Глава вторая. Тлеть, терпеть, скорбеть и разрываться
20 декабря 2019 г., 00:55
5058-й год от Сотворения Мира или 1054-й от Рождества Христова
Дружба в Аду — дурная… хорошая привычка. Все отношения между демонами сводились к подчинению или управлению, между равными — к ножам в спинах, оторванным крыльям и завистливым взглядам, тут же выливавшимися в тумаки и смерть. Всё всегда сводилось к смерти, грязной, порочной, некрасивой, обесцененной. Скидывать соперника с пьедестала хитро и тихо — удел ангелов. Вельзевул ни капли не сомневалась, что их коварство и лицемерие порой превышают демоническое, но всё же ни в какое сравнение не идут с человеческим. Ад — это место, напрочь лишённое спокойствия. Демоны шатались по кругам, иногда заходя на соседние и редко оттуда возвращаясь. Одноразовые на то и были одноразовыми, что продолжительность их существования не превышала, максимум, месяца. Она была полна нехитрых, мелких злодейств, неумелые и будто неохотные, больше похожие на проказы мелких собачек. Старшие демоны, имена которых знали люди и помнила Вельзевул, действовали изощрённее — кроваво, жёстко до мурашек по коже и чувства гордости. Это затрагивало не только людей, для которых демоническая работа была сущим наказанием, но и младших демонов, веками слоняющихся по Аду, безымянных и неприметных, но принимавших свою долю как должное, подобно рабам. Такие или за один раз становились князьями, выхватив счастливый момент чужой слабости, или погибали в тот же миг. Слабым в Аду не место. В Аду не удержаться без внутренней злости, не остаться в живых с чистыми руками. Когда ангелы Падали, они измазывались в саже, в пепле и крови, своей и чужой, в сере и пыли, и от этой грязи было не отмыться и вовек. Не было смысла пытаться сохранить что-то Оттуда — Геенна огненная всё пережёвывала и переваривала, лишала всего, что было, и оставался лишь один выход — ползти, карабкаться, оставляя за собой горы трупов, отрастить глаза на затылке и уши на стенах, потому что не ты один хочешь оказаться наверху, где немного лучше, где не давят, где можно избежать ежедневных издёвок и побоев. Вельзевул забралась выше всех, заполучив в свои руки весь Ад в подчинение. Противно смотреть, как Муха в такой тщедушной женской оболочке раздаёт приказы и давит тебя одним лишь мизинцем. Она едва ли не уничтожила Люцифера, и уважение к такой силе очень быстро сменилось презрением. Очень быстро все забывали и свой статус, и могущество Вельзевул, пытаясь столкнуть её с рогатого трона, не по размеру большого. И хотя в своих силах демон была уверена, она точно знала, что в одиночку и всем легионам Проклятых противостоять сможет, она никогда не чувствовала себя в безопасности. В Аду про безопасность можно было забыть и не вспоминать до скончания времён. Однако к постоянному напряжению примешивалось что-то ещё, что-то тянущее на самое дно. Оно изводило не хуже мушиной возни, зудящих, размокших язв и ноющих гнойников, засасывало её всё глубже и глубже. Вельзевул охватывала тоска и скука по чему-то забытому и невероятно дорогому. Она не помнила, но знала, что больше этому нет места в её жизни. Это следовало забыть окончательно, закопать так глубоко, как только возможно, сжечь, растоптать… Вельзевул нагло разрешала себе это игнорировать в принципе, позволяя внутреннему беспокойству разрастаться и уничтожать изнутри, хотя демон этого и не понимала. Она зарывалась в работе с головой, расхаживала по Аду, пиная демонов, грешников и иногда самого Люцифера, застывшего в озере лавы чуть ниже девятого круга. Вместо ангельского нимба её голову украшали рога, которые Вельзевул терпеть не могла, а за спиной — рой насекомых и миллиарды демонов. Некогда ей думать о прошлом, о тоске и гложущем чувстве голода, некогда размышлять о плохом самочувствии. Она мысленно кивнула сама себе, откладывая сводку людей, отринувших от себя Веру. Теперь людишкам тоже не до здоровья. — Церковь шатается и пляшет, — вдохновленно воскликнул Асмодей, с ноги распахивая