не всегда, возможно, лишь во время тех нескольких смазанных и наполненных небрежностью столкновений, не позволяли так просто, по щелчку, по собственному желанию его забыть. Не хотелось, но вспоминалось, следовало по пятам и отдавалось таким непринятием навязанности, и отчего? От того, что таилось так глубоко и держало крепко, или совестно было разбить столь сильную связь? А может, нужны были подтверждения помимо вязких и неразборчивых между собой — между ними — ощущений? Неразбериха эта и мешала делать или не делать что-то, что хотелось или было бы правильнее. Останавливало Хосока, заключало в сомнения, как в объятия, и потому он не решался прибегнуть к серьезным методам, чем просто кричать в порыве и запугивать, как поступил ещё несколько часов назад. Он не стремился, а рассуждения сами плыли по воздуху, с ним рядом, не давая покоя. Он обливался холодной водой, потому что они горячили его, но даже так не намеревались отставать. Хосок не знал, сколько ему лет, чем он живёт, к чему стремится; не знал, какая на ощупь его кожа, если провести по ней рукой, как он может смеяться, может ли разозлиться и причинить кому-то вред. И вот это всё должно определять симпатию и уровень совместимости, по мнению Хосока, а не то, что вовсе нельзя ни увидеть, ни объяснить. Это ни связь, ни родство, ни любовь. Это чья-то просто-напросто ошибка, и она очень мешала ему жить. Только бы Минхёк понял это или, быть может, почувствовал, тогда Хосоку бы не пришлось идти на крайние меры и… Использовать то прекрасное и ужасное средство от всех бед.

___

Прошло несколько часов и несколько пар, предел допустимых прогулов и вольностей был исчерпан. Стоило бы появиться в университете, чтобы помаячить перед парой-тройкой преподавателей или на худой конец однокурсниками, иначе спокойной жизни в ближайшие месяцы Хосоку не видать. Хёнвон был прав, учёба никогда не стояла на первом месте, но дополнительные проблемы, помимо той, что уже имелась, вряд ли бы скрасили существование, поэтому собравшись, Хосок всё-таки соизволил посетить последнюю в расписании пару. Толку от этого очевидно было мало, зато утянутый Чангюном на дополнительную консультацию, Хосок обрёл возможность отбиться от висевших над ним долгов. К слову, Чангюн выглядел весьма неплохо и, не унимаясь, расспрашивал о вчерашнем. — Куда ты делся? Мне казалось, было очень даже весело. — Забей, просто настроение пропало, и я ушёл. Чангюн закатил глаза, притормаживая на повороте к кабинету преподавателя философии. Хосок сначала тащился за ним следом, но потом обогнал, навалился спиной на стену и скинул рюкзак на пол. Он бы и себя уронил рядом для удобства, но нужно было продержаться и в лучшем случае дождаться своей очереди — Чангюн сказал, что их прогулы можно будет закрыть, как только преподаватель Чон позволит войти. Возможность была хорошей, хотя Хосок и не готовился совсем. Он, скорее, пошел с другом за компанию, чем с серьезным намерением что-то вот так лихо исправить. Вместо того, чтобы уделить время изучению материала, он был полностью сосредоточен на себе и не замечал ничего вокруг, глядя под ноги и размышляя, как ему вести себя дальше. И вот помимо них начали скучать, собираясь, другие студенты, парни и девушки, но уж кого Хосок никак не ожидал увидеть, так это его, а он оказался стоящим всего в паре метрах от него. Удивительно, чего ждал Хосок, если оба учились в одном университете. Об этом можно было догадаться многим раньше и даже пересечься не раз и не два. Больше всего поразило то, что они встретились менее чем через сутки после того, как разошлись, Хосок надеялся, навсегда. После тех слов, сказанных осознанно, но довольно грубо, было неловко не чтобы рядом находиться, просто вспоминать, но теперь то было неизбежно. Эта и неловкость и горечь какая-то преувеличенно трагичная были заметны Хосоку, пусть на Минхёка в упор он не смотрел ни заведомо, ни случайно. Достаточно было знать, что он стоит практически рядом и что-то себе чувствует странное, непонятное, смешанное. Лучшим решением для Хосока оказалось игнорирование, будто и незнакомы вовсе, и отвлечение на Чангюна с его дурацкими комментариями всё о том же вчерашнем