Mon amour

Два месяца спустя

Хосок смотрелся в зеркало всё ещё с толикой опасения, но больше с отвагой — кажется, ему стало лучше. Он уже не походил на живого мертвеца, да и не чувствовал себя так, словно из него непрерывно откачивают, не по капле, а целыми литрами, жизнь. Тренер сказал, что если постарается, вернёт мышечную массу довольно быстро, но ему, честно говоря, это не так уж важно теперь. Наверное, было бы неплохо обратиться ко врачу, но больницы для него отныне — непреодолимое препятствие. Ему там некомфортно, вспоминается то, о чем хотелось бы забыть, так что улучшение состояния, по крайней мере через внешние признаки, уже очень воодушевляло. Можно было обратить внимание на что-то и помимо ада, разверзнувшегося внутри. — Всё нормально, мам, — бормотал он, не вынимая зубную щётку изо рта, пока умывался рано утром, — я обо всём договорился. Выслушал свежую лекцию нервной родительницы о том, что должен взяться за ум в целом и за учёбу в частности, и желательно так, чтобы одно другому не мешало, а потом, как обычно, угукая в ответ, сбросил вызов и пятерней зачесал назад отросшие волосы. На большее у него не было времени, потому что обещание он намерен был выполнить, поэтому отправлялся в университет к началу занятий, чтобы пробыть там до самого вечера, пока состояние его учебной деятельности не начнет улучшаться вместе с собственным. Эта рутина, такая вязкая и монотонная, всё что у него осталось. За считанные месяцы Хосок успел заработать не самую лучшую репутацию. Парень он способный, но его успеваемость значительно снизилась, и он практически вылетел из университета по окончании сессии. Всему виной его легкомыслие и депрессия, последняя особенно сильно сказалась на учебе и забрала порядком несколько лет жизни. По ощущениям Хосок был на волоске от смерти, и это не просто чересчур громкие слова, а самая настоящая реальность. Всё началось в тот день, кода он отважился окончательно разобраться с Минхёком, исключить из круга общения, бросить одним словом. После своей пламенной речи он собирался поехать на вокзал, чтобы встретить Хёнвона, но тот так и не ответил ему ничего определенного. На следующее утро их объединило известие о том, что их «общий друг» оказался в больнице, и уже после выяснения деталей Хёнвон четко сказал, что не знает, сможет ли вернуться в их отношения, а Хосок разом потерял всё. Этот случай отразился на всех троих и оставил глубокие шрамы. С тех пор Хосок подолгу при удобном или не очень случае смотрел в окно, надеясь разглядеть в знакомых видах прежнюю жизнь. Всё-всё мелькало перед глазами, пока его сводило судорогой, и он ничего, ни боль, ни усталость, особенно ненужность, не мог побороть, потому что всё его душевное наполнение, хотел он того или нет, принадлежало не ему одному. И не от одного его решения зависело то, как он будет себя чувствовать, а ведь раньше он этого просто не замечал. Теперь он не замечал то, как ускользали дни, недели. Они раскачивались долго, неспешно, словно зацепившись за маятник, а потом вдруг отпускали, что не вернуть, и на их месте ничего не оставалось. Что-то от прошлых месяцев мучило, напоминая, то тут, то там, о разном, как правило, о том, что было важно, но бесстыдно упущено, и оттого смотреть в будущее было тревожно, и он просто наблюдал за другими, неизбежно идущими не ему навстречу, а от него и куда угодно, главное — мимо. Ещё недавно он и сам был таким независимым, равнодушным и высокомерным. И пусть люди не меняются кардинально, что-то всё же в нем перекроилось. Когда Хосок отбрасывал от себя Минхёка, как мешающий элемент окружающего пространства, как подброшенного не вовремя щенка, он по привычке, и, в общем-то, здоровой инерции разграничивал себя и его. У них не было ничего общего, кроме подсознательного понимания, что этот человек видит в тебе ровно то же, что и ты в нём. Со стороны