Mon amour

Хосок развернул хрустящую обёртку с таким непривычным наслаждением, будто никогда не пробовал ничего необычного или вовсе никогда не жил и не испытывал мелких удовольствий. Это будто получить неожиданный подарок со стороны человека, которого не знаешь, и быть приятно сбитым с толку, так бы он описал свое минутное замешательство. Хосоку лестно быть тем счастливцем, на удовлетворение которого не поскупилась судьба, пусть всё, что он получил от неё в данный момент — раскрытое теплым рассветом утро на краю города или даже мира и мятная конфетка глупого голубого цвета. Это его на редкость откровенное в проявлениях утро и голубое из-за свежести, и теплое из-за солнца. Он всё это видел и раньше, семь, а то и больше тысяч раз в своей жизни, но никогда, особенно последние годы, не был рад или благодарен за возможность просыпаться и чувствовать себя так хорошо без видимых на то причин. Не его пробуждение украшала природа или люди, с которыми он сталкивался, это он украшал чье-то существование одной лишь верой в него. Когда проходит много лет, прежде чем Хосок всё же удосуживается это понять, и свежесть и сладость растапливаются на языке, и заставляют задыхаться. У Хосока порывисто спирает дыхание просто от вкуса, и солнце слепит, как в последний раз, перед взрывом, и сам он вроде бы должен понимать, что примерно так может выглядеть конец, но поверхностность мышления или чувствования не позволяют сделать нужные выводы. Он нуждается в помощи несоразмерной реальному запросу, иначе говоря, он хочет слишком многого для себя, но не способен оценить качество проявлений, когда судьба подводит к нему большое и щедрое благоговение. Его плеч касаются чужие руки, и он снова может дышать спокойно. Это такая существенная разница между тем, как Хосок ценил себя, и тем, как стоит ценить чье-то присутствие. Он не просил этого подарка, но он ему нравится — как он сам смотрит вперёд, любуясь рассветом, что испепелит весь прошлый мир, а кто-то тем временем очень нежен с ним и расслабляет своими прикосновениями. Не происходит ничего особенного, просто ему безумно хорошо чувствовать за своей спиной готового всегда прикрыть человека, словно пару крыльев, даже если он не намеревался лететь. Хосоку не нужно видеть его, чтобы быть уверенным в правильности своих суждений, ведь чудесное в своем постоянстве ощущение никуда не денется. Чем-то он его однажды заслужил, стало быть, воспользоваться наградой можно как душе угодно. И никто не пострадает, потому что не пострадает он сам. Хосок наслаждается и не строит иллюзии целенаправленно, они сами проникают в голову — слишком сложные для его настоящего уровня. Он закрывает глаза, открывает и щурится от солнечных бликов, потому что к ним, наверное, не привыкнуть, и ловит чужую руку, когда она в очередной раз касается его плеча, а затем тянет вперёд, сам не знает, зачем, но что-то подсказывает, что так нужно, и он в первый и последний раз соглашается, не будучи уверенным на сто процентов. Попадая в тень, Хосок едва ли может сразу распознать черты, то другого рода узнавание, и он узнает, хотя и не создаёт вердикта, нравится ему то, что он видит, или нет. Его накрывает спонтанной любовью, если он вообще в состоянии её различить, и улыбается в ответ, потому что не смог бы иначе. Взаимность — самое волшебное из существующих явлений, и Хосок начинает это понимать, нестерпимо приближаясь к человеку напротив до минимального расстояния между, а то и до исчерпания такового. Наступает момент, и Хосок осознает, что не он причина происходящего, вернее не он один, и чувствует потребность объединиться и разделить это понимание на двоих, как и должно быть, и он целует Минхёка, невесомо касаясь