дверь и заваливаясь в кабинет, словно прочитав мысли Вельзевул. — А Левиафан резвится подобно жеребёнку весной. Вельзевул устало вздохнула, уголки губ чуть приподнялись, но вот взгляда от многочисленных бумаг она не оторвала. Правда, все они были уже в стопках «разобрано», но демон всё равно взяла в руки перо и принялась что-то черкать в первом попавшемся отчёте. — Пусть делает, что хочет. Он предоставил план на ближайшие пятьсот лет. Его стараниями великие патриархи будут вариться на шестом круге, а потом и на восьмом, не понимая за что. Кружащие вокруг неё мухи еле уловимо рассмеялись, дребезжа своими маленькими крылышками. Асмодей был уверен, что слышал смех, но ни один мускул на лице Лорда Ада не дрогнул. — Всё хвастает, что мне таких успехов не добиться, — он пожал плечами — шестёрка крыльев за его спиной встрепенулась — и уселся на пустующий стул для посетителей. Им редко кто пользовался, в основном валяясь на коленях в агонии или жалкой мольбе о пощаде, а чаще и то, и другое одновременно или не задерживаясь в мрачном месте дольше, чем требовалось для десятка шагов от двери до стола и обратно. Поэтому это, скорее, был стул Асмодея. Ещё в её кабинете было некое подобие ложа — гранитная скамья с обшарпанным ковром и парой потрёпанных подушек, которое стояло в дальнем углу. Устройство Ада и немного демонических чудес не позволяли всякому вошедшему видеть этот предмет мебели, на котором периодически пряталось несколько демонов за игрой в кости. Вельзевул сказала бы, что слишком часто. Лощёного Азазеля, от которого вечно несло горькой гарью с примесью дурмана и табака, и Аббадона, вытекающего из своей человеческой оболочки, она не видела бы несколько веков, но что-то, смутно похожее на сочувствие — хотя ей банально было скучно без чужих эмоций — заставляло Лорда Ада пускать игроков в свой кабинет и принимать участие в игре, несмотря на постоянные зарекания о том, что делать это она больше не будет, и Асмодей вообще может забыть дорогу на третий круг. Вельзевул почти не помнила, как они познакомились, вероятно, они знали друг друга ещё с белыми крыльями и слащавыми улыбками. Асмодей был к ней ближе прочих, уступая, разве что, Дагон, которая была просто обязана находится подле Вельзевул постоянно. Он хоть и пользовался меньшей властью, чем Астарта или Сатана, но большим влиянием на низших, их уважением, взращенным на страхе, хотя никто, включая самого Люцифера, не понимал, откуда это влияние берётся. Вельзевул его уважала. По-своему. Позволяла ему чуть больше вольностей на Земле, закрывала глаза на шашни с Лилит и в какой-то степени дружила. Он был именно другом, насколько это понятие было применимо в Аду, включая в себя недоверие друг к другу и постоянную опаску, но вместе с тем и зыбкую уверенность в том, что Асмодей будет последним, кто попытается свергнуть Вельзевул. Сам он мог творить всё, что его душе заблагора… захочется, Вельзевул же могла придти к нему кабинет, больше похожий на спальню, развалиться на кровати и проспать пару лет, уверенная, что под чутким руководством Дагон Ад не развалится, а благодаря Асмодею крылья ей не отрежут. Вельзевул предполагала, что при любом удобном случае этот демон всё равно будет первым, кто захочет возвыситься — понизится — за её счёт, но пока всё устраивало обоих, волноваться было не о чем. Вельзевул нагло позволяла себе не волноваться, уверенная, что её реакции хватит, чтобы предупредить любой выпад в свою сторону. — Тупица не понимает, что стабильность превыше всего, — продолжал Асмодей. — Лилит опять вас разогнала? Асмодей издал обречённый вздох и стёк по стулу на пол. Обычно филиал игорного дома располагался у него. Ещё у него располагалась Лилит, которая приятелей Асмодея не любила ещё больше Вельзевул. — Мы демоны, Вельзевул, демоны, почему мы не можем играть в кости, а? Ты, чёртов Адский Лорд, почему ты не можешь с этим ничего сделать? — жалобно голосил Асмодей с липкого пола. Хлопнув по нему ладонью, он, впрочем, тут же вскочил и