Mon amour

Хосок встречался с Хёнвоном на протяжении года, был вполне счастлив и спокоен от того, что со стороны возлюбленного исходило ровно то же самое — уверенная любовь и спокойствие, но даже тогда Хосок не мог считаться идеальным партнёром. Случалось, он придавал своим прихотям бо́льшее значение, чем следовало, он настаивал и затем убегал от проблем, надеясь, что они решатся сами со временем. Пока Хёнвон позволял Хосоку быть таким взамен на собственную независимость в некоторых аспектах жизни, обоих всё устраивало, и они не задумывались о том, как сложно на самом деле быть вместе и сохранить кажущуюся гармонию так долго, как убеждали друг друга. Совместные планы — это ещё не всё. А остальное — не более, чем раболепие для усиления убеждений, что и вместе, и каждому хорошо только так, а не иначе. Иначе — страшно. Страшно, потому что нужно быть искренним. Всё, что Хосок когда-либо говорил Хёнвону, было правдой, хотя максимально объективным и серьезным он был не всегда. Хосока воодушевлял союз, в который он вкладывал свой потенциал как человека, как идеала, как актера, в конце концов, что подстраивается, либо подстраивает под себя. Обычно подобное даётся с трудом, но Хосок не ломал себя, он ловко маневрировал. Любитель скорости и гонок, он обходил препятствия, видя впереди лишь привлекательную цель вместо того, что действительно было ему необходимо по своей природе. Ему нужен был не партнёр, а человек, безумно и даже того круче, бездумно  любящий его таким, каков он есть, невзирая на отпор, готовый отдать себя вместе со всей своей противоложной хосоковой душе сущностью. Такого исключительного в вероятности случая дождаться шансов один к ста, если не к тысяче, и стоило быть благодарным за то, что Минхёк повстречался ему на пути и принимал его как данность. Но ответить тем же Хосоку было не по силам. Быть искренним в том, что он, верящий только в свои собственные принципы и ценящий всё имеющееся, поддается необъяснимому логикой порыву и принимает чужие чувства — чрезвычайно боязно и абсурдно. Нужно учитывать разницу: это у Минхёка на момент их встречи никого нет; это его никто не опекает и не удерживает. Помимо Хосока вряд ли он имеет ещё какой-либо объект для сосредоточения, раз бросается в омут с головой, совершая при этом даже для Хосока постыдные вещи. Не даром Хосок не хотел с ним сближаться, друзьями и то при прочих равных условиях становиться не был намерен, ведь что теперь, когда зашёл так далеко, должен был с ним делать? Нет сомнений, избавиться от незримой связи между ними было проще в самом начале, и этот бескомпромиссный метод не принес бы никому столько вреда, сколько принес бы потом, когда Хосок переступил условную черту. Есть, что терять, есть, куда падать. Есть ещё столько возможностей сделать правильный выбор. Так кажется, и из-за этого маетно. Субъективизм и дрожание, мелкое и трусливое, закрывают глаза на очевидные вещи. Со временем, пусть и имея самые благие намерения, Хосок теряет здравость мышления, критичность его ослабевает, а в очередной, пожалуй, наилучший момент для попытки предпринять что-то конкретное и окончательное, выбор исчезает, и наконец остаётся лишь один путь.

