Mon amour

Нарушение физической целостности — это довольно больно и достаточно страшно, если ещё не всё равно, и есть какие-то приличные цели на горизонте. Остальное зависит лишь от быстроты реакции и потери чувствительности с последующим её возвращением — в отличие от мгновенной боли, постепенным. Стоит на секунду потерять бдительность, и Хосока сметает в сторону от удара. Та же участь ждёт его не побывавшее ещё в серьезных дорожных происшествиях транспортное средство. За мгновение до потери сознания Хосок образно разбрасывается по меньшей мере в радиусе километра, а потом собирается уже по микронам на протяжении нескольких часов — в больнице. Он не ведает, что бредит сам в себе о чем-то его сильно беспокоящем, на границе осязания, но по приходу в сознание отнесется к этому с долей иронии, а также с опасением  в большей степени. Изнутри черепной коробки черным по белому рассечено — всё зашло слишком далеко. Основные манипуляции были закончены быстро: несколько швов на правом запястьи и большом пальце той же руки, обработка ссадин и гематом по всему телу, пара тестов на сотрясение. Под капельницей Хосок пролежал около часа, заодно узнал о подробностях своей аварии, во время которой потерял сознание, и в результате выяснил, что его мотоцикл серьезно пострадал из-за столкновения с частями арматуры, благо, не увез его самого на тот свет. Происшествие это немного охладило его неуёмный пыл, и поставленная цель отошла на второй план. Освободилось время подумать получше, пока организм восстановится до исходного состояния, а уже там действовать и что-то предпринимать трезво и рассудительно. Наверное, так должно было случиться, чтобы нечто принудительно его остановило в час, когда он был чересчур взвинчен. Незнакомые лица, некоторое физическое недомогание и рассеянное сознание отвлекали от тревожащих его проблем. Переполненная эмоциями чаша раскололась в момент аварии, и вот Хосок снова мог заполнять себя с нуля. Ему действительно казалось, что значительная часть напряжения была извлечена небольшим происшествием, и стало чуть-чуть легче. Ровно до того момента, как он оказался дома. Хосок не привык быть один долгое время. В зависимости от настроения порой и минута, проведенная наедине с собой, была мукой, и постоянно важно было знать, что у него есть где-то там, пусть на расстоянии, человек, целиком и полностью принадлежащий ему. Убеждение, что тешило его самолюбие, приняло на себя удар, оттого и вокруг всё мгновенно переменилось, став чужим и не его. Телефон разрядился ещё в больнице, долго добираясь из центральной поликлиники до своего района, Хосок не имел возможности с кем-либо связаться и навязать свою компанию — раньше он бы решил подобную проблему легко, найдя приют у Хёнвона. Теперь же об этом и подумать было сложно, ведь прошлая ночь и последующее утро всё ещё вызывали тошноту и вкупе с другими симптомами уверенности не придавали. В его распоряжении был горький, как крепкий черный чай, вечер и он сам, вдали от причин его терзаний, соблазнов и совершения необдуманных поступков, такой ещё пустой и спокойный, знающий лишь одно, что всё действительно зашло слишком далеко. А он что-то из-за этого определенно чувствует.

