Mon amour

Связь с реальностью терялась постепенно. Сначала возникало недопонимание в желаниях, затем во власть неразберихи попали примитивные ориентиры, но это было не просто алкогольное опьянение. Дымка, окутавшая и Хосока и всё вокруг него, вносила видоизменения на прежние взгляды, на привычные явления, и степень сродства к ним менялась вместе с его состоянием. Ещё каких-то пару часов назад он четко делил плохое для себя от хорошего и не очень, основываясь на своих чувствах, но вот уже чувства существовали отдельно от него, витая в воздухе дурманом. Туман, алый и чернильный в отсветах огней, клубился рядом с ним, лишая возможности принимать взвешенные решения или хотя бы возразить противоречиям. Хосок словно пронаблюдал за собой со стороны, разглядев в задымленном восприятии огромное замешательство, что на время сделало его ведомым. Он потакал Хёнвону и раньше, просто не так часто позволял ему ощутить над собой власть, что было приемлемо для обоих — такая модель отношений типична и распространена, они делили между собой комфорт в попеременном разделении главенства и поддержания этого главенства. Так было удобно, и Хосок никогда не чувствовал внутренней, противоречащей принятым решениям, зависимости, как, кажется, произошло теперь. Он не хотел, но, так и быть, вынужден был подчиниться капризам и непонятно чьим в итоге — Хёнвона или Минхёка. Последний, видимо, повлиял на его парня, и все трое в результате необычного знакомства оказались ввязаны в треугольник, из которого не так-то легко вырваться. Хосок боялся сказать или показать лишнее в их с Минхёком тайне, не ведая, как много Хёнвону известно о них, и в то же время, не терпя мучительного томления, он открыто нервничал и хотел уйти совсем. Это могло плохо кончиться для их с Хёнвоном натянутых в последнее время отношений, поэтому они ушли вместе, отдавшись воле ночи. Сумрак, казалось, учитывал пожелания всех, кто попадал в его власть, и испытывал так же разборчиво. Кому-то выдался шанс получить необходимую откровенность, кого-то от поспешного выбора удержали чужие прихоти. Главное было разглядеть их, как следует, и понять правильно. Вот только верные суждения скрывались за истинными чувствами, чем-то большим, чем просто хорошим и удобным для каждого. Хосок всегда был для себя на первом месте и не привык сходиться на компромиссах — это была хорошая возможность, чтобы начать. Ему казалось, он тянул невидимый канат в поисках нужного маршрута и не знал, куда прибиться, к какому берегу примкнуть. Они гуляли втроём по ночному городу, изображая веселую компанию друзей, которых ничего не сковывает, но то была лишь искусная маскировка перед трепетом друг друга — чтобы не показать свои сомнения. Если бы Хосок на пару часов лишился памяти, он бы отыскал в этом времени свой шарм, возможно, не захотел бы расставаться с лёгким чувством некоторой свободы и отсутствием ответственности, которую, как хмельную голову, вынужден был нести на своих плечах до самого конца. Но ни ночь, ни сюрпризы, непредсказуемые и откровенно странные, не заканчивались и лишь наоборот, продолжали испытывать на прочность. Пределов прохладной улицы Хосок не хотел покидать, не так, как раньше, радовала его и перспектива остаться с Хёнвоном наедине, впрочем, это было маловероятно, ведь с Минхёком его парень расставаться не собирался. Все эти игры между ними распаляли огонь ревностного негодования, но никто будто и не замечал его сжатых кулаков. Лёгкие наполнялись влажным воздухом, чужим искристым смехом дышалось с трудом, хотя притом Хосок не мог не отметить, пусть и четкость зрения была нарушена, что видеть рядом с собой этих людей было необходимо. Его разрывало между ними, и он не мог их покинуть. Устать ещё больше было едва ли возможно, но очутившись в привычном тепле апартаментов Хёнвона, Хосок с трудом мог открыть глаза. В любом другом случае он бы просто принял душ вместе с Хёнвоном и завалился спать, слушая приятную неразборчивую болтовню на ушко. Так он бы получил то, что было ему нужно и ни с кем, по правде, не стал бы делиться, однако у этой исключительной ночи были свои планы, и они кардинально отличались от его. — Послушай, Хёнвон-а, твой друг милый и всё такое, но зачем он нам здесь сейчас? Чтобы сформулировать свое удивление как можно более деликатно и полно в то же время, Хосоку пришлось постараться, тем более Минхёк почти не отходил от