его губ. Трель будильника звучит не гармонично тому, что ускользает от восприятия, оставаясь во сне. Приходится приложить усилия, чтобы осознать себя здесь и сейчас, в своей кровати, проснувшимся в семь утра и вынужденным следовать расписанию. И для чего? Хорошо, у Хосока всегда был выбор. По крайней мере, так ему казалось. Даже в тех случаях, когда на него могли или намеренно влияли извне, последнее слово оставалось за Шином, и это не избалованность как следствие воспитания, а просто везение — такая редкая удача. Он, счастливец, пользовался удачей, не задумываясь, в то время как другие шли туда, куда не хотели, становились не теми, кем хотели стать, и всегда что-нибудь терпели. Хосок же терпел только себя. И, возможно, иногда выходки Хёнвона, как, например, и в этот раз. Хосоку нужно было бы весь день посвятить своему образованию, он и так его игнорировал долгое время. Освободить себя перед потенциальными проблемами и жить дальше, снова не задумываясь, но в его планы вмешались, и это злило его, хоть и Хёнвон не был виноватым перед ним, всё как раз-таки наоборот. Именно из-за этого Хосок согласился уступить и сделать то, что от него требовалось, надеясь заодно приуменьшить свои огрехи в поведении с любимым, вернуть всё в прежнее русло, отставляя мешающие факторы в сторону, такие как Минхёк и мысли о нём. Характер борьбы с ним изменился, Хосоку нужно было самому в первую очередь разобраться со своими чувствами, сердцем отвергнуть Минхёка так, чтобы не думать о нём совсем. Не пытаться просто оттолкнуть его, а забыть вообще, либо прибегнуть к радикальным методам и взять на себя ответственность. Пока он всё оттягивал момент в надежде, что Минхёк поймет сам и перестанет идти к нему навстречу, и неважно, истинны его порывы, или делает он это лишь потому, что должен. Единственное, в чем Хосок хотел бы ему помочь, — понять, что обязательности между ними не существует, всё надуманно и всё оно ложно. Весь день, с самого рассвета, Хосоку удавалось достичь поверхностного, но желанного спокойствия. Посвятить учебе столько времени, сколько он рассчитывал, не вышло, в середине дня ему и вовсе пришлось съездить к своему двоюродному брату, и как-то завертелось всё, что о договоренности он чуть не забыл. Загнать мотоцикл на парковку он успел в последний момент и позже оказался в знакомом по частым тусовкам баре в сопровождении попавшегося ему Кихёна. Это сразу ослабило его волнение, потому что и Кихён и его друзья всегда были открытыми и общительными людьми и если устраивали концерты, то те заканчивались, как правило, мирно, оставляя благоприятное впечатление и много хорошей музыки или приятных знакомств в памяти. Поболтав с Кихёном, Хосок хотел от этого вечера одного — провести его с Хёнвоном, так, как это случалось раньше, видеть его счастливым, шумным, ничего не подозревающим. Забыться вдвоем, вот что было нужно, и Хосок поверил в свои планы, увидев его в толпе именно таким, как было в его воображении. Хёнвон был слишком горяч для почти лампового вечера, выглядел сексуально и чуть более вызывающе, чем было бы нужно: по белой рубашке оверсайз растянулись тонкие длинные цепи, ярко бликующие в неоновой подсветке; стройные ноги подчеркивали обтягивающие джинсы и лакированные туфли, которые вряд ли смог бы себе позволить обычный среднестатистический студент. Роскошный вид дополнялся макияжем, что в обычной повседневной жизни Хёнвон почти не использовал — вместо одного лишь бальзама для губ яркий тинт, а также темно-серая подводка на веках, идеально сочетающиеся с бледно-розовым оттенком длинных растрепанных волос. Давно Хосок не видел его таким или не замечал в нём этого, так что чувство, будто он встречает его