Mon amour

Прошло несколько суматошных дней. Время то летело, оставляя за собой лишь пыль разочарований и тень сомнений, то тянулось мучительно в заточении с не выдерживающей критики неопределенностью. Только бы существовала объективная причина всё бросить, начинив перед этим общественность весомыми оправданиями, Хосок тут же бы сбежал от всего в надежде, что в другом месте ему не придется себя ломать ради чего-то и тем более кого-то. Жить по своим правилам, не обижая при этом других — тоже довольно занятная концепция на волне последних событий. Но всё вместе это никак не складывалось в единое целое, и поэтому Хосок топтался на месте, загнанный и не ведающий, что делать дальше, томился и старался хотя бы не сделать хуже. Сам по себе он едва ли мог оценить правильность своих поступков. За всем прочим, что так отважно и рационально раскладывалось или отбрасывалось им, было видно одно — он запутался снова. Отношения между людьми часто неоднозначны и запутаны, многогранны. Бывает, разобраться в них нелегко, и требуется немало сил для того, чтобы найти родственную душу, человека, способного принять несмотря ни на что. Проходят года, проходят люди, и след их присутствия ни болит, ни трогает, и чудо, если остаётся тот один единственный, кто способен быть рядом. Всё ещё, даже тогда и потом — надолго или до самого конца. Наверно в том ядро страхов Хосока и было, в том, что любое его решение носило долгосрочный характер, будь то присутствие человека или исчезновение из его жизни навсегда. Нельзя сделать что-либо вполовину или отнять только часть. Когда любит хотя бы один, жертвенность может быть лишь полная, никаких полумер. Это отличает любовь от обычного взаимного соглашения, и в этом ее достоинство и наибольшая печаль. В чем задумка природы, вот так скрепить избирательно и жёстко между собой кого-то, для многих остаётся загадкой. Некоторые, имея необходимость в поиске объяснений, находят привлекательным содержание заблаговременной связи двух, видя в том лёгкий путь к достижению чувственной цели. Не нужно проходить через полосу препятствий, разбиваясь об ошибки, не нужно зарабатывать раны и копить рубцы, когда уже и болеть нечему. Ничего, кроме одного, не надо, и за это стоит благодарить. Чтобы сказать Минхёку спасибо, пришлось непросто. Он отдалил Хёнвона, посеял смуту и был всем собой таким странно неравнодушным. В нем угрожающе мягко кричало: сделай один шаг назад, и я сделаю два тебе навстречу. Все его речи заставляли Хосока поверить в свою ценность для него и его самого неустанно метаться. Молчать и прятаться было стыдно ровно настолько же, насколько поддаться порыву, идущему изнутри против воли. Хёнвон лишь единожды предупредил о том, что уезжает на пару дней к родителям. Минхёк по-своему был с Хосоком всё это время. «Как твоё самочувствие?» Беспокойство или вежливость или и то и другое олицетворяло Минхёка и все его сообщения и было ли ему тревожно подбирать слова так же, как и Хосоку, последнему хотелось знать. О своем истинном, не самом лучше состоянии, он умалчивал, не признавал, что уже некоторое время боялся ощутить что-то в полную силу, подумать о чем-то, потому что, возможно, Минхёк мог бы понять и это. Такая осторожность должна была бы взростить в нем ответственность за свои поступки, но овладевало им другое. «Все в порядке. Я должен сказать тебе спасибо» «Ты уверен, что должен? По-моему, это не подходящее слово…» Хосок представлял, как написанное звучало бы его голосом, и как ему стало бы от того не по себе. Не плохо, нет, — не так, как обычно. «И какое же тогда подходящее?» «Что-то вроде «могу» или «хочу», если бы это было так» Хосок осматривал свои раны. Вместо боли чувствовал его прикосновения, его длинных и не боящихся труда пальцев, его до пугающего знакомых рук. А ведь он всё ещё считал, что их ничего, кроме случайности, не связывало, и это противоречило тому, в чем хотелось признаться. «Хорошо. Я могу сказать тебе это. Спасибо» После сказанного стало чуть легче, и потом так, как Хосок не ожидал. «И я хочу»