него, явно боясь остаться с Хосоком один на один в замкнутом пространстве. Хёнвона вопрос ничуть не смутил, и он повел себя так, словно думал об этом на протяжении долгого времени. — Он замечательный, — шикнул парень, довольно улыбаясь и пьяно облокачиваясь о первую попавшуюся поверхность. — И ты не был против секса втроём, разве нет? Хосок подавился воздухом. Он и забыл об этих глупых разговорах в прошлом. — Я же не всерьез! Какого… Возмутиться ему Хёнвон не позволил, прижал указательный палец к его губам, веля замолчать, и оставил старшего в компании вошедшего Минхёка, а сам отправился на поиски очередной бутылки алкоголя, точно зная, что необходимое найдется, в отличие от решимости Шина. Хосок не верил, что Хёнвон такой или был таким всё время и так легко согласился разделить нечто личное с кем-то ещё, тем более с Минхёком. Что ж, хорошо, в этой квартире не было человека, не находившего Минхёка милым, но был тот, кому трудно в этом признаться, кто, на самом-то деле, вполне был способен почувствовать к нему что-то большее, и обычным притяжением было бы уже не обойтись. Оно уже существовало между ними задолго до Хёнвона, это-то и пугало чуть ли не до онемения. Хосок сидел на полу, возле кровати, обняв согнутые в коленях ноги, и в нём не осталось ничего от того человека, которым он был всего две недели назад. Минхёк, как мог, наблюдал за ним всё это время и особенно теперь, сидя в кресле напротив него и так чутко копошась в хитросплетениях его эмоций. Они не могли заговорить друг с другом в отсутствие Хёнвона, и тот не заставил себя ждать долго. Каждому досталось по бокалу с ароматным ликёром, таким же замысловатым, как встреча не то друзей, не то любовников. — Нужно было сделать это раньше, — заключил Хёнвон, поглядывая то на одного, то на другого, и на просьбу уточнить ответил будто бы очевидное: — Познакомить вас. К тому же, Минхёк теперь никем не занят, расстался со своим бывшим, как там его? — Хёну, — дополнил Минхёк скромно, но заметно погрустнел. Хосоку даже в голову не приходило узнать о личной жизни соулмейта, и эта подробность в сущности никак не обрадовала его. — По правде говоря, — язык Хёнвона уже через слово заплетался, и он вынужденно растягивал слова, но говорить не переставал, — если бы я не встретил Хосока, то начал бы встречаться с тобой. Для поддержания настроения Минхёк улыбнулся, хотя не воспринял сказанное со всей серьёзностью. Хосок и вовсе не понял, шутит Хёнвон или нет, и его такие заявления пугали немало. Будь так, как сказал Хёнвон, то Хосок бы оказался сейчас на месте Мина. Спорные ощущения. — Так забавно, что мы всё равно вместе сейчас. Хёнвон подсел ближе к Хосоку, намереваясь его обнять, но тот отмахнулся и поднялся, одним глотком допивая содержимое бокала. — С твоей подачи. Пьяны были все, но именно Хёнвон стал тем примером, что море по колено, унять его было бы сложно, но Хосок от бессилия и не пытался. Сделал шаг к выходу, успел коснуться выключателя — случайно погасил свет, и был утянут обратно, буквально опрокинут на кровать, а подняться снова ему не дали. То, что делал Хёнвон, было нормальным для них двоих. В присутствии же Минхёка, даже не случайного свидетеля, а того самого Минхёка, что соулмейт и, значит, ближе кого бы то ни было, каждое действие являлось провокационным. Он стал стягивать с Хосока одежду, намеренно касаясь его кожи, периодически смеялся, и его приглушённый смех впитывался в память, как что-то дьявольское или нечеловеческое в лучшем случае. Стоило бы прекратить этот спектакль в самом его зарождении, ещё там, в клубе, теперь же Хосок был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Чертов Хёнвон знал, как перейти точку невозврата и пользовался этим сполна. А может, не только он один, потому что даже в темноте Хосок знал, что Минхёк совсем рядом, на небезопасном для обоих расстоянии, что от него пахнет выпитым алкоголем, но ещё и приятной нежной сладостью, а отросшие светлые волосы касаются его оголенного плеча. Хосока опаляет дыхание. Пока Хёнвон возился с пряжкой ремня, самим ремнем и джинсами Хосока, пока разбросал и свои вещи, Минхёк провел кончиками пальцев вдоль накаченной и не очень крепкой в данный момент руки, он ухватился за неё и переплел их пальцы, позволяя Хёнвону делать всё остальное, а сам смотрел Хосоку в лицо и отслеживал каждое изменение. Когда каждый из них привык к темноте, их взгляды