Глава шестая. Первый танец зимы
24 апреля 2020 г., 01:07
5807-й год от Сотворения Мира или 1803-й от Рождества Христова
После всего, что случилось, Вельзевул было просто необходимо успокоиться, и теперь она уже не могла просто засесть в Аду на пару десятков или даже сотен лет, позабыв о Гаврииле с его сверками и межсторонними отчётами. Теперь из себя выводил и вечный гул стенающих душ, и рычание церберов, драконов, гидр и прочей живности, вопли и подлизывания мельтешащих демонов вызывали невыносимый зуд и жужжание всего роя Вельзевул и её Мухи, отчего болела голова, а перед глазами вставала плотная пелена самой Тьмы. Она больше не обволакивала, затягивая тело в пустоту. Не придавала сил и даже не разрывала на части. Она словно маленький ребёнок теребила Вельзевул за конечности, за кончики перьев и растрёпанные волосы, нашёптывая на ухо неудобные даже для демона вопросы. Внутри Вельзевул что-то неумолимо росло, что-то бурлило подобно магме в вулкане и всё искало выхода наружу. Закрытие одного столетия и выкладка перспектив на новое никогда не давались легко, а с каждым веком ситуация лишь усугублялась. Люди не стояли на месте, они бежали, с каждым кругом лишь ускоряясь, всё стремительнее и стремительнее приближая свой род к обозначенному концу. Так что после местного Апокалипсиса с отчётностью и всеми теми ужасами, которые крылись под увесистыми стопками и неоригинальными заголовками, Вельзевул точно поняла, что в Аду она находится не может больше ни месяца. Оформив всё как командировку, во время которой она действительно собиралась кое-что сделать, демон буквально сбежала в Россию, в её старательно вылепленную из белого камня столицу — Санкт-Петербург. Она сняла квартиру, для порядка обзавелась документами. Вельзевул была не особо сильна в людской культуре, зато тонна исправно вычитанных отчётов от Кроули и ещё парочки полевых работников спасала Вельзевул от множества неловких ситуаций. Не то чтобы демона это особенно волновало: её задача сеять смуту любого масштаба, однако сейчас она хотела не привлекать к себе даже малейшего внимания. Вельзевул хорошо знала, что перед большой смутой необходимо хорошенько затаиться. Смута, впрочем как и всегда, назревала и без особого вмешательства Сверху или Снизу, и именно поэтому демон не смогла остаться в стороне. Для официальных источников. В рапорте Вельзевул не напишет, что бегает от своего прямого оппонента, потому что в его присутствии не может сохранять подобающий внешний вид и внутреннее спокойствие. Что иррациональные чувства и ощущения разрывают её изнутри, превращая в какое-то жалкое подобие этих несовершенных во всех смыслах людей, что она не может сосредоточиться на работе, даже просто сконцентрироваться, что мухи разлетаются от неё с жужжащим пренебрежением, а к горлу подкатывает ком тошноты. Никому об этом знать не полагалось. Поэтому в Столярном переулке её знали как тихую и недружелюбную женщину, однако вполне себе приличную, с чувством собственного достоинства, непонятно откуда взявшимся. Вельзевул, несмотря на свой статус в Аду, к великолепию и лепнине относилась с таким же отвращением, что и к ангелам. Её небольшая квартирка была обставлена изящно, однако мебель и её состояние навевали на окружающих мысли о плохом достатке хозяйки. На ещё более грустные мысли навевало её одиночество, но это не мешало Вельзевул появляться на тех мероприятиях, которые её интересовали. Петербург, как и любой человеческий город с определённым статусом и количеством населения, был превосходным образцом лицемерия, обличителем всех Семи Смертных грехов. Вельзевул гуляла по его проспектам и переулочкам, посещала рестораны и трактиры, полностью сливаясь с обществом и наблюдая. И, как это всегда бывает, помимо грязных делишек на глаза ей попадались и примеры милосердия, искренней доброты и сочувствия. Демон уделяла этому слишком много внимания, впрочем, не испытывая острой необходимости тут же всё испортить. В груди что-то отдавалось тем, что люди и ангелы называли сопереживанием, и Вельзевул хотела сплюнуть это пронзительное чувство, наполняющее её тело подобно яду. С трудом ей теперь приходилось принимать себя новую: с этими странными мыслями, порывами и чувствами, которые не выветривались северным, промозглым воздухом, не смывались ливнями и метелями, и всё, что Вельзевул могла с ними делать — это забыть, принимая вид обычного человека, играющего в карты, водящего сомнительные знакомства и принимающего приглашения на обеды и ужины. Однако сама Вельзевул приглашений никому не отправляла, лишь слала в Ад редкие рапорты о том, что следит за военной обстановкой в стране, напуская мятежные мысли. Не то чтобы это было ложью. Но вот чего Вельзевул действительно не делала, так это не просила Асмодея навещать её. — Я всё ещё не понимаю, что ты здесь делаешь, — проворчала она после десятого круга по Невскому проспекту. Демон вырядился, как заправский щёголь, уделив достаточно внимания крою фрака и его материалу, даже подобрал изящную трость с набалдашником в виде змеи. Дополняли образ шесть крыльев, в сумерках сверкающие, точно серебряные. Вельзевул еле удалось уговорить его скрыть их от людей. — Знаешь, я тоже, — Асмодей галантно раскланялся одинокого вида молодым девушкам, что шли навстречу. Они глупо захихикали, прикрывая рот ладонью, и, поплотнее закутавшись в свои шубки, поспешили в очередной магазин, не решившись поздравить странную пару с Рождеством. — Сегодня Рождество, вчера вечером Люцифер в очередной раз на весь Ад проклинал Небеса, Бога, Его Сына и Весь Этот Чёртов Мир, Что Ляжет К Его Ногам И Будет Трепетать От Его Гнева. Вельзевул закатила глаза. — Необязательно было говорить это таким голосом. — Необязательно шляться по Земле в разгар этого благолепия! — передразнил Асмодей, постукивая тростью по заснеженной мостовой. — Ты настолько ослабла, что я тебя нашёл. — Я поздравляю тебя, и в награду можешь получить двойной объём работы на январь, — сказала Вельзевул с тяжёлым вздохом, потому что в чём-чём, а в том, что она чертовски сильно ослабла, он был прав. — Люцифер отправил тебя? — Нет, я сам, потому что ни один нормальный демон не вылезет из Ада в такой день. Даже Кроули затаился, слышишь? — Асмодей взмахнул руками, видимо, забыв, что в правой держал трость, заехав ею по лбу какому-то пухлому мужчине с забавными усами, который уже отмахивался от невидимых крыльев. — Что же, я тебя снова поздравляю, ты водишься с демоном полудурком. Асмодей сложил губы так, словно хотел протянуть звук «у», и внимательно посмотрел на Вельзевул. Иначе, как «полная потеря трудоспособности» он описать её состояние не мог. Сам он ещё держался, пробыв на поверхности едва ли полдня, но самым неприятным было то, что утянуть подругу назад в Ад у него явно не получится. Демон выкинул трость, сложив руки в замок за спиной; сзади послышались угрозы и много нецензурных слов. — Значит, ты останешься здесь. Надолго ещё? Вельзевул прищурилась. Они выходили к Сенатской площади, и подъезды к Зимнему дворцу были перекрыты многочисленными экипажами, люди суетились, ходили туда-сюда лакеи, фыркали и ржали лошади. — Не очень. Думаю, это импровизированная оргия мне надоест достаточно скоро, но попробовать надо, — Вельзевул окинула Асмодея не принимающим возражений взглядом. — Ты со мной? — Танцы, серьёзно? — демон наигранно выпучил глаза. — Я, конечно, люблю танцевать, обжиматься и всё в этом духе, но вот это как-нибудь без меня. — Уверен? Асмодей расфыркался, как строптивая кобыла. — Да, я возвращаюсь в Ад, потому что эта святость закупоривает все шесть моих сотен шестьдесят шесть чувств, — он принялся отряхивать одежду, хотя с неба не упало ни снежинки. — Это вот ты уверена? Вельзевул кивнула. Внезапно, лицо Асмодея стало серьёзным. Таким он редко выглядел, и Вельзевул мысленно послала его куда подальше со всеми этими параноидальными мыслями. — Ничего из того, что с тобой происходит, не стоит такого изнурения. Это насилие над Сутью. — Сама раз-зберусь, Асмодей, — прожужжала