___

Так стыдно Хосоку ещё не было. Фактически произошло то, чего он боялся — он изменил Хёнвону. Даже если тот сам пытался их с Минхёком столкнуть, можно было избежать подобного сближения. Никто никогда не утверждал, что соулмейт — это обязательно возлюбленный, предмет воздыханий, что с ним нужно иметь романтические отношения во что бы то ни стало. Соулмейт может быть другом, наставником или братом, и единственное, что нужно сделать, так это научиться с ним сосуществовать. Расстояние и частота пересечений не столь важна, важнее их качество, но Хосок почему-то сразу отмел вариант сделаться Минхёку другом, и всё пошло совсем в другом направлении. Наверное, дело в том, что Минхёк не так на него смотрел. Неподобающе. И взгляд его восхищённый виной, и голос надломленный, настойчивость, откровенность излишняя порой, запах нежный, но стойкий в памяти, и руки, высеченные не иначе как под заботу о другом человеке. Вот в этом всём причина сопротивления, Минхёк сам виноват. Трудно представить, что и как он говорил о них Хёнвону, но эта его слепая влюбленность могла сотворить что угодно. У Хосока она отняла рассудок, и вместо того, чтобы оттолкнуть Минхёка, жёстко расставив все точки над и, он развязал себе руки. Нельзя сказать, что он совсем не хотел этого. Быть центром чужой вселенной волнующе и необыкновенно. Бескорыстная любовь так соблазнительно прекрасна в момент отчаяния и одиночества, перед ней трудно устоять и не раскинуть объятия, принимая всё до последнего вздоха. Абсолютно любой, думал Хосок, поддался бы искушению, и дело вовсе не в том, кто кому и кем приходится. Такое случается сплошь и рядом, Хосок всего-навсего пополнил статистику неверности, и это совсем не значит, что он изменил своё мнение. Правда, говорить об этом Минхёку он не стал ни сразу, ни позже, когда стоило бы. Трудно было вообще собрать внятные и толковые фразы, они будто уже очень содержательно поговорили на более понятном и выразительном языке. Поспорили, но каждый остался при своём. Они распрощались в неловкости, не сказав друг другу ни слова. Не условившись, будет ли это их тайной, рассредоточились на безопасное друг от друга расстояние по разные стороны баррикад. На вопрос, ошибка или закономерность свела их вместе, ответа по-прежнему не было. Затишье установило опустошение, а то в свою очередь предрекало бурю, к которой никто не успел подготовиться. «Мне его жаль», — думал Хосок, оправдывая свои действия, но себя было жаль во много раз больше. Если он всё-таки наберётся смелости, и, понимая то, чего лишает и лишается сам, твердо заявит о своем непринятии, то всё закончится. Главное — убедить всех в правильности своего поступка и не струсить в последний момент. Да, это верно, и подходит ему, потому что он всегда был таким, и знакомство с Минхёком его ни на дюйм не изменило. Он не поменялся, не стал другим, и всё ещё принадлежал только себе. Самовнушение имело силу. Так, несмотря на то, что стыд никак не угасал, Хосок держал установленную для себя планку — не думать о Минхёке и прежде всего не думать о нём, как о ком-то, без кого он не сможет жить. Откуда в его сознании вообще появилась такая противоречивая мысль, он не имел и малейшего представления. Всякий раз, чуть вспомнил бы он парня, как внутри, в груди, разгорался огонь. Ему не хватало подручных средств и ловкости, чтобы его потушить, будто он сдуру наглотался спичек, и те зажгли в нём маленький костёр в честь его несостоятельности. Он, костёр, потрескивал и насмехался над ним, говоря: «У тебя ничего не получится». От того лишь хотелось назло доказать — непременно получится, обязательно получится жить без него, как раньше, даже с дырой в груди. Опустошение побуждало направить негодование хоть в какое-то русло, неудивительно, что Хосок старался наладить отношения с Хёнвоном. Все дни отсутствия его парня он писал ему и говорил всякие глупости, какие были для него нехарактерны. Очень кстати получив от родителей очередной перевод довольно неплохой суммы на свой банковский счёт, Хосок оплатил часть ремонта мотоцикла и надумал по приезде Хёнвона устроить им небольшие каникулы подальше от города и всех его сумасшедших жителей. Может быть, он бы осмелился рассказать абсолютно обо всём, с чем столкнулся за прошедший месяц, и что так пошатнуло их идиллию. Вера в то, что Хёнвон поймет и перестанет потакать своим странностям, жертвуя настоящим, была ключевой в моменты, когда Хосок хватался за телефон, как за спасительную соломинку. И он просто очень нервничал. «Любимый, я соскучился» «У меня есть предложение. Советую его рассмотреть» «Ты ведь не думал отказываться? Я скажу, когда увидимся» «Ты приезжаешь завтра, мне встретить тебя?» И Хосок повторял, что любит его. Повторял часто и вкладывал в это совсем другой смысл, словно произносил знакомые слова, но на другом языке. Это как боязнь ошибиться в произношении или порядке слов, получая иной смысл, и это тоже сжигало его изнутри. «Я люблю тебя» Он говорил, записывая аудио сообщение, и его голос был не таким, как раньше. Будто признаваясь впервые, он слышал — эхом отдавалось чужое, недавно произнесённое, как заклинание, и именно это делало его другим. Оно вызывало шторм, нагоняло ужас, отключало здравомыслие и, наоборот, раскрывало, как ядро от твердой оболочки, панику. В одной руке телефон, в другой — купленный заблаговременно голубой пакетик с порошком, что, точно как от кашля, от неприятной болезни со всей её симптоматикой, должен был избавить его от Минхёка. Он наговаривал Хёнвону и важные, и глупые несуразные вещи, крутя маленький двухграммовый свёрток и прикидывая, как скоро его использует, чтобы наверняка не ошибиться повторно. Он планировал, и тем временем кто-то, входящий в его план, терпеливо пытался оценить своё место в его жизни. От этого дотошного поиска, копания в нём, Хосока разрывало на части. Ему хотелось закурить, как это делал иногда Хёнвон — тягуче медленно, задумчиво, небрежно сидя у окна, чтобы в дымке закутаться, увязнуть в ней, а не в чувствах. В квартире не осталось его сигарет и даже запах его кожи постепенно вымывался из памяти. Вытеснялся другим. Хосок выругался и бросил телефон. Его беспокойное состояние не могло остаться незамеченным, так что после долгого ожидания ответ всё же пришёл, но тоже был совсем не таким, как раньше. «Не стоит меня встречать. Мы поговорим позже. Хосок, постарайся не избегать проблем. Надеюсь, ты понял, что я имею в виду» Хосок, конечно, понял, но понял его по-своему.