___

Там, в больнице, пока Хосок планомерно приходил в себя, он не вспоминал и не концентрировался ни на чём, картинки сами плыли под веками, напоминали о том, о чём он думал, что не помнил совсем. Кусочки фрагментов, как мелкие стёклышки, впивались в кожу, и то не было результатом шока, напротив, реальность их не могла быть под сомнением, и чем больше об этом Хосок размышлял позже, находясь дома, тем яснее они собирались в единое панно. На нем не было Хёнвона, и как бы Хосок ни хотел, ему не было там места. Все тринадцать месяцев отношений не перечеркнулись, но померкли в пользу одной только ночи, и короткой, и бесконечной на горизонте событий, нелепой и самой яркой в жизни Хосока и, возможно, не только его. Если бы он захотел приложить чуть больше усилий, ему не составило бы труда понять, что для Минхёка он стал не меньшим открытием и, быть может, самой жизнью. Все его попытки стать ближе, сократить любое расстояние, выглядели сумасшедшими и отдавали сумасбродством в глазах Хосока. В каждое слово, взгляд, касание было вложено столько любви, что Хосоку становилось страшно от непонимания природы этой чувственной безусловности. В ответ на приподнесенное на блюдечке сердце у Хосока был категоричный отрицательный ответ. Ему и самом от того становилось нестерпимо больно. Разве он похож на бесчувственного человека? Нет, он не чёрствый, он любил, но не Минхёка. Понимание о завершении отношений, ведь рано или поздно люди расходятся по ряду причин, всегда сопровождало Хосока, с кем бы он ни встречался. И уж это, по его мнению, было естественно, в отличие от выдумок о предначертанных, что даны раз и на всю жизнь. Такие отношения без начала и конца, слишком обширные и глубинные — неизмеримые, а значит, несовместимы с настоящими условиями жизни, где каждая мелочь на чем-то основана и на каждый отзвук сердца есть причина. С Минхёком это не работало. Он злил без особых на то причин. Минхёк просто был и злил уже одним этим фактом. Выбешивал своим присутствием, непослушанием, настойчивостью. Как такой робкий с виду человек мог пойти на подобное и что важнее, для чего? Чтобы посеять зерно сомнений, разрушить их с Хёнвоном отношения? Вот же глупый. Хосок просил его держаться подальше не для этого, и даже не для того, чтобы использовать его на стороне, а вышло так, что они увлеклись друг другом прямо при Хёнвоне, и неясно, кто кого использовал. Хосок был пьян и считал, что использовали именно его, но в конце концов, что-то пошло не так, и он потерял над собой контроль. Ненароком он задавал себе вполне закономерный вопрос: а имело ли значение присутствие Хёнвона? Не был ли кто-то лишним или менее значимым, и если так, то изменилось бы что-то за его отсутствием между ними потом? Не стал бы Хосок сбегать от ответственности, как и поступил? Вся загвоздка в том, что Минхёк не был какой-то интрижкой или запасным вариантом для лёгких удовольствий, и Хосок прямо опровергал влечение к нему во всех смыслах. Теперь, когда Хёнвон знал об их связи, не нуждающейся в обоснованиях, его было бы сложно переубедить в том, что случившегося Хосок не хотел. Позади остался слишком большой груз, который и трудно и жаль было бросить. Всё или ничего, говорят обычно для придания уверенности, а Хосок по-прежнему цеплялся за золотую и такую призрачную середину. Он был опустошен до состояния и тоскливой и приятной усталости, хоть и понимал, что долго в таком относительном спокойствии не протянет. Сказывались полученные травмы, и, оказавшись распластанным на своем старом добром диване, он совсем не хотел дёргаться и делать что-либо. Он нуждался в покое и, скорее всего, в заботе, но не желая беспокоить своим состоянием родителей, естественно сильно поволновавшихся бы за сына, не стал ничего им сообщать и всё ждал, когда кто-нибудь вспомнит о нём первым. Разумеется, он думал о Хёнвоне, и так как тот обычно был инициатором их разговоров и переписок, Хосок лишь вёл себя, как обычно, то есть не делал ничего. Ничего и не происходило. Шли минуты и часы, за окном стемнело, похолодало, но его парню не был интересен ни он, ни что с