она в ответ, теряя терпение. — Мне правда это нужно. — Ну смотри. Демон исчез во вспышке пламени, заставив прохожих испуганно шарахнуться. Вельзевул даже не потрудилась стереть им память: пусть разнесут пару интересных слухов о явлении дьявола на Рождество. Сама она, никем не замеченная, просочилась во дворец. Дьявольское чудо, совсем не затратное, скрыло её от лишних глаз, пока Вельзевул добиралась до Большой залы, и принарядило: изящное лазурное платье, чуть пышнее, чем требовала мода ампира; на прямоугольном вырезе, обыгрывающем невыразительные формы земной оболочки, нашлось место и для глупых кружев и бисера, поверх верхней юбки распускались волны нежно-голубого тюля; открытые плечи, короткие рукава и высокая талия, которая заставляла чувствовать себя ещё меньше. Даже волосы, украшенные жемчугом, были завиты и уложены, а любимая Муха уже давно находилась на попечении у Дагон. Только Вельзевул не планировала ни с кем говорить или танцевать, она даже не планировала ничего по работе делать — она просто пришла, влекомая то ли чистым любопытством, то ли скукой, то ли чем по-хуже. Какая красота. Это больше походило на извращённую даже для демона попытку самоубийства. Не просто развоплощения — полного уничтожения. Рождество — не только день, когда на свет появился сын Божий. Это день, подаривший миру надежду и милосердие, это Божье Благословение всем живым и мёртвым, все святым и проклятым, и только у Вельзевул хватило отчаяния ощутить на себе эту силу в полной мере. Демон была противна сама себе; она закусила губу. В зале уже толпилось достаточно народу, чтобы почувствовать духоту, но дам с элегантными веерами это не волновало. Они все так привыкли к дискомфорту ради положения в обществе, что это становилось забавным. Вельзевул вертела головой, рассматривая убранство дворца. Колонны, лепнина, позолоченные узоры и расписной потолок — какая гадость. В мрачном одиночестве, во тьме во время метели это выглядело бы куда лучше. Сейчас же весь зал жил, он говорил, дышал и пел, хотя оркестр ещё молчал, и люди в зале казались огромной подвижной массой, источающей раздражающую благодать. Нельзя было отличить одного от другого, все лица были похожими, как две капли воды, но среди множества незнакомцев Вельзевул умудрилась заметить Гавриила. Архангела грёбаного Гавриила. Гавриил же, словно почувствовав на себе взгляд демона, обернулся, посмотрев прямо Вельзевул в глаза и улыбнулся так, словно они виделись лишь вчера за светской беседой, а не гуляя по руинам сожжённого Вельзевул же дворца. Она кивнула в знак приветствия; кончики губ дрогнули в неровной ухмылке. Она не ожидала встретить здесь Гавриила, не его — он не ходит на приёмы с участием правящей семьи, не посещает знаковые мероприятия, не его эта работа. Но чего тогда ожидала Вельзевул от рождественского бала в Зимнем дворце, как не встречи с Гавриилом, даже если она упорно избегала его, если видеть не хотела, но всё равно постоянно думала о нём? Зал продолжал наполняться гостями, разговоры становились громче, звучали смех и поздравления с Рождеством. Вельзевул снова обвела помещение взглядом, стараясь не заострять внимание на светящихся счастьем и благостью аурах людей, но с каждой минутой они всё отчётливее резали глаза, сжимая демона в своих плотных тисках. Ей свою огромную, тёмную ауру, уничтожающую свет, приходилось сдерживать — такого объёма святости не вынести даже ей. Гавриил появился в поле зрения внезапно, выдёргивая Вельзевул из облака божественного морока. Он смотрел восхищённо-блаженно и светился, точно собирался скинуть свою оболочку и явить миру свою Суть. — Надо же… — протянул он удивлённо. — Я тож-же не рада тебя видеть, — сверкнула глазами Вельзевул, заранее предупреждая все вопросы касательно своего внешнего вида. Не то чтобы Гавриил собирался спрашивать. — Что ты з-здесь забыл, крылатый? Твёрдость в её голосе заставила его спуститься с небес на землю. Взгляд стал осмысленней. — Ты в Петербурге уже год, и это не может не настораживать, — Гавриил пожал плечами, словно его слова вовсе никакого значения не имели, и вообще это лишь прикрытие. — Надеюсь, ты здесь не для того, чтобы устроить внеплановый пожар или развязать войну? — Не мой профиль, однако понаблюдать было бы интересно, — Вельзевул качнула головой. — Смертные и сами превосходно справляются. — Последние лет двадцать из-за этого из кабинета не вылезал. А Михаил всё грешила на вас. — Я же присылала тебе отчёты! Конечно, — она усмехнулась, — было бы очень хорошо, если бы Михаил была права, но только проблем с договорами мне ещё не хватало. Гавриил понимающе кивнул. Стачки, революции и регулярные войны не могли не беспокоить Небеса, и в крайне редких случаях это было организовано обеими сторонами. Ни тем, ни другим не было выгодно проводить односторонние акции такого масштаба, в конце концов подобное расценивалось как нападение на противоборствующую сторону и могло обернуться чем-то ещё более ужасным. Однако Вельзевул для Люцифера отчёты по-тихому — в сговоре с пятью Князьями — фальсифицировала, чтобы не приставал с текучкой, и тщательно следила, чтобы правда не вскрылась. Несмотря на демоническую хитрость, логово порока и всё такое, по голове её бы за такое не погладили. Собственно, из-за этих постоянных сверок — кто, зачем и на каких правах — возникало множество проволочек. — Нет никаких проблем, — сказал архангел. — Это заморочки Михаил: бюрократия бюрократией, но после Инквизиции доверия… сама понимаешь. Вельзевул поджала губы. С Инквизицией и её источником они не разобрались до сих пор, и обе стороны всячески соскальзывали с этой темы. Особенно с той темы, что конкретно Испанская Инквизиция была учреждена из-за Вельзевул, Гавриил потом ещё долго возмущался о такой неосторожности. Вновь вторгшиеся в мысли Вельзевул дела вытеснило объявления распорядителя о танце, а затем и мелодичная музыка полонеза, который русские называли просто «польским». И хотя языковых барьеров никто из инфернальных сущностей не испытывал, лично Вельзевул предпочитала более торжественное французское звучание. К центру зала уже вышла ведущая пара императора с дамой, лица которой Лорд Ада не разглядела. Зато ей было отлично видно мертвенно-бледное лицо Елизаветы Алексеевны, которая встала в пару с каким-то князем не самой привлекательной наружности. Мужчины и женщины постепенно образовывали длинную, плавно движущуюся колонну точно на параде у Дьявола, только вместо его горящих, бездонных глаз — свечи в люстрах и камни в роскошных, но не особо броских украшениях дам. От созерцания торжественного шествия Вельзевул отвлёк неуверенный голос Гавриила. — Не хочешь присоединиться? Вельзевул вздрогнула, непонимающе уставилась на архангела. Он стоял, склонив голову в вежливом поклоне и заманчиво протягивал руку в белоснежной перчатке. — Хорошо, скажу по правилам: позволишь пригласить тебя на танец? Гавриил смотрел ровно глаза в глаза. Без всякого скрытого умысла, без насмешки, с искренней простотой. Он действительно хотел с ней потанцевать, посмотреть, как это будет, и все мысли его были заняты любопытством и предвкушением чего-то необычного. Вельзевул осторожно, словно перед ней была чистейшая благодать, вложила свою ладонь в ладонь Гавриила и сжала, делая первый шаг к колонне танцующих. Гавриил просиял, действительно будто загорелся изнутри и едва смог сдержать рвущиеся наружу эмоции. Тёплое, до жути приятное чувство разлилось в груди Вельзевул, заставляя её коротко улыбнуться — по-настоящему, так, чтобы не казалось, будто она собирается кого-то прикончить. А потом ухнуло склизким комом в живот, обхватило грудь, и перед глазами вместо людей заплясали концентрические круги. Вельзевул сильнее сжала руку Гавриила, вытягивая её вперёд. Это был танец, больше походивший на парад, изящный, грациозный, преисполненный торжественностью и великолепием. Танец, в котором всё внимание предоставлялось мужчинам, их мастерству и привлекательности, и стоявшие в стороне и не участвующие в танце женщины жадно