___

Хосок благополучно забывал о посещении больницы, в силу своей занятости другим, не обращал должного внимания на физическую составляющую себя — в этом был весь он с самого детства, и то было меньшим из застигнувших его забот. Ремонт мотоцикла и как следствие поездки на общественном транспорте не приободряли его, не сокращающееся количество долгов по учебе так же не делало его счастливее. Что и говорить об отношениях с Хёнвоном, которые вот-вот могли закончиться худшим из вариантов. Он скучал и в то же время был оскорблен тем, что его парень не стал ему опорой в момент, когда нужен был более всего. Это эгоистично, но ведь Хёнвона всё устраивало в прошлом. Ему нужен был Хосок, но, видимо, совсем не такой, каким он представал теперь. Разочарование может изменить намерения, особенно такое сильное и внезапное, а может позволить глубинному и скрываемому взять верх над ситуацией. Так категоричность Хосока стала колебаться день ото дня. Получая необходимую дозу внимания от Минхёка в мелочах и просто в том, что он был, Хосок принял в себе согласие на хоть какой-то отклик, а не трусливое отступление. Ему такой ход событий казался не совсем правильным, но милосердным для того, кто так серьезно намеревался добиться его взаимности. Иного пути для себя он пока не видел. — Слушай, — как всегда многообещающе начал Чангюн по окончании большей части пар из расписания, приобняв друга за плечи, продолжил интригующе — я тут собирался в одно место… Гюн прошел вперёд, пока старший остался позади, явно не намереваясь идти в сторону лестничного пролета, отчего тот опешил. — Только не говори, что остаёшься на философию! Как раньше, шутя, Хосоку отвечать не позволяло его неопределенное по характеру настроение. Он улыбнулся, пожал плечами и устроился на скамье со своим рюкзаком. Чангюн проследил за его действиями и не узнавал его. — И с каких это пор ты стал таким? — посмеялся он, и не получив ответа, попрощался и пообещал, что в любом случае потребует с него объяснений, куда делся прежний Хосок. Прежний Хосок, к удивлению окружающих, никуда не пропадал. Он затаился в размышлениях среди того, что на него обрушилось и терпеливо ждал случая, когда бы смог со всем окончательно разобраться. Пока всё шло своим обычным ходом, пока коридор становился тихим и пустым, пока погода за окном омрачалась холодными осенними дождями, он наблюдал без особой страсти к жизни. Он не понимал своих желаний или вовсе растерял их до последнего. И телефон его молчал настойчиво. Почему-то он успел привыкнуть к его сообщениям. Места аккуратных и туго стянутых швов на ранах чесались и раздражали, и это тот максимум, на который Хосок отвлекался, разглядывая в окне сопутствующую его внутреннему состоянию осень. Если бы жизнь можно было сшить как два края надрезанной кожи, он бы обратился за помощью немедленно. — Хосок? Голос, окликнувший Хосока, мог принадлежать только одному человеку, и Хосок не знал, хотел ли его услышать в такой час. Созерцание, пустое и бессмысленное, темных от дождя асфальтных площадок, рыжих от отмирающей листвы крон, бесчестного числа одинаковых зонтиков по все протяженности улиц прекратилось в то же мгновение. Хосок обернулся и поднял взгляд на того, кому до сих пор не дал ни места, ни определения в своей жизни. Было справедливо дать ему возможность чуточку выговориться. — Как ты узнал, что я здесь? Минхёк смутился, глядя под ноги и продолжая держаться за лямки рюкзака на плечах. — Просто почувствовал… Что-то холодное, серое в оранжевых пятнах, одинокое. Я посмотрел в окно, и понял, что именно ты видишь. В этом корпусе всего три этажа, так что… — Хорошо, я понял. Хосок вздохнул так тяжело, словно у него болела голова или тело, а то и всё сразу. Может быть, он действительно был в некотором смысле болен всем, что творилось с ним, и, возможно, Минхёк понимал и это. Стал бы он искать его, надеясь слепо, что с ним всё в полном порядке? Объяснял бы так глупо что-то о том, что якобы увидел, и оно помогло ему оказаться рядом? Или это в совокупности было чистейшей правдой, которую Хосок никак не хотел признавать? Стоять над душой Минхёку было неуютно. Не спрашивая разрешения, что вполне могло быть в его духе, он присел рядом, не совершая попыток отвлечь Хосока от занятия, к которому тот вернулся, как к попытке сбежать хотя бы частично. Они оба нуждались в серьезном разговоре, в возможности заполнить пугающие неопределенностью пробелы, в сотрудничестве, наконец. Ведь ни одни отношения не способны просуществовать автономно, их нужно поливать, будто самый прекрасный цветок, и, очевидно, обеспечивать светом. Общими усилиями. Пока что всё, что у них было — это реки воды, заливающие почву до самого верха, это попытки Минхёка приблизиться и дать больше, чем у него было в наличии. С тем же успехом они могли остаться на улице без зонта, мокнуть сутками напролет под холодным ливнем и чахнуть без солнечного света в ожидании не скорой и мучительной гибели. Фактически так и происходило, пусть их одежда была суха, а в помещении