ним. Странно и досадно, и непонятно, как воспринимать такое поведение — будто Хёнвона впрямь волновало отношение Хосока к его другу, но отныне не Хосок сам по себе. Были предположения, что Хосок сильно преувеличивал и произошедшие события, и последствия, которые они за собой влекли. Не у кого было спросить, так ли это и чем стоит руководствоваться в первую очередь, потому оставалось только, будучи обиженным, разбитым и в то же время отчасти виноватым, ждать у моря погоды, а у судьбы благосклонности, чтобы всё одномоментно само собой наладилось и желательно уже без его участия. Усталость брала верх, и он уже дремал, так и не дождавшись того обилия внимания со стороны Хёнвона, какое обычно сыпалось на него в моменты их разлуки. Зато обделённым Хосок всё же не остался — в ослабленной сонным состоянием руке завибрировал телефон, причем дважды. Сообщения пришли с интервалом в несколько секунд с незнакомого номера, но отправитель раскрыл себя сразу: «Это Минхёк. Мне дал твой номер Хёнвон. Ты не злишься из-за этого?» «Я просто хотел узнать, всё ли в порядке?» Хосок долго вчитывался и даже принялся набирать ответ, первое, что пришло в голову, что-то вроде отрицания и банальной вежливости, чтобы закончить диалог, толком не начав, но потом передумал. Его реакция не была такой однозначной, как раньше, и ему было сложно отвергнуть Минхёка после того, что у них было менее, чем день до этого момента. По правде, он всё ещё помнил тепло его тела, что вызывало панику где-то в глубине души. Выудить оттуда короткий и понятный текст для него было не под силу, и он просто промолчал, чуть позже получив раздосадованное «извини». И всё кончилось. Хосок что-то почувствовал, что-то еле уловимое, не получив больше ничего. Его ожидания раскрылись иным путём, каким-то, как ему показалось, варварским, словно его раздразнили и оставили ни с чем. И стыдно было просить или ждать чего-то ещё на фоне общего затишья. Буря поутихла, и на смену ей пришла тоска. Не стоило надеяться и уж тем более не стоило окунаться в горячечный бред, намереваясь стереть свои собственные отметины с чужой души. Хосок подумал и решил, что нужно просто дождаться того момента, когда они сойдут сами.

___

Раны напоминали о себе необходимостью их обрабатывать и как-то маскировать, дабы не выглядеть неряшливо и безобразно в университете, где к Хосоку и без того внимание весьма пристальное. Необходимость выглядеть и вести себя адекватно была, но отягощаться ею не было никакого желания: Хосок испытывал такое не впервые и по опыту знал — из этого всё равно не выйдет ничего достойного. Потому наплевав на мелочи, отправился на учебу так, словно его ничто не терзало, и в жизни царствовал абсолютный штиль. Внешние же повреждения — это лишь результат недоразумения, а не выплеск его бесшабашности. Впрочем, ему и дела не было о том, кто что именно мог бы подумать о нём настоящем. Чангюн ничего думать не стал и, увидев разукрашенное ссадинами лицо и перебинтованную наспех руку, спросил прямо: — Приятель, что за дела? Хосок развел руками и вместо объяснений продемонстрировал другу фотографию разбитого мотоцикла. Жаль, того же нельзя было проделать со своим внутренним миром. Младший присвистнул, хлопнув себя по щеке и скрыв рукой пол лица. Он был впечатлён, что стало вполне ожидаемым, но оказался, вопреки предположениям Хосока, куда проницательнее. — Кажется, тебя накрыла волна неудач? Прокомментировать было сложно, поскольку Чангюн был чертовски прав. За плечами у Хосока прятался не только груз с долгами по учебе или недавняя авария, а даже то, что он и сам до конца не мог идентифицировать. Как ни старайся, а выразить столь путанное и глубинное так запросто не выйдет. Так и не ответив, Хосок занял место за партой позади Гюна, предавшись извлечению необходимых к занятию материалов из рюкзака. Казалось бы, обсуждать нечего, либо не нужно, но Чангюн сдаваться не собирался. — Поэтому у вас с Хёнвоном… Проблемы? Минутой позднее, пока Хосок усиленно собирался с мыслями, вошёл преподаватель, и на удачу старшего, удовлетворить интерес Чангюна не удалось. Он