смотрели на них, точно самки фазанов на выступление самца в брачный период. Как бы люди не задавались, они не далеко ушли от животных, которых создали всего-то на пару дней раньше, и вечно брали с них пример во всём. Гавриил всё сетовал, что для примера у них был Бог или, на крайний случай, они — ангелы, но человечишки уподоблялись зверствам, ненависти и развязности. И танцы, эти чудные танцы, которые со временем утратили агрессию и мистицизм, стали теми самыми ритуалами по выбору партнёра. Даже если танцевал отец и дочь, лишь хорошие друзья, танец был чудесным действием, которое позволяло показать своё тёплое расположение к партнёру самым изысканным и понятным способом. Для элегантности девятнадцатого века это значило очень много. Это значило слишком много для Гавриила. Он чувствовал, как была напряжена спина Вельзевул, как дрожала её рука. Не от волнения, с этим демон научилась справляться ещё в первые дни пребывания в Аду, но сейчас она представала в глазах Гавриила слабой и хрупкой, совсем непохожей на себя. На её губах играла едва уловимая улыбка, от которой демон всё никак не могла избавиться, лёгкое платье одухотворяло фигуру, и выглядело это до того странно и непривычно, что становилось жутковато. Гавриилу хотелось стащить платье и запихнуть демона в её обычный мужской костюм. Вельзевул выглядела просто непозволительно, неправильно красивой, словно не из этого мира, словно она и не демон вовсе. Да и Гавриил не чувствовал себя ангелом сейчас. Ангелы не уподобляются смертным, разучивая их нелепые правила этикета, танцы. И не в привычке конкретно Гавриила было разговаривать с людьми, находится в их обществе столь долго, так тщательно маскировать свою сущность… Потому все шаги он разучивал с книгой на Небесах, закрывшись ото всех. Для всех ангелов он был занят документами, и это было премерзкой ложью, хотя половину земных суток он действительно уделял работе. Гавриил старался об этом не думать, как и о многом другом. Как о том, что молитвам и ответственной службе Господу он предпочёл людские танцы, о том, что душу тревожило странное чувство, далёкое и в то же время невероятно родное, знакомое, но забытое. О том, что мысли путались, не позволяли сосредоточиться на деле и тянули неведомо куда. Хотелось взлететь высоко-высоко, а потом, не найдя в этой глухой холодной вышине тепла, упасть вниз камнем, разбиться, раствориться в ветре, унестись далеко-далеко… Но он мог только тщательно исполнять танцевальные фигуры, вслушиваясь в музыку и ведя за собой Вельзевул. Разве о таком должен думать высокопоставленный архангел, Архистратиг, тот, на чьих плечах все Небеса? Разве должен он столь фамильярно общаться с демоном, с самим Лордом Ада? Если бы Гавриил понимал, как они пришли к этому. В какой момент они стали откровенно обсуждать разработки обеих сторон, выкладывая друг другу и козыри и слабые места, а темы разговоров все дальше уходили от рабочих, полнясь порочными двусмыслицами, архангел не помнил, и об этом он тоже старался не думать. — В России что-то назревает, поэтому я здесь, — внезапно объяснила Вельзевул, и Гавриил был неимоверно рад оставить все сомнения на глубине сознания и отвлечься на разговор хоть о чём-нибудь. — Антифранцузская коалиция, вот что. Ты была во Франции? — архангел обогнул Вельзевул по небольшой дуге, вставая за её спиной. Демон мотнула головой. — Совсем не то, о чём отчитываются, догадываешься. Всё гораздо хуже. Мы собирали Совет: Михаил планирует большую кампанию, чтобы осадить Бонапарта. — Он не угоден Небесам? — наигранно удивилась Вельзевул, кругом обходя архангела, опустившегося на колено. — Как по мне — прекрасный экземпляр. — Можешь уделить ему особое внимание в Аду, — Гавриил поднялся, удобнее беря Вельзевул за руку. Он глубоко вздохнул, переводя дыхание, но не от усталости — сердце его переполняла трогательная нежность. Процессия сдвинулась с места, возобновляя основные шаги. — Его политика действительно никому не угодна. Он зашёл слишком далеко, и я хотел переговорить с тобой об этом ещё в том веке. Вельзевул опустила взгляд в пол, просчитывая варианты развития событий. Конечно, Наполеону его маленькие капризы не простят, да и не будет ли скучно, если целый континент отдать в руки монарху-тирану? Если бы она не была так занята, она бы изначально уделила бы этому человеку гораздо больше своего внимания, теперь придётся терпеть убытки. — У тебя есть протоколы, готовый договор? Это стоит обсудить. — Не сейчас, но можешь не сомневаться — Ад получит свою долю. Вельзевул улыбнулась, думая, что эта сделка ещё не потеряна. Она пыталась думать о новых сражениях, о полях, засеянных костьми и плотью вместо зерна и корнеплодов, хотела увидеть спасающую её картину казней и пыток, массового расстрела невинных, но тьма была вынуждена ютиться на дне сознания, и только разговоры ненадолго отвлекали её. — Но я говорила не об этом. Помимо Франции, здесь зреет что-то ещё. Демон не стала рассказывать о том, что видела в головах людей во время своих прогулок по оживлённому городу. Волнения, сомнения и неуверенность охватывали умы людей, проникали в их головы слишком глубоко. Вельзевул и сейчас смогла бы это ощутить сквозь пелену благодати, но она чувствовала лишь обжигающие прикосновения Гавриила, пусть и через ткань платья и перчаток, слышала только гул крови в ушах и отчаянно трепещущее сердце в груди. Внутри самой Сути Вельзевул были словно струны натянуты, и от каждого прикосновения Гавриила они дрожали, отдаваясь мелодичным звоном и нетерпеливо дожидаясь, когда их оттянут снова, чтобы зазвучать громче, сильнее!.. Музыка плавно остановилась, оставляя Вельзевул в прострации, распуская поклонившихся друг другу дам и мужчин по залу. Кто-то спешил найти себе новую пару для следующего танца, кто-то сделал это заранее, может, даже за несколько дней, кто-то не спешил расходиться, продолжая интересный разговор. — Здесь вечно что-то происходит, — наконец ответил архангел. — Почему именно сейчас? Ты ничего не перепутала? Конец декабря, Рождественская неделя. Вельзевул чуть тряхнула головой, прогоняя из глаз разноцветные искры. Во рту пересохло. — Я не идиотка, крылатый, чтобы перепутать даты. Она сумасшедшая, уставшая от собственных безумств, от эмоций, неположенных эмоций, с которыми она не знала, что делать. Она не могла оставаться в Аду, никак не могла, хотя на самом деле, Вельзевул действительно стоило спрятаться Внизу, и уплывающее вслед за гулом разговоров сознание отчётливо об этом говорило. А рука Гавриила, до сих пор сжимающая её руку, говорила о том, что отпускать её архангел не собирался. — Кажется, танцевать два раза подряд в одной паре — верх неприличия, разве нет? — демон искоса поглядела на Гавриила, нервно поглаживая большим пальцем тыльную сторону его ладони. — А ещё неприлично говорить о политике и работе, и я составлю тебе список из сотни пунктов того, что неприличного и, я бы сказал, откровенно преступного делаешь ты, — Гавриил выпустил её руку, но лишь для того, чтобы поклониться перед новым танцем. Уже зазвучала музыка. — Но если у тебя есть желание лапать незнакомого смертного, я не против. Вельзевул вместо ответа присела в неуклюжем реверансе, пряча расфокусированный взгляд. Вальс, ещё только расцветающий в высшем обществе подобно ядовитому, но прекрасному цветку, уже пустившему свои корни глубоко в землю, был встречен одобрительным гулом, а между тем это был дворец самого императора. Покойный Павел I в гробу бы перевернулся, увидев, как его сын прижимает к себе жену на глазах у тысячи людей и кружит в этом фривольном танце, точно какой-нибудь несдержанный крестьянский отрок. Едва ли поведение нынешнего императора можно было бы описать такими словами. Неожиданно горячая рука Гавриила на талии заставила Вельзевул приглушённо втянуть воздух и напрочь забыть обо всём на свете. Контуры обострились, и лицо архангела слишком резким пятном выделялось на общем фоне. Её собственная рука покоилась на его плече, чуть сжимая ткань белоснежного мундира. Демон