Хосока не возникало и малейшего желания узнать больше о нем и в особенности о себе, потому что в редкие моменты он замечал опасно обнажающееся противоречие. Его завлекало что-то, чего он никогда не обнаружил бы в Хёнвоне и чего, тем более, не находил в себе. Недостающий фрагмент его души был таким особенным, казалось, неподходящим, и он не знал, как его принять. Будто его иммунитет отвергал вариант, при котором Минхёк мог стать полноценной частью его жизни. Жертвенность, с какой Минхёк тяготел к идее сблизиться, несмотря ни на что, разумно пугала. Да он сумасшедший, думал порой Хосок, встречая сопротивления его отпору. Ведь нельзя быть столь нежным и искренним с кем-то, кто пытается от тебя избавиться, не скупясь притом на методы. Делая ошибки, оступаясь иногда, чуть сближаясь — непреднамеренно — с ним, Хосок всё-таки никак не ожидал, что его желание расстаться Минхёк встретит отчаянной попыткой самоубийства. Болезненным нашел это расставание Хосок только поначалу. Боль, что испытывал, была крайне жестока: он едва не потерял сознание, разговаривая с Хёнвоном в тот самый момент, когда Минхёка оно уже покинуло. Находясь там же, где Хосок оставил его, Минхёк оголял вены кухонным ножом и извлекая таким образом всю горечь, что единственный раз в жизни не мог вынести. Его терзали слова и действия его, как он всегда считал, второй половины, какой-то даже бо́льшей во всех смыслах части, которая не отождествляла себя с ним совершенно никак. Оставить Минхёка — единственный путь, который для дальнейшей жизни видел Хосок; уйти из жизни — путь для Минхёка, и встретиться они могли лишь в невыносимой глубинной боли. Со временем она распорола внутри настоящий ад, захвативший все прошлые чувства. Тогда-то, угасая на глазах, Хосок не просто от расставания ощутил столько яда внутри себя. Это его собственная жестокость, вонзившаяся в Минхёка клыками, раздирала уже его самого на куски. Он замечал, как поминутно становится слаб и никому не нужен, потому что исчезают чувства человека, который ценил его больше, чем себя. Вместо него оставалось целое ничего, пугающее всегда и пожирающее, наконец, по-настоящему. Ему было страшно, ужасно страшно умереть, и он ни к кому не мог обратиться за помощью. Хосок так и не осмелился поделиться своей историей с Чангюном, а Хёнвона больше интересовала участь Минхёка, находившегося в тяжёлом состоянии. Оно и верно. Минхёк один заслуживал хоть какого-то сочувствия, а Хосок вовсе не тот, кто имел теперь право его предлагать. Серьезно заболев, сам не зная, чем конкретно, Хосок погрузился в депрессию. На время он перестал с кем-либо контактировать, а попытка искупить вину провалилась — тот первый раз, когда Хосок набрался сил и смелости навестить Минхёка в больнице, стал последним. Увидев другого, заинтересованного в его соулмейте парня, Хосок не смог приблизиться к нужной палате. Соглашаясь неохотно на компанию с Хёнвоном и Минхёком тогда, по инициативе первого, он считал Минхёка лишним, а теперь, заявляясь явно позже нужного, лишним чувствовал себя. И это справедливо, ведь убывает всегда там, где много. Учебы стало в разы больше, она теперь была главным способом отвлечься и сделать хоть что-то. Непривычно для себя занимая место у окна, Хосок видел день за днём, как всё переменилось и снаружи и внутри. Зима заканчивалась, и вместе с ней его самого покидало то, что раньше грело в холода. Согреться не получалось, что, пожалуй, вполне заслуженно, но не вполне то, чего он, как ему казалось, добивался. И это едкое чувство вины, первым подснежником рвущееся наружу, закрепляло в нём мысль всё исправить: и слова, и последствия этих слов, и то, что только может быть потом. Для этого требовалась колоссальная смелость, либо грубейшая наглость, и ему изо всех сил хотелось верить, что хоть чем-то из этого он ещё обладал. На раздумье уходили недели, и он