таким впервые, либо с новой стороны, будило свежий интерес. Старший сразу заключил Хёнвона в объятия, не дав тому ничего сказать, ещё бы немного, и они бы целовались у всех на виду, что не было проблемой в прошлом, но Хосок неожиданно для себя посвятил большее внимание на разглядывание своего парня. Вблизи он был ещё привлекательнее. — Ты как раз вовремя, — буквально промурлыкал Хёнвон на ушко, позволяя своим рукам исследовать накаченную спину. — Ещё не успел заскучать? Хосок собирался продолжить игривый настрой и сделать их внезапное свидание особенным, как его вдруг осадили тем, о чем он и думать забыл. — Я как раз хотел, — Хёнвон облизнулся, отстраняясь и продолжая тише, — познакомить вас. — Что? С кем? Парень потянул Хосока за руку вглубь клуба, игнорируя вопросы, и притормозил только у пустующих пока столиков недалеко от сцены. Приглушённый свет освещал лишь силуэты, поэтому Хосок не сразу заподозрил неладное в фигуре напротив. — Вы знакомы заочно, но всё же, Хосок, познакомься, это Минхёк. Хёнвон засиял, наблюдая за тем, как блондин протягивает руку вперёд для формального рукопожатия, пока у Хосока читалось что-то неопределенно растерянное или даже недовольное в лице — так и было. Он неуверенно схватил протянутую ладонь и сбросил сразу, как чужие пальцы сжали его собственные. Не для того он это терпел, чтобы внезапно потакать желаниям Минхёка, тем более в присутствии своего парня. Улыбка старого нового знакомого была такой молящей его о принятии, что Хосоку тут же захотелось сбежать, правда, из-за Хёнвона он бы всё равно не смог этого сделать — то было бы слишком странным. Хотя странностей уже хватало с лихвой. — Неужели ты не помнишь? — Хёнвон всплеснул руками, не довольствуясь реакцией старшего. — Я говорил тебе и даже наши общие фотографии показывал. И это было так, но сколько бы Хосок не продолжал, словно загипнотизированный, смотреть на Минхёка, не видел в нём кого-то, о ком мог знать. Впрочем, теперь было куда важнее разобраться, как вести себя дальше, зная, что Минхёк гораздо ближе, чем казалось. — Enchanté¹, — говорит Минхёк, и Хосоку это слух режет, однако он не может никак прокомментировать, понимая, к чему всё идёт. — Мы вместе учимся. Минхёк отлично владеет английским и французским языками. Хотя, думаю, не только ими. Хёнвон хитро поджимает губы и получает локтем в бок от своего, как оказалось, друга, и всё это выглядит для Хосока крайне абсурдно и не по нраву. На ходу, пока Хёнвон пытался разбавить и скрасить обстановку своей болтовней, Хосок прикидывал, как вообще справиться с данной ситуацией, не выдать себя, не выглядеть идиотом, не дать Минхёку всё испортить. О последнем он волновался меньше всего, поскольку не думал, что Минхёк решит испортить разом все отношения. Он не походил на мстительного человека, и Хосок впрямь был бы о нём лучшего мнения, не потопи он их обоих. И Минхёк действительно не делал ничего, что могло бы их скомпрометировать, отнюдь, Хёнвон был тем, кто так или иначе сталкивал обоих, будто в его интересах была их дружба. Странное и неуютное пребывание в компании своего парня, его друга и своего соулмейта в его же лице сохранялось весь вечер. Хосока без перебоя колыхало туда-сюда, будто старую лодку во время шторма, но он, конечно же, старался соблюдать максимально расслабленный вид для себя, для Хёнвона, даже Минхёка, чтобы показать свое истинное отношение, желания и намерения. Хосок был несколько, что вполне понятно, скован, но не переставал по возможности обратить всего себя Хёнвону, обнять его или даже попытаться поцеловать в присутствии Минхёка, пусть чаще всего это заканчивалось какой-то шуткой или оставалось без внимания (а может, так только казалось). На