горел искусственный свет. Их молчание ничего не давало и лишь отнимало время, отведенное в этом мире. — La pluie est forte. Beau temps, non? [1] Хосок едва заметно скривился от услышанного, не утруждая себя в попытке понять речь на французском, так не любимым им, он переспросил. — Что? Минхёк повторил на корейском, и Хосок, кивнув, не смог отрицать. — Такой сильный дождь. Прекрасная погода, правда? Погода, несмотря на свою мрачность, действительно была изумительна тем, что глядя на её выходки, одинокому и скучающему было о чем подумать, побередить старые раны и спрогнозировать новые. Хосоку иногда нравилось скучать, но он ненавидел быть одиноким. — Хёнвон уехал к родителям. Хосок бы вздрогнул, услышав имя возлюбленного в контексте новой для него информации, но этого не произошло. — Я знаю. — Значит, ты не его ждёшь? Странное, хоть и логичное, заключение обескуражило Хосока. Было дикостью говорить с Хёнвоном о Минхёке, как и наоборот, тем более в попытках отрицать то, что надумывал себе каждый из них. Какой вздор. Всё до абсурдного просто — Хосок ждал разве что конца черной полосы и скучал без особой цели ради успокоения. — С чего ты взял, что я кого-то жду? — Хосок перевел взгляд с отъезжающего от остановки автобуса, создающего вокруг себя тысячу брызг, на Минхёка, тоже создающего вокруг себя что-то, что-то похожее на искрящийся прохладой фонтан в знойный день. Этакая окутывающая с головы до пят свежесть приводила либо в восторг, либо в замешательство, и Хосок искренне не понимал, что из того с ним происходило. Он улыбнулся своей смущенной, посвящающей в откровенность улыбкой. — Так б-бывает… — начал заикаться Минхёк, но вскоре справился с излишним волнением. — Я просто что-то вижу, будто выхватываю из воздуха, или остро чувствую что-то. О тебе. Мы разные, и ты намного сильнее меня… Мне не так сложно узнать тебя в себе. Разве… У тебя такого не бывает? Минхёк излучал надежду, и как решил Хосок, напрасно. Он не ответил бы утвердительно, потому что никогда, никогда не чувствовал того же. — Нет, не думаю… — не без досады сказал он, и ему стало стыдно за этот разговор. — Никогда? — Минхёк чуть придвинулся к нему, выразительно смотря своими большими влажными от подступающих слез глазами, будто тающими в тепле льдинками. — Даже сейчас? Хосок честно пытался поймать себя на разоблачении, но долго не продержался. Схватился за голову, потирая указательными пальцами виски, и сорвался, потому что очень устал. — Пожалуйста, довольно. Я же сказал! Он поднялся со скамьи, схватив свой рюкзак и широким шагом отправился в сторону мужского туалета. Минхёк, не думая, бросился за ним, пытаясь окликнуть и задержать. Благо им навстречу не попался кто-то из студентов или преподавателей, потому что Хосоку совершенно не хотелось быть увиденным в такой момент. Трудно понять, чего он вообще хотел на самом деле, снова не давая воздуха для существования ни себе, ни своему соулмейту. Он убегал, чтобы спрятаться или же быть в конечном счёте найденным — вот что волновало их обоих больше всего. Дверь за Хосоком хлопнула громко, вода из крана ему в сомкнутые ладони полилась шумно и яростно, разбрызгивалась в стороны и попадала на пол. Он окунал лицо в ту воду, что мог поймать, но понимал, она, как и суть, утекала сквозь пальцы, не оставляя того ценного осадка, о котором, как о мифическом золоте, твердил Минхёк. Хосока будто бы уговаривали о том, с чем сжиться не представлялось возможным в силу личных обстоятельств. Таких личных, каких, должно быть, никогда не почувствует Минхёк, думал он. И сильно ошибался. Кран был перекрыт, в туалетной комнате снова стало тихо. Хосок, позволяя капелькам скатываться с кожи и падать в раковину, тяжело дышал, надеясь продышаться и прийти к утешающему его выводу. Он не плох, он не жесток, а если и так, другим быть не обязан. Никому, даже Хёнвону. — Хосок. Позади возник Минхёк. Он аккуратно придерживал дверь во избежание хлопка, а может, сам держался за неё, как за опору. На его плече повисли лямки рюкзака, и когда он сделал шаг вперёд, его руки опустились, и рюкзак упал на пол. Так, наверное, падало его сердце каждый раз при встрече с Хосоком, а точнее, при прощании, ведь они никогда не прощались весело, тепло, спокойно или хотя бы мирно. Несмотря на грусть, пропитавшую Минхёка насквозь, он явно надеялся изменить что-то в этот раз. — Хосок… — снова начал он, но его несдержанно перебили. — Хватит! Давай закончим на этом. Все эти твои слова… Всё это красиво, но не про меня. Не нужно. — Дослушай меня