похождении. — Кстати, Хёнвон звонил мне, — совсем уж не вовремя вспомнил друг, копаясь в телефоне. — О тебе спрашивал. Хосок виновато покивал, но ничего уточнять не стал. Не для чужих ушей эта информация, и не для Минхёка уж тем более. Тот внимал всему, что он отвечал или делал, сомнений не было, внимание это, колоссальное и отчаянное, невозможно было спутать ни с чем. И отвернувшись, и почти замолкнув, только слушая, Хосок продолжал чувствовать, как на него поглядывают, как на нем сосредотачиваются, направляют на него целый шкал эмоций, при том что другим присутствовавшим было откровенно плевать. Не будь он так раздражён этим, заметил бы, как ещё подойдя, Минхёк осторожно махнул ему рукой и даже хотел пройти поближе. Он, видимо, согласился с предшествующим наказанием и решил не тревожить собой гнев, разгорающийся в Хосоке при каждом их взаимодействии. В итоге они стояли поодаль друг от друга, каждый со своими страхами, но на невыносимо близком расстоянии, чтобы благоразумно сжиться с этим фактом и обратить себя к чему-то постороннему. Из-за этого Хосок почувствовал не сильную, но неприятную скручивающую боль в животе, как та, которая появляется при значительном стрессе в важный момент. Минуты ожидания стали тянуться невыносимо долго, пока на горизонте не появился преподаватель Чон, и все разом, как по команде, отвлеклись на него, приветствуя поклоном. Чон, увидев больше десятка студентов, попросил входить по одному, и такой один, уже готовый парень, вошёл в его кабинет за ним следом. Остальные продолжили ждать, и волнение несколько усилилось, одно накладываясь на другое. Благодаря Чангюну и найденным им видео в интернете Хосок немного мысленно отстранился от самим же созданной ситуации. Это, понимал он, не останется незамеченным, но так он хотя бы сможет сохранить за собой то решение о невозможности поддержания каких-либо отношений с Минхёком, которое принял в момент осознания. Незачем подкреплять пустыми надеждами и откровенно кормить намеками на что-то, чего не может быть. Хосок пялился в телефон Чангюна и посмеивался над его шуточками, а сам тем временем пытался не сорваться и не сказать Минхёку перестать делать это. Что именно, он и сам не знал: воздействовать на него так, заставлять чувство вины истрепать нервы и вымотать окончательно. С виду не происходило совсем ничего, но Хосок ощущал, что его словно магнитом тянет к нему, а сопротивляться законам физики слишком утомительно. Дверь в коридор распахнулась, и к вышедшему парню подошли большинство из присутствующих. Тот сообщил, что от них требуется, и все тут же полезли в рюкзаки и сумки, чтобы предоставить преподавателю свои записи на проверку. Таковых у Хосока не было, и он, утомленный пустым ожиданием, уже собирался бросить Чангюна и пойти домой. — Я не готов, это бесполезно. Мне просто нечего ему сдать, — развел он руками перед другом, и Чангюн было собрался с ним согласиться, как перевел недоумевающий взгляд куда-то Хосоку через плечо. Хосок обернулся. Минхёк протягивал ему тетрадь так, словно в ней была заключена вся его жизнь. Опешил не только Хосок, но и Чангюн, они оба уставились на парня, точно на пришельца — откуда взялась такая любезность? — Возьми, — не сдавался Минхёк, не обращая внимания на то, как это выглядит. Хосок вонзился в него коротким, но острым и ясным взглядом, говоря и отказываясь от неуместной помощи, и каждый слог летел пулей в тоненькую, толщиной с простынь, и распахнутую душу. — Не нужно. Какое-то время Минхёк ещё простоял молча, но уверенно осаждая непоколебимую крепость равнодушия, сморгнул пелену перед глазами и скрылся за дверью, когда место вновь освободилось. Хосоку было больно видеть, как тот проглотил слезы вперемешку с горькой невзаимностью, но он ведь просил к нему не приближаться. На что тот рассчитывал? — Так ты знаешь его? Чангюну пришлось растолкать Хосока, чтобы вернуть того из потрясения и получить ответ. Отмахнувшись, Хосок закинул рюкзак на плечо, желая уйти, пока есть возможность не встретить своего соулмейта снова. — Видел пару раз, но, вообще, нет. И уходя, Хосок только попрощался с Чангюном, давая понять, что обсуждать подобное он не намерен.