ощущала себя горящей восковой свечой, плавящейся и растекающейся от собственного огня. И то был не Адский огонь, а чистое сияние чего-то большого, возвышенного и ослепительного, того, что, задавливая, исходило отовсюду сразу, и разрывая — изнутри. Вельзевул подавилась воздухом, когда Гавриил снова заговорил. — А если серьёзно, зачем ты конкретно здесь? — серьёзный взгляд сменился ехидным, таким чужим для архангела. — Тебя так увлекли танцы? — А ты, я смотрю, решил присоединиться, — продолжила игру демон, в отчаянии и злости замечая, насколько всё казалось фальшивым, точно картонным, насколько сама она была слабой и беспомощной. Реши Гавриил сейчас что-нибудь сделать, она не смогла бы ответить, и это была бы самая глупая гибель за всю историю Ада. — Большинство танцев сейчас — парные. Они оба умолчали о том, кого из всех существ в мире они предпочли себе в пару, даже на один единственный танец. — Кажется, — Вельзевул скользнула рукой немногим выше положенного, касаясь скрытыми тканью перчаток пальцами кожи Гавриила будто невзначай. — Вы славитесь тем, что не танцуете. Как по мне, так это скорее порок. Он сделал вид, что не заметил жеста, взгляд метнулся к изогнутым в ухмылке сухим губам. — Слишком много дел, чтобы отвлекаться на подобные развлечения, недостойные бессмертных, чистых душ. — Значит, ты или смертен и нечист, или у тебя появилось свободное время? — Совсем немного, — кивнул Гавриил. — А вы не славитесь грацией и прилежностью, и вот это точно порок. Вельзевул хмыкнула и ничего не ответила. Гавриил отпустил её в свободное кружение, а затем она прижалась к его груди, пожалуй, несколько сильнее, чем того требовал этикет. — Вальс — выдумка Асмодея, не могла не оценить, — призналась она, внимательно следя за реакцией архангела. Гавриил покраснел, глаза растерянно забегали в поисках спасения. Вельзевул посмотрела на него как-то по-особенному, всё также исподлобья, снизу вверх, но во взгляде не было привычной озлобленности, и теперь Гавриил это заметил. Он сбился и едва не наступил Вельзевул на платье. — Идиот, — вздохнула она, отводя взгляд в сторону и поджимая губы. Впрочем, снова без раздражения. Ни на одну достойную эмоцию или чувство уже не было сил. — Извини, но последний раз из-за Асмодея мы потеряли множество ангелов. Это была настоящая диверсия! — Но вот это даже на полноценное искушение не тянет, о чём он думал? Вельзевул глубоко вздохнула, впрочем, догадываясь о чём, а скорее о ком, думал Асмодей, абсолютно не стесняясь потерять репутацию развратника, ведь за несколько тысяч лет ни один демон в Аду — кроме, разумеется, Вельзевул — так и не догадался, что Князь Ада и демон Похоти — однолюб и состоит во вполне законном браке, пусть и человеческом. Гавриил же думал о том, что конкретно сейчас происходило что-то очень близкое к искушению. Он вспомнил жертвенный костер, обнаженную Вельзевул, всю в краске и перьях, не сдерживающую протяжных стонов; хотел спросить, не помнит ли она этого, но моргнул, прогоняя непрошеное видение, чуть качнув головой. Архангел отвлёк внимание людей от их пары лёгким, незатейливым жестом руки и сотворил лилию, цветок, воплощающий саму невинность. Поймав вопросительный взгляд Вельзевул, он аккуратно закрепил цветок в её волосах, не прекращая танца. Они изрядно замедлились, но это было уже совсем не важно. — Ты что делаешь? — прошептала демон. Наверное, это должно было прозвучать возмущённо, но голос тихо шелестел, как нижние юбки. Гавриил пожал плечами. Лилия гармонировала с перчатками и жемчугом на платье, и танцевальные туфли у Вельзевул тоже были белые. Сейчас её образ разительно отличался от того, что архангел видел раньше. Никакой развязности и наглости, ни агрессивного вожделения на дне тёмных зрачков, ни искреннего, убийственного безумия. Сейчас Гавриил вообще с трудом мог различить что-то, кроме святости, наполнявшей не только этот зал, город, но и весь мир, и это мешало связанно поразмышлять о том, почему на самом деле демон оказалась на балу, почему так резко отличалось её поведение и весь её образ от прежнего, зачем она мучила себя, находясь во враждебной, ненавистной обстановке, почему сам Гавриил был преисполнен любовью и счастьем куда больше, чем в любое другое Рождество, и почему его так невыносимо сильно тянуло к Вельзевул. — С тобой точно всё в порядке, Вель? — всё же уточнил архангел. — Ты так светишься!.. — вымученно прошептала Вельзевул одними губами и поморщилась, не обратив внимания на то, как назвал её Гавриил. Раньше ему бы не поздоровилось, но его это никогда не волновало. Нежность кружила голову, проникала глубоко внутрь, опутывая органы подобно паучьей сети, лишая человеческое тело контроля. Вельзевул обмякла в руках Гавриила, постепенно утрачивая связь с реальностью. Его улыбка, тёплые руки, огни хрустальный люстры — все смешалось перед глазами, поплыло и размылось, словно всё разом утонуло в пучине океана. Она продолжала кружиться, не осознавая, что происходит. Внутренности скручивало, хотелось вывернуться наизнанку, лишь бы избавиться от этого тошнотворного света. От каждого шага и звука вокруг всё становилось ярче и блистательнее, словно тысячи новых огней загорались в глазах Вельзевул, освещая не столько помещение и лица, сколько саму картину мира, смысл её бесконечной жизни. На пятно света рьяно слетались давно отринутые чувства, отринутые за ненужностью, неправильностью… — Чем тебе не нравятся звёзды? — Гавриил тоже сел, укрывая Вааль крылом. Серафим улыбнулась и положила голову Гавриилу на плечо. — Они мне нравятся. Они хорошие, но только когда ты рядом. Тогда они поют, слышишь? Её голос понизился до шёпота, а звёзды действительно пели. Тихо и прекрасно, всё небо, ещё не законченное, пело для двух ангелов. — Почему ты не полетишь со мной к звёздам? Мы могли бы создать что-нибудь вместе, совершенно фантастическое! Гавриил коротко рассмеялся и посмотрел на Вааль. Лунный свет играл бликами на её задумчивом лице. Архангел коснулся ладонью её щеки, мягкой и прохладной. — Ты же знаешь, я не могу летать так высоко. И создавать, я архангел, я слежу за порядком, — объяснил Гавриил, и в его голосе едва-едва можно было различить нотки сожаления. Больше всего на свете он хотел полететь с Вааль к звёздам, и это желание оседало чем-то горьким в груди. — Ты научил меня летать, — серьёзно сказала серафим. Она зачерпнула ладонями горсть земли, сырой от ночной влаги, с мелкими травинками и потревоженными жучками. Её ладони охватило золотое свечение, и из земли показался маленький росток. Он быстро рос, расправляя тонкие зелёные листья, тянулся вверх, крепчая, и уже через пару мгновений распустил дивный пахнущий бутон с белоснежными лепестками, похожими на языки. — Я научу тебя Творить. Попробуй. Вааль передала Гавриилу землю вместе с цветком. Очарованный чудом, что произошло на его глазах, он аккуратно посадил цветок в траву. Он подумал о чём-то, столь же невинном, чистом, подумал о глазах Вааль и её улыбке, подумал о её прохладных руках. — Только сосредоточься на том, что ты хочешь сделать, — советовала она. Сердце оболочки радостно трепетало, заставляя серафима смеяться. — У тебя получится! Гавриил улыбнулся ей в ответ. Она слышала, как он поёт — не в слух, а как поёт его Суть. Звёзды пели его голосом, она слышала их всех, слышала пение каждого существа, и ничего из этого не было бы столь чудесным, если бы не Гавриил рядом. Какая странность, думала она, наблюдая, как на кончиках пальцев архангела появляется такой же золотой свет, что и у неё, как рядом с её цветком появляется ещё один. Он рос медленно, но упорно, и когда расцвёл, лепестки его были нежно-голубого цвета, как глаза Вааль. — Надо придумать название, — прошептала она, осторожно прижимаясь спиной к груди Гавриила. — Лилия, — чуть подумав, ответил он и обнял Вааль, беря её руки в свои и переплетая пальцы. — Тебе нравится? — Очень. Зал был заполнен духотой, тяжёлым запахом воска и цветочных духов, не до конца перекрывающих зловоние пота, и сейчас всё это стало