отряхнул белоснежный костюм, взмахнув крыльями. Показушник. Бумаги со стола Вельзевул разлетелись по полу и тут же сгорели. К чёрту. — Почему я не могу предаваться пороку как всякий порядочный демон? — Потому что ты совершенно не уверен, сможешь ли победить Лилит, если дело дойдёт до драки, — монотонно, в сотый раз объясняла Вельзевул. — Она кусается! «Укус — это как поцелуй, только есть победитель», — пронеслось в голове у Вельзевул, и она облизнула резко пересохшие губы. В груди кольнуло. Капля чернил хлюпнула, ударившись о поверхность стола. — И царапается, поэтому ты не играешь. Подкаблучник. Асмодей вспыхнул, поджав пепельные крылья. Он никогда их не складывал, и в адской пыли и толкотне всегда умудрялся держать их в чистоте и порядке. Они были так похожи на ангельские, пушистые и светлые. Он так и не смирился с тем, в какую яму его пихнули, и превратил свой Грех в настоящее искусство. — Ну знаешь ли!.. Вельзевул повела бровью, не желая продолжать разговор. Асмодей имел дурную привычку проскальзывать мимо Дагон, очаровательно улыбаясь, и постоянно отвлекать Вельзевул. Не то чтобы она занималась чем-то особенно важным — план Левиафана был прочитан, утверждён и даже одобрен Люцифером, накопившаяся макулатура с начала двадцатого века была разобрана — но Вельзевул продолжала водить вечно текущим пером по пергаменту, оставшемуся на столе, создавая видимость работы. Не для Люцифера, нет, и даже не для прочих демонов, а больше для себя самой. Её мир был тускл, мрачен и свиреп. Дым и серные пары душили её, от вечного огня перед глазами плясали цветные пятна, мешая видеть, мушиное жужжание не покидало её головы. Вельзевул научилась жить с этим, научилась не обращать внимания, а иногда и использовать в своих целях. Все муки первых лет после Падения остались там, где появились. Вельзевул ощущала себя монолитом, гранитной скалой, которую не мог потревожить ни один шторм, ни одно землетрясение, никакие людишки с кирками. Но неведомые силы пробирались прямо в дыры, оставшиеся от ангельской души, выгрызали Вельзевул изнутри. Ей оставалось только опереться на собственноручно возведённый каркас и терпеть. Вцепиться в работу, в равномерное достижение цели. Больше грешных душ — больше сил, больше шансов на победу, даже если она к чертям не сдалась, даже если Вельзевул совершенно не знала, что с этой победой делать — идти к ней, плавно и упорно, все оставшиеся девятьсот лет. Девятьсот лет — это совсем чуть-чуть, в сравнение с тем, сколько прошло уже, но чем меньше времени оставалось до Великой битвы, тем сложнее было усидеть на месте. Ломило кости, гудела голова и ощущение скорейшего развоплощения, а то и вовсе — полного уничтожения не покидало. Вельзевул чувствовала мучительный голод почти постоянно. Она была уверена, что это голод. Будто наполнявшие её метафизические мухи действительно выедали внутренности, насквозь прогнившие. Будто кто-то настойчиво и очень тщательно выскабливал серебряной ложкой стенки желудка, затем пробирался в брюшную полость, вытаскивая кишки, печень, мясо, лёгкие. Внутри оставалась ноющая, тянущая пустота, заставляющая Вельзевул сворачиваться в комок и мысленно стонать, пытаясь игнорировать ухудшающееся состояние. Ненадолго помогала людская кровь, как тёплый бульон после температуры, раздор и страдания наполняли демона силой, уверенностью и избавляли от боли, согревая яростное сердце. Вельзевул упивалась этой сытостью, такой же эфемерной, как бабочки или дождь в пустыне. Но она не кактус, Вельзевул было слишком страшно заглядывать в будущее, чтобы готовиться к нему, хоть она никогда не осознавала этого страха. Он шёл за ней подспудно, наступал след в след, как и знание того, что заплатка для её души находится где-то совсем рядом, только из адской бездны всё равно не дотянуться до неё, никак не достать. И оглядываться на прошлое и разгребать его завалы было ещё страшнее. — Мор развлекается вовсю, — вкрадчиво, будто невзначай заметил Асмодей. Вельзевул напряглась. — Могла