Сюрприз?

      Тягучая мелодия разливается по полу, поднимаясь небольшими волнами от порывов ветра из окна одновременно с вуалью тёмных штор, что прятали комнату от солнца, но сейчас в них не было нужды. Ночь опустилась на город, поддерживая полёт одной русской натуры. Не было возмущений, криков с просьбой тишины, ведь мёртвые души не могут вызвать полицию. И понимайте под этим, что хотите, но влияние Гоголя впиталось под кожу, правда не так сильно, как запах антисептика и бинтов, что пересек порог и теперь выжидал хоть какой-то реакции.       — Знал ли ты, что струнами можно убить? — Фёдор даже не обернулся, да и смысла в этом не видел. Всё его внимание и так уже было захвачено будущим собеседником.       Жёсткие подушечки пальцев скользят по затылку и нет того контраста температур, что и обычно. Они оба холодные, но лишь до восхода солнца, который загонит в кровать под махровое одеяло, да в уже согретые кровью руки.       — Нужно лишь затянуть подтянуть колки и она лопнет, а после окрасит в алый руки.       — Но если сесть поближе, — тихо продолжает Дазай, опускаясь перед инструментом на колени, и лишь теперь Достоевский видит до боли знакомые черты, — то можно перерезать горло, вот тут, — детектив опирается одной рукой в ногу эспера, а другой снова касается шеи, проводя ногтем незаметную полосу на болезненно светлой коже.       — И тут, верно? — Фёдор сам тянется в ответ, прослеживая пальцем странгуляционную борозду.       — Совершим двойной суицид? — лёгкая ухмылка скользит по губам и находит своё отражение напротив.       Они оба подаются вперёд, касаются холодными поцелуями, зная, что в словах не прозвучало и доли шутки.       Только смерть в очередной раз откладывается, ведь никто не хочет пачкать такой прекрасный инструмент в крови.       Осаму подсаживается уже нормально сбоку, подтягивая к груди колени, без намёка на бинты. Достоевский несколько минут перебирает взлохмаченные пряди, а после повторно берётся за смычок, чтобы продолжить мелодию новой ночи.       В это время суток в их доме практически всегда царит покой, нарушая свой ритм лишь в особые дни, когда работа не даёт сомкнуть глаз, да тащит в места неизвестные до поры до времени. Тогда разлука неприятно царапает горло, тянет крюками в мёртвый дом, чтобы снова окунуться в привычную тишину, разбавляемую лишь шелестом страниц и стуком столовых приборов.       Иногда вырывается наружу усталость, прямо во время бумажной волокиты и тогда Фёдор засыпает, а поясница после нескольких часов неудобного сна скрипит, как не смазанные петли. Этим после занимается Дазай, используя масло и тонну нравоучений пополам с издёвками, что настигают уже в постели.       Осаму же частенько попадается на глаза в ванной и, уже наученный горьким опытом, сам идёт за тряпками и моющим средством, чтобы отмыть за собой кровавые разводы. А потом приходится брать аптечку, ведь рука у русского на удивление тяжёлая, но в тоже время аккуратная, когда приходится заматывать своё суицидальное существо.       Их быт скуден на события, но большего они и не требуют, продолжая волочить своё существование поблизости друг от друга под голос виолончели.

Однажды Рампо сказал, что не решился бы увидеть то, что находится за дверью в этой квартире. Подобное можно принять за брезгливость, но только детектив знал, что в чужой мир живым нет хода.