до невозможности ощутимым, неподъёмным. Время точно замедлилось и вся реальность сжалась до музыки, неловких шагов и нежности в сердце. Кожа Вельзевул на фоне всего ослепительного великолепия казалась гораздо бледнее, почти прозрачной, взгляд затуманился, застыла улыбка, с каждой секундой выражая какую-то болезненность. Демон продолжила танцевать, но разумом находилась уже не здесь. Вельзевул раскрыла рот, силясь вдохнуть, но в лёгкие проникло совсем немного воздуха. Она запуталась в собственных ногах и упала на Гавриила, зацепилась за него. Гавриил запаниковал. Вельзевул стала похожа на тряпичную куклу — безвольную, слабую. Она передвигала ногами чисто механически, топталась на одном месте, уронив голову на грудь Гавриила, тяжело, надрывно дыша. — Вельзевул? — он попытался растормошить демона, но с её губ сорвался только болезненный стон. — Вель? Её ноги подкосились, и Гавриил подхватил её на руки, взволнованно охнув. Он спешно вышел из зала в спасительную темноту коридора, усадил Вельзевул на один из стоящих в ряд у стены стульев. С губ демона стекала тонкая струйка чернющей, вязкой крови, глаза запали. — Вельзевул, — Гавриил сел рядом, смотря на её бледное лицо снизу вверх. — Что с тобой, Вельзевул? Было ожидаемо, что вместо связанного предложения в ответ раздастся тихий, жалобный стон, граничащий с собачьим воем, но попытаться стоило. Вельзевул согнулась пополам и её стошнило прямо на пол чем-то чёрным и склизким. В луже различались комки явно не непереваренной пищи. Двух секунд хватило Гавриилу, чтобы понять — она буквально отравилась благодатью, его светом, светом тех людей, что восхваляли Христа в день Рождества. Из глаз Вельзевул катились слёзы. Из носа капала всё та же чёрная слизь, тело содрогалось от рвотных позывов. Она пыталась вдохнуть, но горло сковывали спазмы и кашель, раздирающий глотку и лёгкие в кровь. Гавриил не знал, чем помочь. Не знал, что такое вообще может быть, и только предполагал, чем это может закончиться. Он с холодящим душу ужасом осознал, что Вельзевул могла погибнуть. А пока её тело отторгало прожигающую её благодать, он мог только поддерживать её под плечи. Он пытался забрать часть благодати, вытянуть её из демона, не имея ни малейшего понятия о том, как это сделать. Но, кажется, у него получалось. Вельзевул наконец глубоко вдохнула. Воздух со свистом наполнил лёгкие и вышел наружу с мокрым кашлем, перешедшим во всхлипы. Гавриил привлёк демона к себе, осторожно, чтобы не вызвать новый приступ, избавляясь от грязи, и обнял, успокаивающе гладя её по спине. Вельзевул горела. Казалось, ещё пара мгновений и от её тела пойдёт дымок, а одежда вспыхнет адским пламенем. Гавриил подумал, что теперь ей вообще хорошо было бы держаться от него подальше, попытался отстранить её от себя, но Вельзевул сцепила ослабевшие руки у него за спиной, не отпуская. Она едва ли не впервые в жизни не понимала, что происходит. Демоническая сущность билась в конвульсиях, выворачивая наизнанку человеческое тело, раздирая его. В животе ворочался большой, тяжёлый и липкий ком, сгусток отвратительного, которое хотелось вынуть из себя, выскрести ложкой и протереть стенки тряпкой, чтобы ничего не осталось, ни капли. Мышцы живота болели, язык не ворочался, а её снова скрутило. Оно поползло по пищеводу вверх, обжигая, растворяя и вырвалось наружу, оставляя во рту привкус похуже запаха Хастура. Легче не стало. Оно душило, размазывало Вельзевул, как масло по сковороде. Хотелось вырваться из собственного тела, избавиться от всех ощущений абсолютно, сдохнуть наконец, лишь бы не ощущать себя запекающимся пирогом в печи, у которого забыли сделать надрезы. Некстати вспомнилась и ночь в джунглях, духота перед дождём, плавящий жар костра и страстные, голодные поцелуи. Вспомнилось Падение, когда огонь не был другом, когда он не спасал от не менее жгучего холода и тоски, когда и тоски не было. Поднимая выхваченный в битве чужой меч, она больше не сомневалась. Отрубая неизвестному ангелу крылья, она больше не боялась. Все страхи и сомнения были оставлены на холме под звёздами рядом со спящим Гавриилом. Он никогда не вызвал ни страха, ни сомнений, но свобода и справедливость вдруг резко оказалась чуть важнее. Они обретут свободу и не придётся прятаться далеко от Небес, не придётся думать, что делаешь что-то запретное, наказуемое. Отталкивая от себя противника, она выжигала в себе все чувства. Она стряхивала с себя чужие руки, как стряхивала слепое повиновение неведомо чему неведомо зачем, отбивала удары, как отбивала назревающее в голове «А правильно ли это?» Меч с хлюпаньем вонзился в тёплую плоть. Хватит сомневаться, иначе потеряешься. Невозможно сомневаться во всём сразу. Когда чужой меч проткнул её собственные крылья, она понимала, что это наказание. Когда облака расступились под ногами, она понимала, что это незаслуженно. Она могла бы заплакать или закричать, как кричал Люцифер, могла бы барахтаться в воздухе, пытаясь взлететь, как много дней назад, но она понимала, что назад дороги не будет, как бы они не старались это изменить. Когда огонь объял её тело, она понимала, что всё-таки была неправа, но сожалеть не станет. Когда тело ударилось об раскалённую поверхность, она понимала, что потеряла Гавриила, несмотря на их клятву.***
Вельзевул открыла глаза, моля Дьявола, чтобы всё оказалось дурным сном. Чтобы не было бала, не было этих ужасных воспоминаний, не было Гавриила. Только она до белых костяшек сжимала его ладонь, а он сидел на полу перед кроватью, и его голова была так близко от её, что она чувствовала его тёплое дыхание на своём лице. Он задумчиво смотрел на неё, мертвенно бледную и испуганную. На лбу было мокрое полотенце. Кажется, они были в одной из многочисленных комнат дворца, но никто об этом, разумеется, не знал. — Ты сказала, что если я появлюсь в Аду, ты лично сожжёшь меня. И тоже ты сделаешь, если я уйду, — попытался объяснить происходящее Гавриил и улыбнулся. Вельзевул чуть снова не стошнило. Она не помнила, что говорила. Когда в голову так явственно ударили картинки собственного Падения, тщательно приправленные ощущениями, Вельзевул перестала обращать и без того рассеянное внимание на что-либо. Что же, прекрасно. Просто прекрасно. Ей внезапно захотелось встать и отвесить Гавриилу смачную оплеуху, чтобы пара зубов повылетала. Будто это он был виноват в том, что являлся её «потеряшкой». На деле не один мускул на её лице не дрогнул, она даже руку не отняла, продолжая буравить архангела взглядом, словно пытаясь вынуть его нутро. Гавриила она искала тысячу лет, Гавриила и его любовь, свою любовь, пока не плюнула, не смирилась. Когда-то давно они любили друг друга, когда-то давно, пока она не полетела Вниз, пока не Пала. Потом только взаимная ненависть, которая помогала держать на плаву, а теперь и ей нет места в сердце Вельзевул. А его рука в её спасала, выдёргивала из пучины горьких мыслей, как соломинка утопающего, как целый плот, корабль. И что дальше-то делать? Помнил ли он? Какая разница. Если помнил, то помнил ангела, серафима, а Вельзевул — отвратительный демон, самый могущественный после Люцифера. Он сам — грёбаный архангел Гавриил, который даже любить всё живое, как полагается ангелу, не мог. Она смотрела в его фиолетовые глаза, полные немой надежды и нежности, и старалась не рассыпаться на кусочки, не дать ему почувствовать. Страх и недавняя слабость сковали её конечности, а в голове расползалась, надувалась, как пузырь, абсолютное ничто, всё, что осталось, после этой чёртовой благости. Презент на Рождество. Вельзевул старательно пыталась ничего не чувствовать, особенно теперь, когда на голову свалилось столько хорошо забытого старого, вырезанного из неё ангельским мечом и выжженного адским огнём. — Неужели ты настолько правильный, что даже не воспользовался случаем избавиться от меня? — прошелестела Вельзевул, чтобы хоть как-то заполнить гудящую пустоту между ними. Кажется, это были совсем не те слова. Гавриил сверкнул глазами, крепче сжал её руку. В её голосе