бы выйти на Землю, глядишь, легче станет. Она шумно втянула носом воздух и не менее шумно выдохнула, опять же, через нос, взгляд помрачнел. Муха-фамильяр на голове подобрала лапки, чуть царапая кожу. Накатила внезапная тошнота. — Отчего легче? — с нажимом спросила Вельзевул. — Да брось, всё я прекрасно знаю. Оно тебя гложет, — Асмодей выдохнул и расправил пепельные крылья, потянувшись. — Не только тебя, но ты сидишь здесь и ничего не пытаешься с этим сделать. Как провинившаяся монахиня, пытающаяся замолить свой грех, — демон поморщился и отмахнулся от назойливого слепня. Вельзевул чувствовала, как в груди надувался огромный пузырь, мешая дышать. Оно — кара Божья для тех, кто последовал за Люцифером. Оно — то, что из карающего меча следовало превратить в щит. Оно — то, что было частью каждого демона, то, что ощущала Вельзевул изо дня в день, но отрицала. Она знала, что ей не повезло больше других, но в слух такое не обсуждают. — Осторожнее со словами, — голос её прозвучал хрипло и не очень угрожающе. Она прочистила горло и села прямо. Вельзевул не знала, было ли это её особенностью, слабостью или большим наказанием, чем у других. Неудивительно, что Люцифер почти безвылазно сидит в серном озере ниже девятого круга, претерпевая пытки, как какой-нибудь жалкий грешник. Была ли эта постоянная тоска о чём-то, что она просто не смогла перебороть или же перебороть это было невозможно, Вельзевул не знала. Но наверх ей подняться всё же, возможно, стоило. Под рёбрами приятно защекотало от мысли о людских страданиях и бедствиях. Асмодей лукаво улыбался, покидая кабинет Вельзевул. Они были друзьями, он мог позволить себе чуть больше фамильярничества, чуть более широкие границы для мыслей и действий в обмен на плодотворную работу и уверенность в том, что он не подсидит её. Асмодей не собирался. У него не было лидерских качеств как таковых, лишь напускная важность, капля пафоса и обольщение, так что, что делать с целым Адом он не знал и потому не стремился его заполучить. Он сидел себе на втором кругу, достаточно знаменитый, но немного недооценённый и был абсолютно счастлив, что никто его не трогал. У него была любимая женщина, приятная компания и чистая совесть — не совсем то, чего должен желать демон и что должен получать, но это было, просто было, вопреки всем устоям, Божественным и не очень. Асмодей принимал это, отринув от себя мысль о возможном и невозможном и смирившись с тем, какой на самом деле из него хороший демон получился.***
5131-й год от Сотворения Мира или 1352-й от Рождества Христова
Рафаил останавливался почти у каждого дома, но натыкался на умирающих, загнанных в ловушку собственного разума и боли людей, для которых больше не было надежды. Он клал им ладони на щёки и благословлял в последний путь, за несколько мгновений до конца освобождая от пыток и позволяя умереть с грудью, полной воздуха. Затхлого, полного болезней и грязи, с запахом плесени и фекалий, но всё же воздуха. Два ангела прошли много миль, исцеляя и спасая если не тела, то души страдающих от Чёрной смерти и Ада после неё. На лице Рафаила застыло выражение бесконечной муки, словно вздувшиеся бубоны нарывали и болели у него самого, словно он бредил в горячке, выкручиваясь так, что мог сломать себе позвоночник. Гавриил смотрел на брата с нескрываемой тоской. Самого его сердце словно зачерствело, не позволяя проникать лишним волнениям за тех, кто был их не достоин, но горе Рафаила передавалось и ему. Рафаил был близок к человечеству больше других, был хранителем для всех и каждого. У него было самое большое сердце и чистые помыслы. Иногда он напоминал Гавриилу малого ребёнка, ещё не узнавшего всей жестокости мира человеческого и наивно доверявшего всем без разбору, хотя Рафаил на эту роль подходил меньше всего. И именно его из всех архангелов Гавриил мог называть своим братом. — Это не было запланировано, — словно извинялся Гавриил. Он ободряюще положил руку на плечо Рафаила, и тот благодарно, грустно улыбнулся. Сердце