расходовал их, пока не почувствовал, так, скорее, интуитивно, что его позабыли совсем. Его стёрли, как влагу с запотевшего окна, смахнули, словно пыль со старой книжной полки, и ему глупо хотелось не знать об этом, но он всё ещё принадлежал не только себе, так некстати подмечая изменения в другом человеке. Минхёк был прав. ___ Планы по учебе на день закончились. Хосок честно делал всё, что мог, и потом отчитывался матери. Неудобно было такому взрослому и самостоятельному молодому человеку доказывать, что он таковым и является, но он не был порядочен до конца, поэтому стал вынужден принимать ультиматумы. Сложнее всего было делать вид, что он лишь по беспечности наделал ошибок, и на расспросы отвечать, мол, просто нездоровится. На самом же деле всё обстояло куда более серьёзно, только этим не поделишься ни с кем — не поймут. Он бы и сам не понял. Смутно только осознавал, нужно убедиться, что он жив и, может быть, вполне счастлив в его отсутствие в каждый из своих дней, и сегодня тоже. Сегодня — наилучший день, чтобы узнать наверняка, потому что другого может и не представиться. С такой мыслью, довольно мудрой, хоть и неловкой для Хосока, он отправился туда, где всё начиналось. Чтобы вспомнить его голос, не нужно было напрягаться, уходя глубоко в воспоминания, а вот услышать, так просто, в обычном разговоре, возможности уже не было. Минхёк почти сразу после того, как едва не умер, сменил номер телефона и оставил ведение аккаунтов в социальных сетях в прошлом. Свое обустроенное место жительства он также покинул, и Хосок не узнал бы о его настоящем местонахождении, даже если бы спросил у Хёнвона. Было ясно, что Минхёк начал жизнь с чистого листа, и Хосоку в ней не отводилось назначения. Казалось бы, к тому Хосок и стремился от начала и до конца, но совсем не такого от себя ожидал, когда это произошло. В голове звучал голос Минхёка и проявлялся образ — не тем, что его запомнил ранее, а таким, каким был сейчас, и был слишком далеко от знакомых мест, по которым можно было его отыскать. Оставался один вариант, и Хосок искренне на него надеялся — пусть их снова сведёт судьба, даже если это будет прощание. Они же по-прежнему связаны, и эта связь, в чем убедился Хосок, действительно невероятно сильна. Замерзший по дороге до кафе, где работал Минхёк, парень рассчитывал отогреться, увидев соулмейта, но вот каким — он не знал. Абсолютно счастливым без него или разбитым его потерей? Чему он был бы рад и можно ли вообще на что-то надеяться в его случае? Надежда не обманула, Хосок увидел его, лишь зайдя внутрь. Ничего особенного не происходило, это был обычный рабочий день с посредственной наполненностью для такого времени, обычное обслуживание и обычная дежурная улыбка на лице каждого из работников. Раньше Хосок не замечал, как именно его улыбка была прекрасна на фоне прочих кислых или слащавых слишком физиономий. Скорее всего, только на него так глядя, Минхёк улыбался, по-особенному чисто, но это осталось в прошлом. Со всем прочим, к слову. Выйдя вперёд из-за девушки, уже уходящей из заведения, Хосок расслышал, как дрогнул голос Минхёка, когда он прощался с ней и вдруг увидел его. Улыбка стёрлась на мгновение, но затем снова засияла на его лице, предшествуя стандартному приветствию. — Добро пожаловать, — немного нервничая, хватаясь за подручные предметы, и будто бы кладя их на место, проговорил он, но, кажется, себе места не находил. У Хосока как-то резко пересохло в горле, и с мороза онемевшие руки ещё не восстановились до нормального состояния — это всё, что он мог расчувствовать в себе в тот момент. Он только-только заметил, что Минхёк собирался снять фартук перед тем, как он появился, и, видимо, уйти из зала. Ему не стало неловко за это, потому что подобный пустяк ерунда в сравнении с тем, что он уже причинил Минхёку. Не просто какое-нибудь неудобство, а убиение, не