встретились. «Зачем ты так поступаешь?» — спрашивал про себя Хосок, и сам не мог ответить на этот вопрос вразумительно, как не мог оттолкнуть Минхёка даже при Хёнвоне. Он был так пьян и не отдавал себе отчёта, что всё это происходит в действительности, потому что от какого-то дурного сна этот бред не отличить. Ему должно было стать противно, но он держал Минхёка за руку и позволял ему раздеваться прямо на глазах у его парня. Это ужасно возбуждало, так по-новому влияя на них всех. Была разница в том, что нравилось и не нравилось каждому в происходящем. Хёнвон покрывал шею Хосока поцелуями, и это приятно оттеняло его манипуляции ниже пояса. Минхёк подолгу смотрел на Хосока, запоминая каждую мелочь, и не совсем уверенно прикасался к нему всё ещё довольно невинно, что в результате вызывало куда больше эмоций. Хосок вспомнил, как тогда Минхёк поцеловал его, и если бы это произошло снова, он бы не справился с собой, не оттолкнул и не накричал на него так, как хотел. Накалившаяся атмосфера не меняла чудесным образом намерений, а просто давала их прочесть с другой интонацией. Сильное отторжение скрылось в темноте, осело на землю, а всё прочее, то многое, что было скрыто, обнажилось и пьянило не хуже алкоголя, скорее, вместе с ним. Вязкие, наполненные страстью минуты отсчитывали конец, казалось, бесконечным вопросам самому себе, оставляя на их месте желание, с которым уже никто не думал бороться. Хосок не стремился оценить важность своих действий, но прижимал к себе Минхёка и целовал так, как никогда и никого раньше.

___

Снов не было, как и ощущения какой-никакой бодрости в принципе, хотя Хосок проспал около шести часов, ни разу не проснувшись. Он не понял, менял ли своё положение, потому что все мышцы были словно налиты ядом, а каждое движение, попытка пошевелиться, заканчивалась ничем. Шевельнуться, выбраться из плена рук, хотелось вперёд пробуждения и взгляда на очередное и совсем нетипичное утро, подсознательно Хосок помнил, что оно не станет для него добрым. Так и вышло. Он увидел рядом с собой Минхёка, но что хуже, он обнимал его, прижав рукой поверх талии. Он был слишком близко. Справившись со своей немощностью, Хосок тут же освободил парня от своей близости, тот открыл глаза, и они, к удивлению, не были потерянными. Одними губами он что-то произнес, и с опозданием Хосок разобрал в этом пожелание доброго утра, но не ответил, поспешив покинуть комнату. С другой стороны от него спал Хёнвон, и Хосок надеялся всей душой, что после пробуждения он изменит своё мнение и признает ошибкой то, что между ними произошло. Для Хосока прошлая ночь отдавала горечью на языке, которую не терпелось запить чистой водой без запаха и вкуса. Пробивающие себе дорогу вспышки воспоминаний он заглушал поисками чистой одежды и кофе и наслаждался компанией почти разряженного телефона с отсутствием любых свидетельств произошедшего. Прежде чем Хосок успел утолить жажду, в его одиночество вмешался Хёнвон. На его бедрах было повязано полотенце, и больше никакого намека на одежду. Хосок поежился, заметив на его груди следы от засосов, не помня, кем они были оставлены. Слова встали в горле. — Любимый… — Хосок получил поцелуй в висок от Хёнвона и лёгкое поглаживание от ключицы до запястья. Оно так отличалось от того, что запомнило его тело. Хосок вздрогнул и ничего не ответил. — Ладно, прекращай строить из себя недотрогу, это тебе не идёт. В ванной зашумела вода. Обладатель копны растрепанных розовых волос, ничуть не торопясь, налил себе воды из фильтра, включил электрический чайник и заглянул в холодильник, будто это было совершенно обычное для него утро. Хосок же был слишком подавлен, чтобы расспрашивать или спорить с ним, и он думал, что поговорит обо всём позже. — Ничего не хочешь мне сказать? Хосок отложил телефон и обернулся. — Что, например? Пока Хёнвон хозяйничал на кухне и подбирался к какой-то неизвестной Хосоку теме, последний настороженно вслушивался в фоновый шум. Никакой даже крохотной подсказки для себя он не обнаружил, только головную боль отчётливее ощутил. Хуже, чем сейчас, полагал он, быть уже не может, так пусть скажет всё, что пожелает. — Я всё знаю о вас. Шок обхватил Хосока крепко, сила удивления не скрылась от младшего, и он продолжил смелее. — Минхёк мне все рассказал… Так как долго ты собирался скрывать это? В глазах застыл ужас, кожа моментально покрылась холодным потом, организм не