Очарованные нежностью

Приблизительно 2203-й год от Сотворения мира

      Люди пачкали землю, дымили своими гнилыми сердцами, и дым их грехов застилал небеса, пачкал ангелам крылья, мешал дышать. Не будь ангелы эфирными сущностями, давно бы загнулись, давно бы мир отошёл под власть демонов. Люди копошились в своих лачугах в одном месте, возводили империи в другом, ссорились и мирились, совершенно забыв об Истине. Они вели свой род к уничтожению, они были так поразительно изобретательны в способах саморазрушения, что ангелы не могли не приходить в отчаяние. Гавриил не мог не приходить в отчаяние, не мог не злиться и не чувствовать ненависти и презрения к этим искалеченным созданиям. У них была свобода выбора, но на что они его тратили? Они слепо тащились за теми, кто шептал им на ухо желанные слова, и почему-то раз за разом это оказывались не сторонники Добра.       Гавриил знал, чья эта работа. Кропотливая, фатальная для Небес. Лорд Ада потрудилась на славу, уводя человечество из-под Божьего света, лишая ангельское войско сил для Великой битвы.       Гавриил стоял на самых нижних небесах, оглядывая едва ли не весь мир. Рядом летали младшие ангелы, все в делах и заботах. Своими сосредоточенными лицами они вселяли в Гавриила надежду, что однажды Царствие Божье распространится по всему свету, и ни одно существо не будет знать печали. Сверху колокольчиками точно из-за стены плотного тумана переливались голоса старших. Тяжёлый бас Селафиила, чуть дребезжащий у Иегудиила, такие глубокие, но едва слышные у серафимов, высокие и эфемерные у херувимов, у властей и сил — монотонный звон, отпечатывающийся в мозгу. Гавриил чувствовал колебания воздуха от их голосов, от взмахов их крыльев, ощущал ледяной свет, что лился из их взглядов, которым светились их души. Он знал, как много ангелов на Небесах, и с трудом мог представить себя среди них.       Гавриил никак не мог почувствовать то единение душ, что испытывали другие ангелы. Все они создавали огромную сеть доброты и понимания, только архангела точно ветром унесло от всего этого. Не то чтобы у кого-то было время собираться вечерами, которые совершенно не ощущались, и обсуждать прошедший день, как это часто делали в смертных семьях, но короткие кивки и улыбки говорили о единстве многих миллионов. У них была общая цель, общие желания и одинаковая суть. Сплочённые, дружные… Восемь архангелов, чуть отделившись, составляли Высшую власть после Господа и Метатрона, занимавшего своеобразную роль секретаря. Все реже Бог давал о себе знать, и свет на верхних небесах словно потускнел, запылился, и серафимы с херувимами и престолами разлетелись по миру, как стрекозы, неся свет людям. Уже скорее от отчаяния, а не по чьему-то приказу или просьбе.       За заслуги в войне Михаил стала первым Архистратигом, Гавриил примкнул к ней чуть позже и разделил бремя управления ангелами. Вдвоём они взлетели выше других, затерялись в верхних слоях атмосферы, где почти не было воздуха, куда отражённые солнечные лучи уже не доставали. Они были оторваны от других бумажной волокитой, сводками, назначениями, редкими приказами Сверху, а больше необходимыми решениями проблем снизу. Но Михаил, всегда куда-то спешащую, но при этом умудряющуюся сохранить спокойный, благородный вид, такой далёкий от всего суетного, кажется, это совсем не волновало. Господствующих всегда уносило в звёздную глушь работы и вынужденного высокомерия, и всё это оставалось никем незамеченными, кроме Гавриила.       В его груди будто зверь дикий поселился, точно неведомая болезнь, поднявшаяся вместе со смрадом гниющих душ из Преисподней. Зверь бился, рычал, заглушая все внешние звуки. Вдруг Небеса становились совершенно пустыми и тихими, сжималась грудная клетка под невыразимым давлением и что-то настойчиво, рьяно драло её изнутри, чуть левее середины, и по коже бежал холодок. Гавриил не был уверен, что он единственный, кто чувствовал подобное, но о таком никто не говорил, и архангел молчал, продолжая тщетно искать исцеление от порока. Что-то небольшое, потерявшееся во время Раскола Небес, пропустившее отравляющий дым внутрь Гавриила.       Он ощущал всем естеством, что лишился чего-то важного, чего-то жизненно необходимого. У него словно вынули его душу, всю наполняющую его благодать, оставив только ноющую пустоту. Чувство одиночества преследовало его, казалось, с самого Сотворения, но он точно знал, что это не так. Не всегда в его груди разрасталась чёрная дыра, от которой хотелось выть. Не всегда его сводило судорогами беспричинной тревоги и беспокойства. Нет-нет, когда-то он знал, что такое покой и умиротворение, которые испытывал каждый ангел в свой бесконечной любви ко всему живому по Божьему примеру. В мире Гавриила не хватало одной детали, чтобы любить всё и вся. Она потерялась где-то, закатилась куда-то, где слишком темно и страшно, слишком людно и суетно.       