хоть раз! От услышанной твердости в голосе Хосок опешил и опёрся спиной об умывальник, по-настоящему немного испугавшись. Он никогда не делал этого раньше — не выслушивал другую сторону с вниманием и готовностью принять. Было ошибкой свести с ума своим упрямством, довести до такого и самому же то ли сгорать от стыда, то ли тлеть уже от гнева. — Я знаю, говорю нелепые для тебя вещи. Я так же знаю, что для тебя они значат не то же, что для меня. Но прошу, дай мне сказать, потому что мне кажется, что если я не сделаю этого, я умру. Хосока передёрнуло. Не то чтобы его пугала такая угроза, просто он и сам ещё до недавнего времени готов был смириться с «потерей» соулмейта навсегда. Стало быть, если Минхёк действительно мог как-то прочитать его, ему было известно и то, что от него хотели избавиться. Осознание пришло резко, и Хосок ничего не успел с этим сделать, кроме как позволить Минхёку высказаться. Он приближался, глядя ему в глаза пронзительно, и словно выдергивал из груди каждое слово. — Всё то, о чём я говорил, — правда. Я не уверен в том, что смог бы разобрать, где причина, а где следствие, но я знаю точно одно, — Минхёк тихонько всхлипнул, вдохнул побольше и приблизился вплотную. — Я люблю тебя. Пока Хосок отпечатывал в памяти каждую секунду, его губы накрыли чужие. Он сразу ощутил знакомый вкус, знакомую мягкость, он догадывался или, скорее, знал, что так может быть — нежно и болезненно одновременно, будто дыхание холодного ветерка на открытую рану. В нем, даже если бы он захотел того очень сильно, не осталось сопротивления. Не ведая, что чувствует, он сминал в ответ губы Минхёка и позволял ему трогать себя. То, что раньше бы он назвал внутренним противоречием и борьбой, когда они уже были близки физически, теперь стало чем-то новым, приобрело неприодолимую тягу в ответ на каждое движение. Хосоку казалось, когда он глотал воздух, что вздох у них один на двоих, и лёгкие одни, и кровь, насыщаемая кислородом, одна, и ей так легко течь по сосудам, словно ни он, ни Минхёк не прикладывали никаких усилий, чтобы жить. Ещё минуту назад Минхёк утверждал, что умрет, если не скажет то, что хочет, и вот он уже не нуждается ни в чем, кроме Хосока, позволяющего себя целовать. Хосока накрывала эйфория. Хосока перестало волновать что-либо ещё. Он забыл о том, что не собирался приближаться к этому парню, что ненавидел наличие связи между ними. Не брал в расчет, что, вообще-то, они находились в университетском туалете, и их могли застукать в любой момент. С каждой секундой напряжение росло и выравнивались, затем снова росло и делилось пополам. В кои-то веки Хосок четко понимал то, о чем неустанно твердил ему Минхёк, ведь вся любовь, озвученная в признании, вдыхалась из уст в уста, кожа к коже, и оставалась внутри. Руки Минхёка на его шее, его лице, груди, сообщали тысячи электрических разрядов, недостаточных для того, чтобы убить, но годных для того, чтобы притянуть к себе до потери опоры под ногами. Минхёк прижимался к Хосоку, и Хосок вжимал его в себя, словно пробуя ближе возможного; он тянул его волосы назад, требуя запрокинуть голову и открыть шею, только бы припасть и утонуть в его запахе; он разбивался о него, теряя рассудок, и его никогда так не вело от касаний, вздохов и живого, трепещущего присутствия. Оголённые постепенно участки кожи пылали огнем — обжечься легко, но трудно оградиться себя от желания прикоснуться. Хрупкое тело в руках Хосока побуждало сжимать до ярких отметин, мешать грубость и нежность, как две контрастные краски в палитре, и напиться этими чувствами до потери сознания. Оттолкнуть не было желания. На защиту высказанным чувствам встало что-то сравнимое по силе и объёму, глубокое и скрываемое. Оно искало себе путь к свету, и Хосок явственно чувствовал вместе с упоением, сладким и дурманящим, тупую разрастающуюся боль. Чтобы заглушить её, он лишь кидался прямиком к источнику, хватался за него жадно, купался в море разом выплеснувшихся ожиданий. Он обнимал Минхёка, ловил его стоны, присваивая себе каждую клеточку его тела и всё то, что в этом теле, как родниковая вода в кувшине, плескалось до краев. Вечность, что возжелал Хосок, обманула его скорым своим прекращением. Он не помнил себя и большую часть моментов в той четкости, в которой обычно запоминал любой свой день, но кое-что звенело в ушах много после. Вызывающий дрожь шёпот Минхёка. — Mon amour… Mon amour…[2] [1] La pluie est forte. Beau temps, non? (фр.) — сильный дождь. Прекрасная погода, не так ли? [2] Mon amour (фр.) — мой любимый.