___

— А он не такой мудак, как мы думали, да? Чангюн тихонько посмеивается, листая свою зачетную книжку с новой записью от преподавателя политологии и ждёт от друга едкого комментария, потому что всегда их получает, если оказывается на шаг впереди него. Ничего не происходит, и Хосок как будто не озадачен своим провалом в преддверии сессии. Всё, что его заботит, это время, которое он отслеживает по наручным часам, и ещё что-то, что проверяет, роясь во внутреннем кармане рюкзака. — Как насчёт того чтобы отметить мой триумф? — не сдавался Гюн, веселясь и щёлкая пальцами перед лицом Хосока, и получил ожидаемый отказ. — Давай завтра? У меня ещё одно дело есть. Младшему пришлось согласиться с потерей друга в очередной раз. Что-то тревожило его, и говорить об этом он не собирался, как бы тот его ни донимал. — Ладно, пока! — уже не так весело сказал Чангюн и вскоре растворился в толпе одногруппников. Хосок ушел позже всех. Шел он быстро и торопливо, мысли его за ним не поспевали, теряясь прежде, чем он собирался сконцентрироваться на какой-то из них. Была ли виновата ветренная погода в его таком хмуром настроении, или ситуация в университете, может, всё вместе и сразу, но только отчасти, потому как главная причина разлада с самим собой таилась в другом человеке. Голову покрывал объемный капюшон толстовки, половину лица — серый, как небо, шарф, руки прятались в карманах и всё шарили в поисках того, за что можно уцепиться. За что хотелось ухватиться точно, так это за возможность покончить с кошмаром, который овладел им в полной мере: отрицание, упрямство, предательство, стыд. Решись он раньше, ничего бы не было, но правильно говорят, мол, лучше поздно, чем никогда, и это опоздание длиной то ли в месяц, то ли в целую жизнь, ещё можно будет простить, если он осмелится сказать правду. Ему такая правда явно не понравится, рассудил Хосок, и нёс её со страхом. Напитавшись по пути, проложенному навигатором — к незнакомому пока адресу, всеми совместными переживаниями, Хосок, казалось, собрал сезонный запас ветра и осадков, грусти, тоски и злобы, что тяготили его уже долгое время. Букет эмоций, вместо цветов, увядал стремительно, больше ему, увы нечего было принести с собой, чтобы сгладить впечатление. Впервые он думал перед тем, как озвучить желаемое, можно ли сделать это лучшим образом и с меньшими потерями, а идей так и не возникло никаких. Изрядно промокнув, Хосок юркнул следом за пожилой парой в подъезд многоквартирного дома, очень похожего на тот, в котором жил сам. Хозяин квартиры, к какой направлялся, мог ждать его, зная о намерении встретиться заранее, но каким было бы его лицо, когда он открыл бы перед Хосоком дверь, оставалось только гадать. Если бы оказался на его месте, Хосок искренне не знал, как реагировать. После звонка, не прошло и десяти секунд, дверь открылась, и перед Хосоком вырос тот Минхёк, какого он предполагал встретить: воодушевленный, светлый, с горящими дружелюбием глазами. На нем был длинный безразмерный свитер цветущего зелёного оттенка, застиранные голубые джинсы и белые носки. От него с ходу веяло чистотой и весной, в то время как Хосок пах дождем и улицей с осенью в каждом её уголке. Едва обменявшись неуклюжим приветствием, они идеально дополняли друг друга в том, чего каждому из них не хватало. Минхёк, не думая, готов был этим поделиться и гостеприимно отнёсся к желанию Хосока прийти к нему домой. — Может, дать тебе сухую одежду? Ты весь мокрый… — не отходя от гостя ни на шаг, Минхёк старался предугадать его желания. Куртка осталась висеть на вешалке, рюкзак отправился на пол. Хосок отмахнулся, оборачиваясь к хозяину дома. — Нет, не нужно. Минхёк немного неожиданно для самого себя очутился слишком близко, он даже мог разглядеть каждую капельку, спадающую с длинной мокрой челки на скулы. Вот они снова попали в ту ситуацию, выход из которой не способен быть нейтральным. Притяжение, либо