не было ни злости, не было ничего вообще, только глухая горечь. — Предпочитаю честную борьбу, — Гавриил снова улыбнулся, коротко и вовсе не слепяще, и от его улыбки веяло невыносимой ностальгией. — Тебе не стоило здесь оставаться. Вельзевул сглотнула вязкую, кислую слюну. Стоило, абсолютно точно стоило, — хотелось сказать ей, но она молчала. Разве это важно архангелу? — Иногда мне кажется, что ты нарочно ищешь опасности. Это бы тебя убило! — продолжил Гавриил. Неужели эта неотёсанная дубовая кочерыжка и вправду заботилась о ней? Волновалась? Их отношения давно вышли за рамки рабочих, но чего же ещё можно ожидать от общения длинною почти в вечность? Когда разногласий становится всё меньше, а цель всегда одна, неизменная, пусть и окрашенная в разные тона. Вельзевул закрыла глаза, спасаясь от взгляда архангела. Быть того не может, чтобы он проявлял искреннее сочувствие. Вельзевул знала его слишком хорошо, слишком хорошо знала себя и Ад с Небесами, чтобы обманываться. Это всё — просто глупая шутка, жестокая и лживая, предательски хрупкая, такая ненадёжная, что Вельзевул не позволяла себе даже на секунду задуматься о том, что это может быть правдой. Эти слова и чувства были правдой когда-то давно, напрасно она теперь помнила, когда именно. Сейчас у неё были опалённые крылья, её лицо покрывали гноящиеся волдыри, а на месте души зияла чёрная дыра, в которой не должно было ничего трепетать и ныть. Слишком опасно, слишком шатко доверять тому, чего быть не должно. Вельзевул отпустила руку Гавриила, маленькая ладонь легко выскользнула из большой, перерезая ниточки, поддерживающие еле трепещущее сердце. Абстрактно выражаясь. Демон села на кровати, упорно делая вид, что голова не кружилась и мушиный рой не рябил в глазах. Она ощущала благостный свет отовсюду сразу, слышала детский смех с улиц, поздравления, улыбки, касания, блеск горящих радостью глаз, и хотелось поскорее спрятаться от всего этого. Ей хотелось спрятаться в крыльях Гавриила, в его объятиях, хотелось обнять его в ответ крепко-крепко и просто молча лежать с ним вот так, всю ночь, на ощупь скользить пальцами по его спине и груди и целовать, как тогда, в две тысячи двухсотом… Вельзевул глубоко вдохнула морозный воздух. Только сейчас она поняла, что по комнате гулял сквозняк, что в огромное окно било зимнее солнце, что всё блестело и сверкало, хотя бал давно закончился. Гавриил поднялся, постоял напротив Вельзевул, гадая, нужно ли ему помочь ей встать, как-то приободрить, ведь это не самое приятно дело — сгинуть под гнётом убийственной силы, над которой ты не имеешь власти, но Вельзевул никогда не была похожа на ту, кому нужна была поддержка. И разве правильно было бы предположить, что она нуждалась в ней больше всего? — Это было весело, — заключила демон, смотря невидящим взглядом на Гавриила. Он отошёл к окну, мельком оглядывая никогда не засыпающий город, а сейчас и вовсе звенящий, как тысячи бубенцов. — Надо как-нибудь повторить. Вельзевул пыталась добавить в голос тех привычных ехидных ноток, чтобы Гавриил не услышал её слабости, чтобы она сама могла думать, что ничего не произошло. — Тогда до встречи, — усмехнулся архангел. — Но ты не слишком сла… Гавриил хотел сказать, что рановато ей пока в пространстве перемещаться, но под убийственным взглядом лишь вздохнул и полностью отвернулся к окну. Вельзевул исчезла в языках пламени и появилась в Аду, куда не заглядывала чуть больше года. Бальное платье сгорело окончательно, и на его месте появился строгий мужской костюм, какой Вельзевул носила до Петербурга, только абсолютно новый. Впрочем, таким ему быть оставалось совсем не долго. В Аду нет места ничему идеальному, ничему совершенному, ничему прекрасному, нежному и светлому. А Вельзевул, оказавшись в темноте, вдруг такой обескураживающе непривычной и страшной, задыхалась от переполняемых несуществующую душу чувств. На неё звонкими колокольчиками, пронзительными каплями дождя рухнули улыбки, объятия и поцелуи, незамысловатые подарки, часы наблюдений за ростками и звёздами, совместные полёты и любовь, безграничная, чистая, нежная любовь. Вельзевул крикнула так, что в одно мгновение сорвала голос и развоплотила парочку низших демонов, которым не повезло оказаться рядом. Она вспоминала всё больше, всё подробней. Её воротило от воспоминаний, скручивало и кидало в стену. Грудь сжимали стальные тиски, и Вельзевул задыхалась, пульс замедлялся, набатом стуча в голове, и глаза демона закатывались. По щекам катились кровавые слёзы вместо обычных — слёзы боли или отчаяния, Вельзевул уже перестала разбирать. Они душили её, истощали, образовывали в груди полный вакуум, ничем не заполняемый. Её звали Вааль и она была серафимом, который почему-то не мог летать. Её волосы выгорали на солнце, превращаясь из чёрных в медные словно кровавая луна. У неё был звонкий смех. У неё было самое большое сердце и любопытный взгляд. Она любила всей своей Сутью, каждой клеточкой земной оболочки и каждую секунду своей бесконечной жизни, пока не Пала. Сердце выдернули из груди, напихав туда кровавых колючек, раздирающих демона изнутри, кипящую смолу и всю апатию этого мира. Вельзевул только сейчас до конца осознала, что даже ненавидеть толком не могла — всё, что она чувствовала в полной мере — равнодушие. И всё, что было раньше уже не важно. Её волосы цвета сажи, голос хрипел и жужжал, а всё, что она могла ощущать — это бесконечное падение, раз за разом ломающиеся крылья и вышибленный из лёгких воздух, огромную пустоту внутри себя и Адский огонь. Теперь всё смешалось, превратилось в мощный водоворот, утягивающий Вельзевул на дно, и впервые в жизни она пожалела о своём выборе. Совсем не надолго пожалела, но этого хватило, чтобы окончательно лишиться уверенности в себе.***
5810-й год от Сотворения Мира или 1806-й от Рождества Христова
Небеса уже давно не приносили Гавриилу покоя, тепла на них как-будто бы никогда и не было, а теперь архангел не мог найти и забвения среди звенящего сквозь время эха — единственного, что осталось с былых времён, когда Небеса были целы и по-настоящему едины. Он закапывался под грудой бумаг, книги о танцах были сожжены. Гавриил надеялся отвлечься от случившегося на балу, но время, и без того незаметное для небожителей, летело быстрее, чем планета вокруг Солнца, не давая архангелу возможности успокоиться. Он не понимал смысла написанного, не мог грамотно сформулировать директивы и запросы Вниз, запутался во всех условиях ведения наполеоновской кампании. Ему приходилось вскакивать с места и долго-долго бродить по бесконечным, широким коридорам Небес, целую вечность созерцать детищ человеческой культуры, но когда Гавриил обращал внимание на часы, сверяясь с земным временем, оказывалось, что проходило его не так уж и много. Грудь Гавриила вновь терзал голодный зверь, он выл и плакал, рычал от ярости и бессилия. Архангел был готов бежать на край света, колотить стёкла руками, чтобы почувствовать хоть что-нибудь реальное, что заставило бы зверя задохнуться. Гавриил отчаянно нуждался в чей-то помощи, в чьём-то мудром совете, в поддержке от того, кто знал, природу этого оглушающего ужаса. Ведь если внутренний холод архангелу был знаком, то что-то острое и колкое, отдающее в бок приятной теплотой было для него в новинку. Он смутно представлял, как выглядит любовь к Богу, к родителям, к друзьям, к женщине и мужчине, к детям, ко всему сущему, что требовало защиты и заботы, и едва ли Гавриил мог различать все эти тонкости. Единственное, что он знал, так это то, что его чувства, его настроения были на Небесах неприемлемы. Чувства горели и обжигали, взывали к потаённым уголкам сознания и памяти, где хранилось всё то, что архангел предпочёл бы забыть, и что одновременно было настолько удивительным, что зачаровывало и манило. Право, дьявольское искушение, невозможная, запретная любовь, и теперь у Гавриила не было сил бороться с этим. — Когда у людей на душе тревожно, они идут в храм, — проговорил он. Два архангела снова сидели вместе, но уже не