как-то разочарованно стукнулось о грудную клетку. — Тем хуже, — вздохнул в ответ Рафаил. — Демоны не знают границ в своих бесчинствах, Божий гнев можно унять. Он окинул печальным взглядом небольшую площадь этого городка. Из жителей остались лишь призраки, а те, кто не покинул свет и ещё мог переставлять ноги или хотя бы дышать, мало чем отличались от мертвецов. Они находились в этом мире словно вопреки всем правилам и законам. Городок, в который архангелы забрели мимоходом, теперь напоминал декорации из унылой трагедии, поставленной второпях, без надежды на успех. Они шли по выжженной болезнью земле, по которой позёмкой стелились стенающие души погибших. Люди гибли без должной причины, рассыпались, как надоевшие предметы, как неухоженные в саду цветы. Многие были лишены могил и памяти, горюющие родственники ненадолго переживали умерших братьев и сестёр, отцов и детей. Гавриилу казалось, что кое-кто всё же не стал ждать, и конец света наступил гораздо раньше, а ангелам об этом сказать забыли, как забывали теперь в этом мире справедливость, веру и радость. Гавриил поёжился. Заканчивался октябрь, близилась зима, а вместе с ней и Голод, а люди даже не обратят внимания на жгучий холод и пустоту в желудке. Они перестали замечать что-либо уже давно; они глубоко вздохнут, насколько хватит лёгких, и прикроют глаза, смиряясь с «Карой Небесной». От мысли, что они считали виноватыми себя, что винили Бога в злоключениях, было особенно досадно, но разве они действительно не заслужили наказания? Разве недостаточно они впали во грех, чтобы расплатиться за это столь ужасным способом? Рафаил так не считал, Гавриила противоречивые мысли гнули к земле, опустошали сильнее. Архангел мог бы и не ощущать холода и усталости человеческого тела, но он мёрз изнутри. Иногда ему казалось, что к концу всего сущего он станет ледяным изваянием, прекрасным и обречённым. Вспомнилось палящее солнце над Голгофой и горячие слёзы Марии; вспоминался жар битвы и то гнетущее напряжение, в которое были погружены Небеса после Падения; вспомнился жертвенный костёр, тёплая кровь на губах, и Гавриила замутило. Он ощутил голод. Они были в одном домишке на набережной. Рафаил изо всех сил пытался забрать болезнь у отца большого семейства, Гавриил смотрел в окно, оставив всякие попытки успокоить чернявую девчушку с глазами-сапфирами. Ей было лет пять, костлявая и бледная, она бегала в старой нательной рубашке недавно скончавшейся матери и всё пыталась выяснить, как чувствует себя иногда просыпающаяся бабушка. Старшим братьям и сёстрам повезло чуть больше, и они спали на втором этаже, здоровые и спокойные. Внутри Гавриила царапался и изнывал зверь. Порыв ветра просочился в щель и принёс с реки смрад тухлой рыбы, застоявшейся, гнилой воды и, почему-то, навоза. Шелест волн гармонировал с жужжанием мух в причудливом уродстве, дополняя образ мёртвого города, поражённого фатальной болезнью. На мосту были двое: Чумной доктор и скрючившаяся старуха с заплывшим глазом, в сером оборванном платье и платке, абсолютно не греющем, едва прикрывающем сальные, редкие волосы. Старуха пятилась, крестилась, её нижняя губа подрагивала от ужаса, но закричать она не могла. Она вытянула руку вперёд, чтобы осенить крестным знамением доктора, но вздрогнула всем телом и осела на землю, придерживаясь второй, обмякшей рукой за перила. Доктор взирал на это с удивлением, словно не понимал, что произошло, как птица непонимающе смотрит на протянутую с крошками хлеба руку. Он покачал головой, бережно подхватывая труп старухи, и опустил его на холодный мост. Доктор был слишком мал, чтобы тащить её куда-то. Он склонился над телом, будто опечаленный её смертью, огладил рукой маленькую голову и поднялся, направляясь прямо к тому дому, в котором находились архангелы. Рафаил подошёл к брату, излучая свет и еле уловимое тепло. Окно чудесным образом больше не сквозило. — Эти люди будут жить, — сказал он чуть дрогнувшим от волнительной радости голосом. Гавриил грустно