отталкивание, и другого не дано. — Мы можем поговорить? — стальным и холодным тоном спросил Хосок, переборов себя в последний момент. — Да, конечно, — тихо, будто игнорируя равнодушие, ответил Минхёк, наконец, после долгого разглядывания, отступая на шаг назад. И потом ещё на несколько шагов, пока не упёрся спиной к стене и не вспомнил о существовании других помещений в квартире. Они прошли в небольшую уютную кухню, в которой Минхёк наверняка хорошо управлялся. Он сразу принялся готовить кофе, орудуя туркой и баночками с разными сортами зёрен, не обращая внимания на то, что Хосок даже не присел к столу. Он стоял позади него и напряжённо выискивал нужный момент, чтобы начать, не найдя сил в себе, старался ухватить его хотя бы из воздуха. — Извини, я только вернулся со смены, может ты… — Минхёк. Нам нужно поговорить. Тот обернулся, выглядя немного растерявшимся. Вероятно, он ещё не потерял свой оптимизм и думал, что разговор, пусть серьёзен, но благозвучен для них обоих. Хосоку же действительно было тяжело не оправдать его ожиданий. — Я думал с самого первого дня, — Хосок замялся, прочистил горло, чтобы продолжить, и это вышло не так гладко, как он планировал. — И твои слова заставили меня задуматься снова. Каждый раз. Ты говорил, что… — Люблю тебя. И это так. — Но я не могу сказать тебе то же самое. Мир Минхёка пошатнулся. Было отчётливо заметно, как выражение его лица переменилось, опустились руки, и пропал тот счастливый настрой. Его глаза ещё блестели, но уже не от радости. — Может, я немного поторопился… — неуверенно проговорил он, не глядя, отставил кухонную утварь на столешницу. — Но я готов ждать. То есть… Нет, ты и Хёнвон, это совсем другое, но я понимаю… Закусывая от волнения губу, Хосок едва удержался, чтобы не прокусить её до крови. В нём слишком много напряжения, и в Минхёке оно расло с огромной скоростью. Пожалуй, Хосок в первый раз почувствовал что-то такое, о чем он говорил, но это всё равно ничего не меняло. Нужно было дать ему выговориться и закончить на том — такова стратегия. Только не от мужества руки дрожали, и кожу холодило с каждым своим и его словом. Минхёк сделал несколько шажков навстречу, продолжая менее уверенно, но честно. — Хёнвон мой друг, но если ты хочешь, я ничего ему не скажу… — Ты не понимаешь! — вскипел Хосок, как и прежде не выдерживая ни наивности, н веры во взаимность, ни упоминания Хёнвона. — Я не буду с тобой. Я не хочу испортить себе жизнь, притворяясь, что люблю тебя! Воцарилась тишина. Минхёк мелко задрожал, его щеки заблестели. Хосок не хотел видеть его слёзы, но знал, что так будет. Минхёк всё ждал, когда Хосок признается, что у него к нему то же, а он ответил ничем. Насколько же мелко тогда раздробились все надежды на счастливое будущее — не представить. Сердце Хосока заволновалось — не успокоишь. Утешать ему было нечем и слова назад не вернёшь, уже ими ранил, того и добивался. Он пришел с намерением разорвать любые отношения и был вооружен этими намерениями до зубов. — Ты ведь это не всерьез, да? Ты уже прогонял меня, отталкивал, но потом… Разве ты не менял свое мнение? Я думал, нам было хорошо вместе. Мне было хорошо. Я никогда не был так счастлив, всего лишь находиться рядом, как сейчас… Я всегда любил, даже когда просто пытался не быть одиноким. Я не знал, что любил тебя, но когда встретил, я был так счастлив, что это ты! Ты совсем не такой, как я, мне нравится это. Ты можешь быть грубым со мной, но я в порядке. Ты не оставляешь Хёнвона, и я так счастлив из-за этого, потому что если бы ты бросил его, значит, никаких чувств не было… — Минхёк едва держался на ногах, захлебываясь в словах и плаче, а Хосок сам не заметил, как дышал каждой его репликой, почти ощущая вкус соли его слёз на языке. — Ты говоришь жестокие вещи, но всё в порядке, если ты позволишь мне быть с тобой иногда… Ты ведь не тот, кто может сделать мне больно. Хосок полез в карман