отмахнулся, ушёл в размышления, замаскированные увлеченностью, и представил как возможные, так и не очень варианты. Строго говоря, Чангюн был прав с самого начала. В их с Хёнвоном паре всё было хорошо до недавнего инцидента и могло быть ещё лучше на протяжении долгого времени, но проблема состояла даже не в том, что начались разногласия, а в причинах этих самых разногласий. Расскажи Хосок Гюну о Минхёке и о том, кем является, он, возможно, получил бы несколько стоящих цену откровенности советов, ведь со стороны можно увидеть ситуацию полнее, а высказанная проблема сокращается в разы. Скорее всего, Хосоку стало бы чуточку легче с освобождением своих заложнических чувств, и Чангюн даже не осудил бы его за стремление избежать трудности и ответственности, на которые не подписывался. Но всё это лишь один возможный вариант реакции, второй же был Хосоку менее симпатичен — его не поймет или осудит друг и в случае, если он поступит равнодушно и своенравно, это бремя перестанет быть тайной только трёх. А желание удержать рядом с собой наиболее близких людей было по-прежнему велико, без их опоры кто такой Шин Хосок и как справится со всем, главное, с собою? Делая вид, притом весьма убедительно, что решил взяться за учебу ни больше ни меньше — именно сейчас, Хосок прикидывал про себя, как поделился бы с Чангюном всем, как рассказал бы о планах и взыскал с друга поддержку. Это было куда проще, чем осуществить на деле, и в итоге он не решился осветить даже кусочек из всей истории. В прошлом Хосок уже уяснил, как дорого порой молчание. Особенно личные эмоции по тому или иному поводу лучше не распространять поспешно, ведь потом от них будет трудно откреститься. — Хей, так что там… — начал было Чангюн, не скрывая любопытства, как только занятие закончилось, и все стали собираться. Хосока очень мучила та тема, что пытался поднять Чангюн, но он не был готов открыть её частично или вполовину, потому не стал затрагивать вовсе. Перехватив инициативу, он перебил друга, спрашивая о том, что беспокоило его гораздо меньше. — Ты, кажется, говорил, что твой знакомый занимается ремонтом мотоциклов. Не мог бы ты дать мне его телефон?

___

Выведав у Чангюна нужную ему информацию, Хосок заметно погрустнел и напрягся. Во-первых, восстановление его железного коня делом было длительным и недешевым; во-вторых, он всё ещё, спустя целый день, не разговаривал с Хёнвоном и уже не знал, есть ли у него на это право. За всеми своими размышлениями как во время занятий, так и после, он совсем забыл о своем физическом состоянии и не явился на осмотр в больницу. Он просто шёл пешком, куда вели его ноги, надеясь, что, оттянув время, он сможет хоть что-то для себя прояснить. Так необычно для него и мучительно. Ответ пришел неожиданно и знакомым уже образом — он вновь наткнулся на кафе, где работал Минхёк, и уж лучше бы он прошёл мимо. Стабильно избегающий даже дружеского контакта, Хосок спонтанно решил нагрянуть туда не с целью узнать, как у него дела и что, может быть, с ним тоже не всё в порядке, ему просто нужно было посмотреть на него и убедиться, что, как и раньше, не хочет его видеть, знать и принимать в своей жизни. Явное самому себе противоречие он не замечал и только бессовестно пользовался тем, как Минхёк, несмотря ни на что, к нему тянулся, как отчаянно ловил его взгляд и мирился с его непробиваемой холодностью даже при посторонних людях. Было малолюдно, но те, кто по стечению обстоятельств окружили их двоих, смотрели не без любопытства: потрёпанный и мрачный парень грубо обращается к растерянному работнику, будто тот задолжал ему денег, а затем оба уходят в сторону служебных помещений. Светловолосый только умудряется что-то шепнуть своей коллеге, и о них не слышно больше ничего. Как бы ни выглядело со стороны, в гуще событий всё намного более запутанно и серьезно. В Минхёке горело закономерное для него желание узнать, что с Хосоком, которому, в свою очередь, не хотелось ничего, кроме того, чтобы вернуться в то время, когда Минхёка ещё не было и всей неразберихи в душе тоже. Они спустились в подсобку молча, Хосок закрыл