улыбнулся в ответ. Они умрут через пару недель от голода, может, через месяц от первых морозов или ещё раньше от тоски. Рафаил же думал о том, как спасённые семьи — их не наберётся и десяток — возродят городок, выживут в память о погибших и будут счастливы. Девчушка оставила уснувшую снова бабушку и подбежала к ангелам с кусочком чёрствого хлеба. Наверное, последнее, что она могла найти из съестного. — Возьмите, пожавуйста, добрые вюди, — пролепетала она, протягивая корочку. Рафаил с улыбкой потрепал её по голове. Он принял угощение, и девочка расцвела в улыбке, искрящейся истинной радостью и благодарностью. В старом погребе появился кувшин молока, свежий хлеб, овощи и немного мяса. Эти люди должны жить. — Веди себя хорошо, — сказал на прощание Рафаил. — Твои родные скоро поправятся. — Спасибо вам! Девочка помахала рукой, привставая на мысочки, и закрыла за гостями дверь. Хлопок привлек внимание доктора. Он уставился на архангелов с тем же удивлением, чуть склонив голову, вперёд и вбок, но даже его глаз не было видно за мутными стёклами. — Проваливайте отсюда, — грубо велел доктор, напрягаясь. Не было видно его мышц, верно, сухих и мягких, но Гавриил почувствовал это в воздухе: нарастающую угрозу, лёгкий испуг и раздражение. — Это место забыто Богом. Он видно принял их за священников, хотя одеты архангелы были как простые крестьяне, чтобы не привлекать внимания. У крестьян нет ни денег, ни еды, ни силы. — Люди молятся, и Он слышит их молитвы, — мягко возразил Рафаил. — В этом доме люди здоровы, ваша милость. Гавриил почувствовал, как нахмурилось лицо под маской. Тут было явно что-то не так, что-то неправильное. Доктор выглядел угрожающе. Гавриилу изначально костюм показался не самым удачным для врача, но именно этот доктор вселял не просто страх неизбежной и мучительной смерти, погружения в омут темноты и неясных метаний, бредовых мыслей, он излучал нечто куда более мрачное и грозное, словно под маской, походящей на птичий клюв, скрывалась сама Смерть. — Вы мешаете мне работать, — прогундосил доктор, стёкла покрылись лёгкой дымкой. Скрипучий, шершавый голос показался Гавриилу смутно знакомым. — Уходите, пока я не прикончила вас. — Не беспокойся об нас… — начал Рафаил с улыбкой и вытянул руку для благословения. В следующий миг Гавриил смог различить лишь рывок доктора в сторону Рафаила и хруст костей руки архангела, шелест выбившихся перьев. Никто из них не успел сообразить, что произошло, и когда Гавриил кинулся к брату на помощь, он уже лежал на грязной мостовой, впечатанный лицом в лужу и прижатый маленькой ногой. Одной рукой доктор сжимал Рафаила за сломанное запястье — кости разорвали кожу и торчали словно ветви мёртвого дерева, окровавленные, а другой сорвал с себя маску; за его спиной от негодования дрожали три пары чернильных крыльев. На мостовую рассыпались бутоны пижмы, ветки полыни и солодки, пожухлые и не особо выбивающиеся на общем фоне разрухи и отчаяния. Под маской скрывалась Вельзевул. Её лицо перекосилось от гнева, голубые глаза пылали ледяным огнём, вокруг нарастало жужжание мух, роившихся над лежащим неподалёку трупом, резонирующее с её собственным голосом. — Я сказ-з-зала тебе уходить, Рафаил! — она вывернула его запястье, едва не отрывая от предплечья. Рафаил сжал губы, но не проронил ни звука. — Вельзевул, прекрати! — Гавриил оттолкнул разъярённого демона от брата, на секунду пересекаясь с ней взглядами. Где-то глубоко внутри она испугалась и вспыхнула подобно спичке от раздражения и этой небольшой искры страха за собственную жизнь. Почему-то это знание принесло Гавриилу успокоение. — Я не прос-зила вас-з-з лез-з-зть с-зюда! Гавриил едва разбирал её речь. Она отошла на пару метров, чуть согнулась и волосы растрепались сильнее обычного, губы изогнулись в оскале, как у дикой собаки, и неухоженные перья топорщились во все стороны. При своей миниатюрности она стала казаться гораздо больше, готовая растерзать всех и каждого, кто окажется поблизости. Гавриил помог