удивление, Хёнвон сильно бесил Хосока, потому что, вероятно, намеренно пропускал большую часть знаков внимания и только чаще привлекал Минхёка к ним двоим. И много, слишком много о нём рассказывал. Хосок полагал, что если свидание не задастся, то он хотя бы насладится концертом, выступлением Кихёна и его группы, но всё получилось не совсем так. За эти несколько часов он узнал о том, что Минхёк довольно прилежный студент, что его родственники живут в Париже, потому он хорошо знаком с культурой Франции и даже других европейских стран, что он живёт один и не часто выбирается на подобные тусовки, а ещё они дружат с Хёнвоном с самого зачисления и, должно быть, Хосок слышал множество других историй с его участием, но просто не помнил. Либо не обращал внимания на то, что Хёнвон говорил, больше концентрируясь совсем на другом и это, как теперь рассудил Хосок, показывало его не с лучшей стороны. По описаниям Хёнвона Минхёк был замечательным, таким он, на самом деле, был в глазах Хосока и раньше, просто об этом не нужно было говорить, ведь никто не спрашивал. Прежде всего и сам Хосок не преследовал цель сложить, как пазл, какое-то впечатление о нём и делать с этим что-то дальше. Ему вообще от Минхёка ничего не было нужно, потому и не рассматривал его как объект возможной симпатии. Для чего же за это взялся Хёнвон, было и вовсе неясно: зачем все эти описания, жесты, стремления сблизить? И почему Минхёк подхватывал эту нелепую игру, посылая томные взгляды и делая свой голос таким нежным в обычном разговоре? На трезвую голову воспринимать встречу было волнительно и сложно, Хосок не обладал привычной уверенностью в том, что будет в итоге. Он не желал видеть и слышать Минхёка, но так вышло, что сталкивался с ним всё чаще, а теперь выкинуть его из круга своего общения было бы так же сложно, как признаться Хёнвону в их связи. Хосок не изменял ему, но как бы он отреагировал, узнав, что его друг, этот замечательный во всех смыслах парень, соулмейт его бойфренда? Немыслимо даже за повышением градуса. Рюмка, две, три, и Хосок пьянеет под чутким руководством Хёнвона. Хосока бесил собственный парень. Он сожалел, хотел уйти и ему по-прежнему было трудно это сделать. Непонятно Хосоку, в какой конкретно момент он перестает быть приклеенным к Хёнвону, когда тот начинает танцевать и выглядеть больше нелепо, чем горячо, когда к нему присоединяется Минхёк, и он не способен смотреть на кого-то другого. Хосок закипает в своем отчаянии, блуждает взглядом по чужому телу и ему неловко от того, что это происходит. Над ним явно издеваются, ведь как ещё всё это можно охарактеризовать? Неспособность пойти на решительный шаг, будучи зажатым в тисках, а буквально — находящимся между двух огней. Один желанный, другой, наверное, нужный. Оба ослепляют и мучают, ведь Хосок хотел быть с Хёнвоном, а не умирать, пропуская один сердечный приступ за другим, в присутствии Минхёка и, сдерживаясь, чтобы не размазать его по стенке или просто прижать к ней же, продолжать пить без меры в попытках заглушить то, о чем невозможно рассказать. Вечер бесконечен. Не заглушали ни музыка, ни алкоголь. Ничего вокруг не существовало, пропасть между Хосоком и миром разрасталась стремительно. Ему было и жарко, и тревожно, и было не сбежать. На каждый его недовольный взгляд, вздох, комментарий, шаг Хёнвон делал всё, чтобы не дать ему уйти, уверяя насладиться моментом, и пользовался обществом Минхёка, потому что в его присутствии, в присутствии их обоих, Хосок не мог выразить свое несогласие открыто. Перед глазами начинало плыть и проплывать то, что его настораживало — опасная близость двух важных для него людей. Выпивка становилась крепче, музыка медленнее, и