___

Не привлекали Хосока ни закаты, ни отсвет крыш под разлитым красными реками солнцем в конце дня. Он стоял бездумно перед окном, не готовый ни за что браться и просто ждал, что всё кончится так же резко, как и началось. Как хандра, как простуда, как обострение. Что-то вернёт ему свободу и позволит распоряжаться собой с прежней лёгкостью — никаких бездумных реакций самозащиты, лишь бы сделать хоть что-то, лишь бы не сдаться, мол, я принимаю это, и перечеркнуть прошлую жизнь. Кругом те, кто верит, твердят, и их не переубедить — соулмейты предначертаны, они связаны, они части одного целого. Но кто решил, что они непременно должны идти рука об руку? Соулмейт — твоё отражение, однако необязательно смотреть на него с улыбкой, принятием и обожанием, необязательно быть ему другом, необязательно, в конце концов, его любить. Они могли не встретиться никогда, и ничего бы, уверен Хосок, не изменилось. Он жил бы дальше и был счастлив. Вместе с Хёнвоном. Закат с некоторых пор напоминал Хосоку о Хёнвоне. Он насыщал его теплом и уходящим светом, которого должно было хватить на них обоих, пока бы не перегорели в своих отношениях. Да, Хосок понимал, что у всего есть свой предел, логический конец, непременное завершение, потому, наверное, считал идею предначертанной связи чушью. Романтика, драма, жить ими изо дня в день на протяжении всего своего пути изнурительно, не легче ли получать удовольствие от каждого момента, руководствуясь исключительно своими желаниями? И нет ничего лучше найти человека, придерживающегося той же позиции. Это просто правильные, здоровые отношения, и других Хосок не хотел. Вечерело. Ему вдруг так нужно стало услышать голос Хёнвона и убедиться, что тот всё ещё с ним. Видимо, он ждал поддержки или вразумительных слов в подтверждение своей единственно верной реальности, и он позвонил ему без особой цели в разговоре. — Хёнвон… — Да? — Я хотел услышать твой голос. — Как кстати, я собирался позвонить тебе, — он выдержал паузу, но вопроса не последовало, поэтому продолжил сам. — У Кихёна завтра концерт, он пригласил, и я сказал, что мы придем. Ты ведь не против? Хосок задумался. — Ну, вообще-то… — Шин Хосок, это правда ты? Судя по голосу, Хёнвон был вполне весел, в отличие от Хосока, и не совсем понимал, либо не хотел понимать состояние своего парня. — Да, окей, — Хосок прочистил горло и постарался быть уверенным. — Когда тебя забрать? — Ах, не нужно. Я приду с другом. — С другом? Хёнвон сделал вид, как мастерски получалось у него обычно, что поводов для ревности нет, но легче стало едва ли. — Всё в порядке, ты его видел и… — Хёнвон-а? — Что? — Я люблю тебя. Пауза и не такой счастливый, как раньше, ответ заставили Хосока крепко задуматься и заволноваться. — И я… Тебя тоже. Хосоку стало до ужаса не по себе и он решил непременно это исправить. Как можно скорее и окончательно.