желал помогать с поиском выхода из ситуации и достойного оправдания — его и не было. Оба это понимали. — Ты специально устроил весь этот… Цирк, да? — наконец, соскребая слова с глотки и чересчур эмоционально бросаясь ими в Хёнвона, начал Хосок, но закончил, осознавая свою ошибку, менее уверенно. — Ты считаешь, это справедливо? — А ты думаешь, правильно поступил, отвергнув его? Работавший чайник стих, только бегущая в ванной вода скрашивала тишину перед бурей. — Мне никто не нужен, кроме тебя! Сердце Хосока пропустило мощный удар, и он сам не знал, почему так разгорячился в своём признании. По уверенному виду Хёнвона было похоже, что он знал всё за них. — Ты и теперь в этом уверен? Хосок замер. Ему почему-то действительно нечего было сказать, не противореча самому себе. Он почувствовал себя безумно скверно и, не терпя больше ни секунды, бросился к входной двери. Та с грохотом захлопнулась за ним, а в ванной стало тихо. Раздались глухие всхлипы, и всё. Он догадывался, что делает лишь хуже всем, вынуждает страдать себя, в первую очередь. Принятое им решение, такое не гибкое в прошлом, застыло и начало осыпаться. Изменить что-то быстро и незаметно отныне было невозможно, так что он доверил себя времени и скорости, как делал всегда в минуты отчаяния. Способа обнулить свои чувства хотя бы на некоторое время лучше нет. Вождение мотоцикла не просто увлечение или занятие для досуга, нет, это то, во что Хосоку иногда необходимо было окунуться, чтобы пережить передряги. Когда он разъезжал по городу в хорошую, плохую ли погоду, догоняя ветер и слушая его свист, всё остальное становилось менее важным, проблемы мельчали, и он терял к ним интерес. Они уходили — он успокаивался и жил дальше. Круг замыкался. Так было раньше. Ничто не утешало и не усмиряло его, кроме этого, а потом всё как рукой снимало. Такой способ и каприз и необходимость одновременно, потому что как бы много друзей ни имел Хосок, не было ни одного человека, которому он рассказал бы всё до мельчайших, важнейших для него деталей, и поделился тем, что его предали. Отправляясь в импровизированное путешествие за город в сопровождении мелкого пока дождя, он всё думал о своем промахе. Нелегко признать ошибку, что молчал и таил в себе что-то столь важное, но он честно это сделал теперь, в своём сердце. И разве правильно поступил Хёнвон? Он вмешался и предал его чувства, подставил и не поскупился предданостью Минхёка. Что он чувствовал теперь? Что собирался делать дальше? Вероятно, их обоих мучил один и тот же вопрос, ведь Хосок никак не мог успокоить в себе поток гнева и отчаяния. Не было уверенности, чувствовал ли Хосок Минхёка раньше, заражался ли его настроением, был под его влиянием или нет, но если это стало происходить с того дня, то, вероятно, Хосок не принадлежал себе полностью. Недостаток в управлении собственными эмоциями пугал как самый страшный кошмар, и будь возможность, не ради Хёнвона, так ради себя самого, он был отказался от связи с Минхёком раз и навсегда, вот только… Хосок отдалился от Сеула на несколько десятков километров. Контроль времени утрачен, оставлены напоминания и прочие, входящие в обычную жизнь дела. Усиливался дождь, капли пробирались под не застегнутую до конца куртку, покрывая безрукавку ровным слоем влаги, ноги затекли, мысли об одном и том же закручивались в узлы на виражах. Однако, как Хосок всегда и думал, конец был достижим, он привиделся ему во время путешествия. Есть одно средство. Хосок вспомнил о нем и его мощном действии, как об освобождении, как о возвращении прежнего себя. Он мчался и планировал: он вернётся в город, вернётся к себе, возьмёт чертов порошок и примет до последней крошки. Пускай ему будет плохо, пускай он сделает это единолично, у него больше не будет причин оглядываться на Минхёка, не будет нужды терпеть его присутствие, разрушая отношения с Хёнвоном. Он уйдет из его жизни так же, как вошёл в неё, вот что единственно верно. Когда Хосок примерил на себе все свои будущие действия, казалось, немного успокоившись, дыхание резко перехватило. От волнения, рассудил он, ведь такие вещи не даются легко, и продолжил движение. Ему следовало остановиться, перевести дух, но он упрямо летел по трассе и, не заметив ограждение вовремя, не справился с управлением. Он и представить не мог, что в тот момент происходило с Минхёком. Тот слышал каждую его мысль, как свою собственную.