голос Кихёна так некстати завораживающий тянул друг к другу людей. Хосок чувствовал себя жалким, раз на него легко было повлиять чем-то таким до боли сентиментальным. Он решил проветриться вдали от соблазнов всё только усугубить, но Хёнвон поймал его на полпути, сгреб в охапку вместе с Минхёком, едва ли не вверяя их друг другу, как родных. На сопротивление лишь пьяно прошептал: — Составь ему компанию, пока я схожу за выпивкой. И так сладко цокнул, рассмеялся и закружил обоих, словно такое поведение было предусмотрено с самого начала. Хосок не вспылил и не оттолкнул от себя Минхёка по двум причинам: во-первых, так почему-то захотел Хёнвон, и во-вторых, он всё ещё был в поисках более серьезного повода разрушить своё притворство. Теперь этим воспользовался Минхёк. Не успел Хосок что-либо предпринять, как руки блондина переместились ему на плечи, так он и узнал в этом нечто успокаивающее и в то же время волнующее, не сумел противиться и обхватил за талию, позволяя себе и ему начать двигаться под музыку. Долго отводить в сторону глаза было невозможно, и он всё-таки посмотрел на его лицо, необъяснимо сияющее, застывшее в немой красоте. Не кричащая, не хёнвоновская красота по-настоящему завораживала против воли, к ней нужно было привыкнуть, чтобы не замечать, но Хосок открыл для себя резко — не хотелось. Хотелось пить, выпить, или испить яда, чтобы всё это закончилось, и он ждал, что Минхёк наконец что-нибудь скажет конкретно ему и конкретно о них. — C’est combien ton amour? Je tacherai.² Хосока пробрало до костей. Ему никогда не нравилось звучание французского, оно словно тупыми осколками вонзалось в его кожу, но у Минхёка — странно — выходило так по-особенному хорошо в сочетании с его надломленным хрипловатым голосом. Не колотое стекло, острый скальпель скользил небезопасно близко и, оставляя тончайшие раны, требовал ответа. Хосок не задумался, что понял вопрос, возмутился, скорее, его содержанием. — Это невозможно. — Même… Si pour trois? ³ Музыка продолжалась, но Хосок замер, не в силах адекватно воспринимать подобную информацию. Минхёку комфортно было задавать такие вопросы на чуждом, казалось бы, Хосоку языке, а Хосоку отвечать на любом из возможных было бы в тягость. Этот красивый, одетый в черную обтягивающую и подчеркивающую изящность одежду парень с такими искренними глубокими глазами, нежными руками и сексуальным голосом, мог бы понравиться и очаровать, стать его потребностью и жизнью когда-нибудь раньше, но не сейчас, пока с ним Хёнвон. Возразить что-то вроде того, что это недопустимо, Хосок не успел. К ним вернулся Хёнвон, и его безудержно игривое настроение продолжало поражать в радиусе нескольких метров как минимум. Ради него лишь Хосок удержал себя от открытого возмущения, но сделал это напрасно, так как Хёнвон воспользовался явно неловкой заминкой между ними и вдруг спросил: — Минхёк, что собираешься делать потом? Тот замялся. — Не против присоединиться к нам с Хосоком? Минхёк уставился на старшего с застывшим в сердце страхом, словно прося помощи: что ответить или чего же хочешь ты сам? — Мы будем тебе рады, правда, Хосок? Хёнвон приобнял своего парня, говоря так, будто подобное предложение было обычным делом. Но Хосок не понимал до конца, что скрывается за ним и как на это повлиять. Он запутался, смолк и позволил Минхёку всё решить самостоятельно. Он почему-то думал, что тот откажется и не пойдет на продолжение сомнительной дружбы, но он поступил иначе. — Я не против, — только и сказал он, и пути назад уже не было. [1] Enchanté (фр.) — Очень приятно [2] C’est combien ton amour? Je tacherai (фр.) — Сколько стоит твоя любовь? Я постараюсь. [3] Même… Si pour trois? (фр.) — Даже на троих?