Рафаилу подняться. Он не рискнул расправлять крылья, но оставаться рядом с демоном было больше небезопасно. Как минимум неприятного развоплощения им не избежать, однако волна злости и жалости за народ всё же поднялась в Гаврииле. — Вы снова устроили чуму, — опередил его Рафаил, наконец совладавший с собой, но голос его звучал липко и сухо. — Люди этого не заслужили. — Они зас-злуж-ж-жили худшего, — Вельзевул передёрнула плечами. — Проваливайте, — добавила она более понятно, но не менее яростно. Она не собиралась ломать руки всяким придуркам, которые суют их куда не надо. Она собиралась отменно повеселиться, шастая по закоулочкам этого забытого Богом и Сатаной городка милях в пятидесяти от Парижа. Чем больше город, тем ощутимее его упадок, но города поменьше почти не менялись, и был в этом постоянстве свой особый промозглый ужас. К тому же, в крупных городах, наполненных богатыми людьми, её не боялись. Не именно её, а тот образ, что она избрала. Чумные доктора — целители, но на деле они больше распространяли болезнь, нежели лечили её, а суеверным людям и вовсе представлялись дьяволами. Вельзевул нравилось медленно прогуливаться, то опираясь на трость, то держа руки за спиной, прислушиваясь к заворожённым шепоткам мальчишек, которые следовали за ней по пятам, а затем оборачиваться, заставая их врасплох и величаво задирая подбородок, от чего она становилась похожа на сам Рок, облечённый в тело полуптицы-получеловека. Нравилось слышать их визг и смотреть, как они убегают без оглядки. Большинству из них и так осталось совсем не долго. Ей нравилось заставать последние часы жизни человека, когда во мраке бреда и неясных кошмаров или мечтаний, они просили об исцелении, а она касалась их облачённой в кожаную перчатку рукой, наполняя их умирающие тела мухами, слепнями и вшами, что вылезут из-под кожи через несколько минут. Ей нравилось говорить человеку, что скоро он поправится и ловить его облегчённую улыбку, а затем, наблюдая его последний вздох и мутный взгляд, медленно и печально качать головой. Ей нравилось то трепещущее чувство, зарождающееся где-то глубоко и щекочущее мышцы изнутри, когда люди хрипели слабое «Спасибо» и забывались, погружаясь в пучину отвратительных видений. Всё это действительно ей помогало, пусть не надолго, но помогало. Вельзевул планировала бродить по Европе ещё несколько десятилетий, наблюдая, как любимые насекомые подобно циклону разносят страшную заразу. Чума была ужасна в своей подавляющей неизбежности, неотвратимости смерти и её массовости, когда целые города вымирали за неделю и никто абсолютно ничего не мог с этим поделать. Кроме, разумеется, её самой. Первый раз, как первый нерешительный укус или поцелуй, только попробовать. Не сильно впечатлило, но сейчас она разошлась на полную мощь. Не предел возможностей — Вельзевул не собиралась работать на износ — но достаточно, чтобы насытиться хоть сколько-то. Чтобы колкое и визгливое чувство не драло грудь так сильно, не превращало саму её Суть в грязные ошмётки. Сейчас весь мир был музыкальным инструментом в её умелых руках, и он стонал, пел и дрожал так, как ей было угодно. После стольких лет холода и тишины она вновь захлёбывалась в эмоциях, ощущая себя слишком живой на этом кладбище человеческих надежд и радостей. Неженка-архангел и идиот-архангел в её планы совсем не входили. И если Гавриил держался поодаль — благоразумие ли в нём заговорило или равнодушие? то дружелюбный Рафаил полез с благословениями. Тупой ублюдок. Мог продолжать и дальше сидеть на своих личных небесах на Крите и покровительствовать врачеванию, чем внезапно проникаться сочувствием и тащиться в треклятый городок. Вельзевул ни за чтобы не призналась, что испугалась. Это было настолько нелепо, что Вельзевул бы истерически рассмеялась, если бы не застыла в оцепенении. Внутри бурлила не до конца выплеснутая ярость, подначиваемая шоком. Архангелы смотались при первой возможности, а городок принял на себя весь спектр эмоций взбешённого демона.