на облаке, рассматривая новую радугу, а на небе, где раньше кружили серафимы, херувимы и престолы, где эхо от ангельского хора и звуки дрожащих сфер были слышны особенно громко. — Но куда идти ангелу, если Бог молчит? — Неверующие люди создают свой собственный храм, — Рафаил ответил мягкой улыбкой. — Они идут в свой дом. Гавриил облокотился о колонну и вытянул ноги, усмехнувшись. — У нас нет дома. Есть Рай. — Дом — не обязательно место. Чаще — это люди. Они так привязаны друг к другу, — Рафаил внимательно посмотрел на брата, затем широко развёл руки в стороны. — Иди сюда. — Чего? — Давай, давай, — Рафаил крепко обнял слабо сопротивляющегося Гавриила и замолк, вслушиваясь в его учащённое сердцебиение. На Небесах невозможно было скрывать свою ауру, и Рафаил ощущал исходящую от брата тревожность, его сомнения и тоску. Его прежде спокойный и уверенный свет теперь колыхался подобно пламени затухающей свечи. Он был словно выставлен на сквозняк, словно терпел удары со всех сторон, совершенно не понимая почему и от кого, а главное, как всё это прекратить. Рафаил догадывался о том, что случилось с его другом, хотя тот не говорил ничего конкретного. Он чувствовал его любовь, точную, осязаемую и прочную, как толстый канат. Это не было похоже на то, что ощущали все ангелы, никакой покорности, подчинения и слепоты, заложенной природой. Это был осознанный выбор, какой сам когда-то сделал Рафаил. Теперь он мог разделить с Гавриилом его чувства, мог делиться с ним своим светом, теперь горевшим ровно и покойно. Мог поддержать Гавриила, как когда-то он поддержал самого Рафаила. — Люди так делают, когда им бывает тяжело, — наконец сказал он, и его голос звучал куда реальнее, чем все звуки вокруг. — Тебе стоит найти свою церковь и, мне кажется, искать стоит на Земле. — Ангелы многое упускают из людских манер, — пробормотал Гавриил, сильнее сжимая Рафаила в объятиях, прежде чем отстраниться. — Например танцы? — архангел улыбнулся, быстро и живо, и тут же его лицо вновь стало глубоким и мудрым. — Помогло? — Это могло плохо закончиться, — нахмурился Гавриил, не сообразив, что Рафаил спрашивал про объятия. — Иногда я думаю… что ты был прав. Человеком быть проще. В каком-то смысле. — Это на тебя не похоже, брат. Где твоя твердолобость? Где гордость за наш род? — Может, это и есть настоящий я? Эти тысячелетия кажутся очень плохой театральной постановкой. — Яхне любила кукольные спектакли, — вспомнил Рафаил. — Ещё она любила рассказывать сказки. — Мы живём в очень плохой сказке. Они сидели ещё долго, прижавшись друг к другу плечами, и разговаривали о всяком случившимся, восполняя пробелы за все года. Пожалуй, Рафаил идеально подходил под описание дома: они могли не видеться очень долго, а потом продолжить прерванную беседу как ни в чём не бывало; они могли рассказать друг другу о том, за что бы почернели их крылья; они были близки как два ангела, сумевшие удержаться на краю пропасти и доверившие друг другу свои тайны. И как у Рафаила были люди, вечно нуждающиеся в помощи, так и у Гавриила было ещё одно место, которое напоминало ему об уверенности и спокойствии. Этот утёс не имел названия. До Потопа люди нашли его, устроили святыню богине охоты, покровительнице лесов и диких зверей, а после его отвесные берега стало омывать Эгейское море. Кажется, Эгей утонул где-то совсем недалеко от этого места. Здесь Гавриил и Вельзевул встретились впервые, наблюдая за постройкой храма, который теперь покоился на дне морском, здесь они встречались не раз, случайно или назначая встречи, чтобы что-то обсудить, избегая людных мест. В окружении природы архангел чувствовал себя живым. Морской ветер приносил запахи водорослей, рыбы и надвигающегося шторма — он зарождался где-то за горизонтом, и Гавриил думал, что будет здорово на этот раз застать дождь, чтобы он вымыл из архангела всю грязь, все сомнения, смыл наконец неподъёмный камень с сердца, или, на худой конец, смыл самого Гавриила. В этой части утёса деревья росли особенно густо, скрывая мраморные скульптуры. Фигура Артемиды сохранилась почти полностью: несколько незначительных сколов на одеждах и колчане со стрелами, по рукам пошли трещины и указательный палец правой руки, едва касавшийся волос, потерялся в траве. Гавриил изучал рельеф мышц, складки одежд, выполненные столь искусно, что, казалось, ветер мог всколыхнуть их. Но перед глазами всё мелькала маленькая демон, то с искажённым от ярости лицом замахивающаяся копьём на Гавриила, то призывно виляющая бёдрами. Её тело он успел выучить наизусть, успел запомнить и позабыть стыд, вспоминая его. Можжевеловые кусты разрослись на руинах полностью разрушенного святилища, кипарисы уже обступили его со всех сторон, непонятно откуда взявшиеся здесь магнолии стояли чуть поодаль, протягивая ветки к солнцу. Они всегда росли здесь, цвели и плодоносили, как благословение Свыше, и раньше Гавриил считал это добрым знаком. Теперь он будто потерял веру в благословения и представлял, как будут выглядеть белоснежные лепестки, плавающие в бассейне из крови. Но сейчас была середина лета и деревья стояли зелёные, скрывая зарождающиеся плоды среди листьев. От края утёса деревья тоже отступили, оставив свободную площадку из камней, песка и сухих колосьев. Чуть дальше, где под склонами расположился пляж, горные сосны цеплялись за камни корнями, спускались к морю словно осторожные путники. Лучше всего уцелела мраморная скамейка. Точно такая же, со столом с резной столешницей, стояла в глубине под навесом полуразрушенной беседки, там было удобно устраивать переговоры с глазу на глаз, когда нужно было что-то подписать. Эта же не предназначалась ни для чего важного — с неё удобно было наблюдать за закатом, как бронзовое солнце тонуло в воде, как плыли пурпурные облака, как разливалось по небу жидкое золото; или рассветом, когда небо постепенно начинало светлеть, зевало, как земля стряхивала с себя туман и с противоположной от моря стороны начинало блестеть солнце. И ни одно строение не мешало чудесному виду. Сейчас стоял полдень, душный и тяжёлый из-за надвигающейся грозы. Кое-где ещё виднелось небо и периодически солнечные лучи показывались из-за густых облаков, но на фоне неба и моря, сливавшимися в одно целое на линии горизонта, темнела знакомая фигура. В сердце Гавриила что-то странно закололо, ему захотелось улыбнуться и сбежать поскорее одновременно, но жужжащий голос остановил его. — Ес-зли ты планировал подобраться нез-заметно, у тебя не получилось. Ш-жумиш-жь, как раз-зъярённый Люцифер, — сказала Вельзевул, не оборачиваясь. — Просто не думал, что встречу тебя здесь. Гавриил не решился подходить слишком близко. Вельзевул хмыкнула. Она не спрашивала, что архангел здесь забыл. Они встречались здесь с завидной частотой, просто так, будто это было единственное место на Земле, куда они могли придти. Конечно, за исключением тех случаев, когда работа сводила их в разных уголках планеты, но здесь… Сюда когда-то пришли два ангела, набрели по чистой случайности и остались, украсив это место своими творениями. Первых в мире лилий здесь не осталось, зато магнолии и можжевельник прижились, остались бакланы, и теперь они вили свои гнёзда на крутых уступах чуть правее. — Ты не отвечала на мои письма. Сражение под Аустерлицем закончилось плачевно. — Я была занята, — соврала демон, пожав плечами. Она пряталась в Аду от своих воспоминаний, от разрывающих душу чувств и противоречивых эмоций, скинув работу на Хастура и Лигура — большая ошибка. Сейчас вся жизнь, всё существование казалось огромной ошибкой, заблуждением от самого начала и до этого момента. Порочный круг из лжи друг другу и самой себе, Его лжи Вельзевул, им всем. Не то чтобы демон хоть когда-то надеялась на его милосердие и справедливость. Из круга необходимо было выбираться, а это значило признать свою слабость, свою зависимость и несостоятельность как демона. Это значило что-то ещё, чего Вельзевул понять не могла, до чего она не могла дотянуться, вынужденная раскачиваться на одной ноге