иначе. Минхёк потянул паузу, сколько мог или сколько позволяло его свободное время, смотря в до боли знакомое, выученное до мелочей лицо, пока другие люди, работники и посетители, не стали обращать на вязкое молчание между ними, резко обрывающее дружелюбие заведения, особо пристальное внимание. Заметив это так же резко, как Минхёк, Хосок будто выскочил из оцепенения и, сунув руку в карман куртки, а затем хлопнув ею по столешнице, сказал ровно столько, сколько мог. — Капучино. И… Поговорить. Уголки губ Минхёка дернулись. На стойке оказался веер купонов, что он когда-то вручил Хосоку, как повод для возвращения, и вот он вернулся вместе с ними и не таким уж нужным теперь намерением. Как удачно, ведь на работе Минхёк не посмел бы отказать ему в этой прихоти. Не притронувшись к листовкам, Минхёк вскинул руку, указывая на столик неподалёку, а сам принялся готовить кофе, чтобы не привлекать ещё больше внимания к своеобразной манере общения между ними двумя. Хосок послушно занял одно из мест, внутренне внушая себе, что этот момент — от приветствия и до очередного или последнего прощания, стоило бы растянуть. Он думал об этом, словно так осуществил бы работу над ошибками. Кроме такого самовнушения рассчитывать было больше не на что — Минхёк и весь его вид кричали о том, что снова он не пойдет ни на испытания, ни на унижения. Под общим волнением скрывались чуть не расшатанные гордость и чувство собственного достоинства, как бы там ни было, они у него имелись, и Хосок, будучи соулмейтом ему, лучше других должен был об этом знать. В результате он плохо знал их обоих, а попытка докопаться в самый последний момент, концентрируясь на фоне сторонних шумов в зале, явно была не лучшей. Вот Минхёк уже уверенно шел к нему, а он так ничего и не придумал. Поставив поднос с двумя чашками на стол, Минхёк повесил своё пальто на спинку стула — он, видимо, собирался уходить сразу после беседы, и стал обычным посетителем, как и Хосок, которому тотчас захотелось скрыться от посторонних глаз. Он вдруг почувствовал, как всё мешает ему сделать первый шаг, и даже рассмотреть в собеседнике признаки дискомфорта или, наоборот, расположенности, было слишком трудно. Он неуверенно вторил его действиям, взявшись за ручку чашки и сделав пробный глоток кофе, вкус какого даже не раскусил — не за этим, в конце концов, он сюда пришел. — Ты выглядишь хорошо, — соврал Хосок, только после своих слов заметив и усталость, и изможденность, и то, как всё это портило Минхёка. Тот улыбнулся с досадой, естественно, не веря сказанному, и сделал ещё глоток, будто действительно хотел пить или согреться. Шрамы на его руках были скрыты манжетами рубашки, и Хосок не знал, хотел ли их увидеть собственными глазами. — Я хотел извиниться. На мгновение Минхёк замер, и было видно, как он борется с собой, лишь бы не заплакать. Ещё немного тогда, и Минхёка не было бы ни здесь, ни где-либо ещё. Не будь соседи по дому неравнодушными, и некому было бы его спасти. Он бы умер не от действия препарата, который Хосок берег, так от его слов. Одного извинения, пусть искреннего, было недостаточно. Если бы Хосок весь превратился в раскаяние, этого всё равно было бы слишком мало, чтобы его простить. — Ладно, — подумав, ответил Минхёк, потерев в уголках глаз, а потом выпрямив спину и глядя вперёд почти уверенно. — Так как? — Прости, — запал начал стихать, — я был груб. Замешательство, а затем согласие и принятие отразились на лице Минхёка. Как долго бы Хосок ни смотрел на него, это всё, что он мог признать до сих пор. Просто так получилось. Он уже месяц как должен был жить вместе с Хёнвоном, но он не должен был быть таким резким с Минхёком. Он всё ещё мог бы, но не обязан был любить его. Что это, в конце концов, между ними? Разве можно это как-то объяснить? Больно им обоим, верно, но больно не от того, что происходило, а от