за собой дверь и был прямолинейным с ходу. Просто это всё ещё тревожило его. — Скажи одно: зачем? Зачем ты устроил тогда… Это. И рассказал Хёнвону. Минхёк замялся. Теребя края рабочего фартука, он переводил взгляд от Хосока к любой окружающей мелочи и обратно, пока не собрал воедино то, что чувствовал. — Я… Я просто хотел быть рядом с тобой. В скромном и забитом пареньке не осталось ничего от того человека, который так смело целовал Хосока совсем недавно, и Шин не мог понять, нравилось ему это или нет. Его некстати обезоруживала и странная двойственность и в то же время всегда однозначная целенаправленность Минхёка в отношении него. Он не мог похвастаться тем же. — Я ведь просил тебя, — вздохнул Хосок, сжимая кулаки, чтобы не сорваться и не повысить голос. — Почему ты не слушаешь? На секунду воцарилось глубокое молчание. Было слышно, как капает вода, перетекая из одного резервуара в другой, и точно так же заканчивалось терпение. — Прости… Голос Минхёка растаял в душном воздухе, и Хосок не выдержал, крича и сжимая руки до боли. — Перестань быть таким! Минхёк вздрогнул, а Хосок ощутил боль, непонятно откуда взявшуюся, но острую. Голова закружилась и он опешил, пока Минхёк заметил расплывающееся по повязке алое пятно и незамедлительно подбежал к нему, хватая за руку. — У тебя же кровь! Не желая снова ввязываться во что-то совместно с соулмейтом, Хосок попытался изловчиться и отпрянуть, но хватка Минхёка была крепкой. Он осторожно поднял чужую руку, снял влажную от крови повязку и осмотрел — напряжение мышц спровоцировало кровотечение ещё не затянувшейся раны, небольшая, но уверенная струйка бежала вниз по линии жизни к запястью и норовила стечь по капле на пол. Хосоку было всё равно, он спокойно пережил бы подобную неприятность, в отличие от Минхёка, что не растерялся и за считанные минуты нашел служебную аптечку. — Не двигайся, — скомандовал он, и голос его стал твёрже, — я обработаю. Первое время Хосок только наблюдал за тем, как чужие руки справлялись с раной, а потом, когда боль немного притупилась он всматривался в обладателя рук с нескрываемым непониманием. Что им руководило? — Для чего? — уже спокойно спросил он. — Зачем ты это делаешь? Минхёк продолжал аккуратно обрабатывать края раны и собирать накапливающиеся на поверхности капельки крови. Чуть погодя, он улыбнулся. — Когда я учился в школе, другие парни издевались надо мной, потому что я был не таким. Они жестоко подшучивали, били меня, отнимали мои вещи. Мне было плохо, но никто не мог мне помочь, никто не мог заступиться… На мгновение Минхёк затих, видимо, с горечью вспоминая школьные годы, но потом, став накладывать свежую повязку, продолжил. — Каждый раз, когда это происходило, мне было больно и я, наверное, не должен был хотеть жить. Но… Всегда кое-что поднимало меня со дна наверх. Это странно, но мне казалось, что внутри я сильнее, чем кажусь, потому что обязательно есть тот, ради кого я существую. Я поднимался и снова падал, но это не важно, потому что я верил, что должен стараться, чтобы однажды стать опорой тому, кого люблю. Минхёк закончил и свой рассказ и свою помощь, а Хосок впервые совершенно не знал, отчего так защемило в груди. Он смотрел на Минхёка и пытался представить, что будет, если он исчезнет вместе со всем, что чувствует. Никто не скажет ему нечто подобное, заставляя сердце бешено колотиться. И всё-таки головоломка для Хосока не решается быстро. Не зная, что делать, он отстраняется, хватаясь за дверную ручку, на ощупь, не сразу, и тихо благодарит. — Спасибо. Он собирался, не задерживаясь более, уйти, но Минхёк его окликнул. — Вчера мне показалось… Нет, я точно знал, что с тобой что-то случилось. Мне было не по себе. Поэтому я хочу сказать, я знаю, это эгоистично, но можно… Можно я… Буду иногда писать тебе? От него исходила надежда, он был невероятно честным перед Хосоком. Он по-прежнему раздражал этим, но не мог не тронуть. Хосок задумался, стоя в дверном проёме и чувствуя, как сквозняк вымывает из него равнодушие, и всё, что смог сделать прежде чем уйти — молча, но вполне определенно кивнул в ответ.