над пропастью, а советчика у неё не было. Даже Асмодею было опасно рассказывать, хотя Князь Ада и сам всё понимал, предоставляя подруге разобраться с этой чертовщиной под названием любовь самостоятельно. Всё же задушевные разговоры были не для демонов, как бы они там не относились друг к другу. Вельзевул стояла слишком близко к краю. Со временем она избавилась от страха высоты, заново научилась летать, криво и нелепо, поэтому крылья предпочитала не использовать, то распадаясь на мушиный рой, то используя мгновенные перемещения. Но теперь она помнила весь ужас Падения во всей красе, без смазанных движений и лиц в тумане. Беснующееся море и скалы под ногами, множество метров свободного падения и воспоминания напрягали, не позволяли расслабиться: напряжённая, ровная как доска спина, обострённые чувства и чуть опущенная голова, чтобы не выпустить из виду край утёса. От Гавриила исходил слабый свет, эманации любви и заботы, которые он уже не мог скрывать. Вельзевул гадала, что послужило таким изменениям, и до крови прикусывала губу, когда размышления доходили о взаимности. Это слишком фантастичный сценарий для них двоих, разорвавших всякую связь друг с другом тысячелетия назад. Левую ладонь обожгло фантомной болью. — Ты пришёл обсуждать работу? — резко бросила демон, лелея слабую надежду, что на этот раз Гавриил не станет отвечать на её грубость и просто уйдёт, как он делал это на рубеже эры. Смертным тогда вдруг захотелось вести летосчисление от рождения Христа, что вызвало катастрофические последствия в двух конторах, а Гавриил и Вельзевул тогда поссорились — пора было называть вещи своими именами. И эти имена, та пустота, что владела Вельзевул в то время, пугали демона до нервной дрожи в пальцах. Она не хотела повторения, но подпустить архангела ближе просто не могла. — Нет, я пришёл подумать. Гавриил сделал несколько шагов, встал рядом, излучая титаническое спокойствие. Это раздражало и успокаивало одновременно, что выводило из себя ещё сильнее. Вельзевул была готова взорваться, не вынося столь близкого присутствия архангела рядом с собой. К горлу подкатила паника, и что-то заставило демона громко, возмущённо рыкнуть, повернуться к архангелу спиной и сделать невольный шаг в пустоту. С мучительным воплем она рухнула вниз. Вельзевул барахталась в воздухе, широко распахнув глаза от ужаса; в горле застыл удушающий крик. Она будто бы забыла, что может взлететь, без труда взмахнуть своими крыльями, но они словно потяжелели и снова тянули Вельзевул за собой вниз. Забылось абсолютно всё, и на миг она стала ангелом, провалившимся сквозь облако в пучину неизвестности. Но что-то резко дёрнуло Вельзевул вверх, вырывая из потоков воздуха и прижимая к себе, так крепко, что на рёбрах и талии наверняка останутся синяки. Гавриил крепко прижал демона к себе, как можно плавнее подлетая к пляжу; его крылья дрожали и силы внезапно покинули архангела. Он опустился на мелко раздробленную гальку подальше от набегающих волн и тут же рухнул, не чувствуя ног. Едва дышащую от страха Вельзевул он и не думал отпускать, сильнее обнимая её, укрывая крыльями. Она, совершенно ошарашенная, едва понимала, что происходит, и жалась к Гавриилу, тяжело и надсадно дыша. Все мысли из её головы вытеснил ветер, в глазах стояли непроизвольные слёзы, которые никто не видел. И архангел, не до конца осознавая, что творит, судорожно приглаживал волосы Вельзевул и прижимался к ним щекой, качая её на руках и думая, что теперь хорошо. Что, наверное, это должно было случиться раньше, гораздо раньше, и тогда в мире не случилось бы ничего плохого. — Я держу, держу тебя, не трясись ты так! — Гавриил пытался сдерживать смех, успокаивая Вааль. — Давай, расправляй крылья. Чувствуешь воздух? Почувствуй его. Серафим расслабилась, внимательно следя за ощущениями. Как воздушные потоки от огромных крыльев Гавриила упирались в её собственные, как трепетали кончики маховых перьев, как напряжено было её тело и руки архангела, что держали её. Вааль глубоко вздохнула и кивнула: — Отпускай. Гавриил отпустил, несколько ужасных мгновений наблюдая, как подруга летит вниз, прежде чем сразу взмахнуть всеми шестью крыльями. Её подбросило вверх, и до Гавриила донёсся звонкий смех. Архангел улыбнулся, подлетая ближе. — Видишь? Главное не волноваться. Лицо Вааль озаряла яркая улыбка, сравнимая только с Его светом. Наконец-то она уверенно держалась в воздухе, как и полагалось. — Теперь ты сможешь долететь до Него. Сможешь создавать звёзды, как другие серафимы, — сказал Гавриил, бросая мимолётный взгляд на облака в вышине, заслоняющие темноту космоса. Вааль тоже посмотрела наверх, но без интереса, с какой-то непонятной грустью на кончиках изогнутых в простой улыбке губ. Она вся светилась, и этот свет дрожал, но не от страха. — Или я могу остаться вместе с тобой и полететь смотреть на пингвинов, которых создал Кориил, или китов! Они такие большие! Серафим схватила Гавриила за руки, едва снова не потеряв равновесия, и поманила архангела за собой. Он был совсем не против. У него в голове чуть звенело от радостного запала Вааль, мгновенно передавшегося и Гавриилу. Гавриил поймал себя на том, что задержал дыхание. Это не проблема ни для ангелов, ни для демонов, но вполне ощутимо для оболочки. Сердце забилось быстрее, и Вельзевул напряглась, будто услышав потерянные воспоминания Гавриила. Он пару раз моргнул, точно убеждаясь, что это было только в его голове и что это и вправду… было. Он замер, боясь пошевелиться. Вельзевул находилась так близко, он обнимал её и она обнимала его, он слышал её поверхностное дыхание и чувствовал волну лёгкой паники, чувствовал её смятение и непонимание. Он чувствовал сердцебиение её человеческой оболочки и не смел что-либо сказать или сделать, боясь отпустить её. Но за всеми этими эмоциями он едва ли ощущал, что Вельзевул чувствовала тоже самое. Демон глубоко вздохнула и выпуталась из рук и крыльев Гавриила, упорно отводя глаза и сжимая челюсти. Она, спотыкаясь, поднялась и распустила собственные крылья, пытаясь заслониться от вопросительного взгляда Гавриила. Архангел вскочил следом, его лицо исказила болезненная гримаса. — Вельзевул!.. — окликнул он демона прежде, чем подумал о том, что скажет ей и как. Она застыла, но не обернулась. Напряглась всем телом; колени у неё дрожали, и Вельзевул готова была Пасть во второй раз, лишь бы не чувствовать себя настолько унизительно. — Не стоит. Это определённо то, о чём не стоит говорить, — проскрипела она, успешно скрывая в голосе и волнение, и страх. — Просто… забудь… Они забывали столько… Могли забыть и это тоже. — Вельзевул… — Гавриил пошёл за ней на негнущихся ногах. Его Суть трепетала, рвалась вперёд — обнять демона, укрыть своим теплом и светом… А на крыльях оседала солёная влага и кусочки хмурых туч. — Вельзевул, я… Вельзевул встала в пол-оборота, приподняла верхнее крыло, выглядывая из-за него. Архангел посмотрел ей в глаза в попытке найти нужное слово. Подспудно он знал его, но Гавриил будто снова оказался на балу, в окружении высокопоставленных особ и необходимости соблюдать условности. Он искал в глазах Вельзевул разрешение на свои слова и заранее подготовленный ответ, точно такие же слова и вопросы и не находил их. В них вновь тускнела привычная усталость, брови были в раздражении приподняты. — Должен идти, — выдавил из себя Гавриил, чтобы не обрывать фразу. — Война всё-таки, не стоит оставлять людей. Он натянул на лицо улыбку, от которой тошнило уже его самого, и исчез во вспышке молнии, отряхнув крылья. За молнией последовал раскат грома, и скоро должен был начаться дождь. Вельзевул зябко поёжилась, облизывая губы, и тоже исчезла с пляжа, оставив после себя запах серы и гари. Она позорно спряталась в Аду, поджав хвост, как какой-нибудь демон-однодневка, как человек! Показываться на Земле было абсолютно дурной идеей.
Примечания:
Я работала над этой главой с ноября месяца, и наконец-то она готова! Я очень её люблю и надеюсь, что она понравится вам так же сильно, как и мне.