того, что это правда, и каждый теперь понимал. — Хорошо, — Минхёк сделал ещё глоток своего напитка, кивая то ли на извинение Хосока, то ли своим мыслям, а потом посмотрел на экран спрятанного в кармане пальто смартфона. — Мне пора. Хосок не успел, да и не знал, что сказать на это. Сразу вспомнился тот парень из больницы, который навещал Минхёка. Возможно, с ним проводил свое время его соулмейт, и это, как ни странно, вполне объяснимо. Да, это справедливо и нужно ему, если так лучше и легче. Быстро одевшись, пока Хосок убеждал себя в том, что события идут своим, правильном ходом, Минхёк сказал своим тем глубоким до мурашек голосом: — Il nous reste un dernier «au revoir"¹, — вздохнул тяжело, меняясь в лице, и повторил, — au revoir². Он ушёл, оставляя Хосока одного. Тот не стремился проследить через стеклянные стены помещения, как тот уходит и куда. Какой-то барьер встал между Хосоком и этим подспудным желанием. Сердце пропустило болезненный удар. Он лишь крепко сжал ладони перед тем, как снова, к удивлению для себя, начал дышать и посмотрел на то место, где ещё минутой ранее находился его соулмейт. Ничего от его присутствия не осталось: ни запаха, ни даже кофе, который он готовил, только под чашкой, на блюдце, лежал знакомый пакетик голубого цвета. Он был пуст.

___

Plusieurs apparences du rel Les gars en planeurs sur les terres De lisse glissant trottoirs Allant du robin du niant Dans l'adversit de l'hiver Le fleur de la nuit en bot Avec l'effilement le conscience Et si l'ombre. Quoi qu'on allumait est-ce l'amour³?

Детство Хосока, затем и юность прошли в сопровождении некоего благословения — за что бы он ни взялся, во что бы ни ввязывался, всё заканчивалось благополучно, и у него не возникало мыслей, мол, он особенно удачлив и от удачи этой зависим. Лёгкое и даже в какой-то мере поверхностное отношение ко всему не было всего лишь чертой характера или следствием избалованности, как можно было бы подумать. Причина крылась в том, что помимо прочего в Хосоке таилась уверенность в собственных силах, правоте, способностях, а также искренняя симпатия к самому себе, какой есть. Доля нарциссизма раскрывалась в нём красивым, привлекательным для других цветком, но никто, даже он сам, не знал, что питало его всё это время, делая его жизнь лёгкой и счастливой. Его личный ангел-хранитель никогда не раскрывал себя ничем, кроме вложения самых трепетных и чистых чувств в их общее. Он не оставлял Хосоку ничего плохого, что происходило в его жизни, отдавая только лучшее, лишь бы тот не чувствовал себя плохо. Всю усталость, печаль, разочарование, он тянул на себя, как обычно делают родители, и Хосок действительно был освобождён от этого, наслаждаясь всем остальным и не видя перед собой преград. Он никогда не задумывался, но если бы его спросили, он бы ответил, что наслаждение, удовлетворение и принятие жизни или себя взаимосвязаны и строятся на чём-то ещё. Это что-то, как вдохновение, оно приятно, искренне и очень сильно, оно поражает, восхищает, пугает кого-то или усмиряет. Иногда делает зависимым и одержимым, и всё равно прекрасно, пока существует. Это то, что побуждает сделать маленькую заметку, зарисовку в тетради, выполнить этюд, написать музыкальную композицию или целую книгу, свернуть горы или пожертвовать собой. Что это, то что у него было? Спустя время, мгновение или целую вечность, он понял. Это была любовь. [1] Il nous reste un dernier «au revoir» (фр.) — Осталось сказать последнее «прощай». [2] Au revoir (фр.) — Прощай. [3] А в редкие реальности моменты Сердца одни дрожат от стужи ветра И одиночество течет меж пельцев слепо. Но в тишине, в небытии неверном, где-то, Среди несчастья, бед и холода зимы Цветок раскрылся редкой красоты. И бьется мысль в сознаньи вновь: Это ли то, что все зовут любовь? Это любовь? (перевод всё той же песни, ссылка в первой главе).