толстовки и бросил на стол голубой пакетик. Глаза Минхёка в тот же миг округлились в удивлении, но было заметно, что он был осведомлен о подобных вещах. — Знаешь, что это? — с вызовом и почти крича спросил Хосок. — Дрянь, которая убивает все эти сказки про соулмейтов. Одна доза — и нас нет! И я хотел ей воспользоваться! Всхлипывания Минхёка прекратились, но он был таким потерянным, будто его окунули в бак ледяной воды. Он соскользил вниз, садясь на пол возле шкафчиков, и смотрел невидящим взглядом вперёд себя. Понимал ли он объем того риска, который содержался в нескольких граммах непроверенного препарата и запросто мог его убить? Резкость со стороны Хосока — и их бы не было, погрешность производства — и в этом мире не было бы уже его. — Так что? Снова скажешь, что ты в порядке? Тебе всё нравится? Хосок не хотел звучать так агрессивно и вызывающе, но что-то в нём напролом билось наружу. Его соулмейт такой и жалкий и сильный духом одновременно, что невозможно определиться с формой своего обращения: коснуться его на прощание или молча уйти. Никогда Хосок не испытывал подобного чувства развязности и вседозволенности. Его любили, несмотря ни на что, и это возбуждало в нём не самые светлые намерения. Не протянуть руку, а убедить в своей жестокости и своем равнодушии, воспользоваться и сбежать. Да, он вовсе не так хорош, как Минхёк о нём думал, но проблема не в нём, а в завышенных ожиданиях. Хосок присел на корточки, всматриваясь в раскрасневшиеся глаза напротив. Минхёк ничего не мог произнести, хотя его подбородок дрожал от плача, и руки сжимали рукава свитера до проступающих синеватыми ручейками вен. — Я, правда, не такой, каким ты меня хотел представлять. Ты жил иллюзией всё это время, а меня могло просто не быть никогда. Ничего бы не изменилось. Не веришь? Прошу, открой глаза и живи своей жизнью. Как я. Взгляды их встретились лишь в конце, на последних словах. Хосок поднялся, а Минхёк остался на полу, не шевелясь совсем. Безусловно, его охватило потрясение, и ему нужно было время, чтобы пережить это так, как сказал Хосок. Его совет, в отличие от него самого, был хорошим. Он стоил пролитых слёз. Перед тем, как окончательно уйти, убедив Минхёка так же покинуть пределы его жизни, Хосок оглядел и кухню, в которой произошёл самый сложный разговор, и хозяина этой самой кухни. Всё вокруг такое светлое и теплое, незаметно, что за окном непроглядный туман и влага в воздухе висит ледяная. У Минхёка хороший вкус, и, может, он любит всё красивое. Он аккуратен и, скорее всего, заботлив чересчур. Его любит Хёнвон, не за это, может, но друг он, наверное, тоже хороший. С ним откровенно хорошо, когда не больно, но это как пульсация с частотой ударов сердца. Это сложно слишком, и Хосок жалел, что подпустил его к себе. Не нужно было тянуть и позволять себе почувствовать его, приблизить, но потом неизбежно бросить, как раскуреную сигарету. Хосок оставил всё, не пытаясь поменять: брошенную на стол дозу — он слишком горд, чтобы использовать её после всего случившегося; Минхёка, тлеющего изнутри, без сил даже для шёпота. Он ушёл молча, забрав с собой свежесть дождя и отрезвляющий холод улицы. После его ухода стало слишком тихо. Ни рыданий, ни слов — ничего. Пустота внутри стала какой-то особенно зияющей, большой и темной. То результат тяжёлой для него встречи, зло вышагивая по лужам, решил Хосок, и ощущение, отдаленно напоминающее скольжение холодного лезвия по нежной коже воспринял как отголосок расставания. Его будто резко полоснули тонким листом металла, оголив вены и пустив наружу горячую кровь, слева, потом справа, несколько раз для надёжности и очень уверенно. В мыслях промелькнул образ ниточкой струящейся крови, стремительно собирающейся в алое полотно. Это больно, но это, убеждал он себя, надуманное. Всего лишь расшатанные нервы и результат затяжного стресса. Это пройдёт, продолжал он настаивать. Но он ошибался.