Он искал её молитвах и благословениях, искал в запахе ладана и горящей свечи, искал его в людском милосердии и сочувствии, находил, но не надолго, как каплю воды на иссохших губах, растлевающую жажду лишь сильнее, высыхая. Гавриила гнуло к земле не присущее ангелам чувство безысходности, и спрятать своё отчаяние и горе он мог лишь за ослепительной улыбкой, за строгим взглядом фиолетовых глаз. Небеса всё мрачнели, уносясь дальше от Раскола и приближаясь к приходу Мессии. Все забывали, как ярко светило солнце, каким голубым было небо, какой насыщенно-синей была вода в бескрайнем океане. То был Мир. Прошло не так много времени с Потопа, но Мир так и не вернулся. С сыном Божьим и людям, и ангелам предстояло всё вспомнить, вернуться к безмятежному покою… И хотя было предписано, что Мессия должен явиться дважды, во второй раз следуя за Антихристом, разрушающим всё, что попадётся под его когтистую лапу, Гавриил не оставлял надежд. Таких призрачных и уже рассыпающихся, но надежды — это всё, что у него оставалось. Разве мог Господь позволить утонуть этому миру в том хаосе, что творился? Разве мог Он обрести всех этих недостойных, но так горячо Им любимых людишек на вечные муки?       Гавриил с трудом вспоминал первые дни в Эдеме, когда ни тоска, ни отчаяние, ни злость ещё не трогали невинные души. Тогда даже нагруженные работой молодые ангелы не чувствовали всей тяжести, ведь не знал ещё никто, с какой лёгкостью можно было всё уничтожить. С какой лёгкостью можно было обратиться ко Злу, извратить устои мира и спуститься ниже, чем было возможно. Небеса горели, ревели и бушевали от гнева, обиды и непонимания, ангелы сыпались в бездну, сгорая подобно метеорам. Они кричали от боли, их взгляды были полны агонии и ненависти, а души превратились в зияющие дыры. После ничего не осталось от них на Небесах, никакого следа, кроме долго заживающих ран. Битва и Падение превратились скорее в красивую легенду, нежели в достоверный факт из прошлого. Гавриил знал, что легенда о славной победе ангелов была наполнена кровью, болью и слезами, его собственными слезами.       Гавриил очнулся согнутый пополам в приступе неведомого отчаяния и безысходности, с опухшим лицом, окровавленным мечом в трясущихся руках и застеленным пеленой взглядом. Его голос охрип от рыданий и криков. Потерял, потерял, что он потерял? Кому кричал, зачем?       Подошедшая Михаил выглядела не многим лучше его, только лицо уже затвердело, похолодело. Она положила руку Гавриилу на плечо и несильно, будто успокаивающе, сжала.       — Мы со всем справились, — спокойно сказала она, всё ещё тихим, нежным голосом, но таким чужим.       «С чем, во имя всего святого, мы справились?» — хотелось заорать Гавриилу, встряхнуть Михаил за плечи, чтобы она пришла в себя, поняла, что случилось нечто ужасное, но тело не слушалось. Он лишь дёрнул головой, не зная, как ещё выразить свою опустошённость, но Михаил сочла это за согласие и отошла.       На порезанной ладони Гавриила застыл невесомый след чьих-то тонких пальцев. На губах — горький привкус чужой крови.       Но снизу в который раз потянуло чем-то палёным, вырывая архангела из туманных воспоминаний. Очевидно, почувствовал запах не только Гавриил.       — Человеческое жертвоприношение, — мрачно констатировала проходившая мимо Михаил. К груди она прижимала несколько свитков. — Мы должны что-то с этим сделать.       — Ты же знаешь, мы не можем обращать людей к Нему насильно, — покачал головой Гавриил.       — Лучше терпеть эти зверства и дикости? Точно животные! Венец творения, — презрительно фыркнула архангел.       — Они должны сами придти к этому, мы можем только направлять, — Гавриил распахнул крылья. — Но, возможно, мне стоит проверить.       Михаил пожала плечами и нахмурилась, следя, как брат исчезал под слоем облаков. То он знать ничего не желал о жизни смертных, то лез во всякие авантюры и снова не согласовывал свои действия с Ним! Жертвоприношение. Михаил поморщилась.       Гавриил не сразу понял, где оказался. Солнце едва-едва зашло, воздух был тяжёл, влажен и жарок, небо частично скрывали огромные листья, уже пожухлые, пожелтевшие. Массивные стволы увивали лианы, финиковые и апельсиновые деревья были обобраны, лишь несколько подгнивающих плодов осталось висеть на деревьях или лежать под ними, съедаемые птицами и летучими мышами. Трели пташек уже давно закончились, и сгущающиеся сумерки наполнял гул цикад и редкие крики других ночных животных.       Чуть поодаль виднелись совсем простые хижины, сплетённые из упругих ветвей и лиан, крыши были укрыты шкурами животных и листьями пальм. Племя дикарей, проживающих в них, ещё не знало гладко отёсанных кирпичей и мрамора, казалось, что лишь пару поколений назад они перестали бояться огня. Расположение хижин и протоптанных дорожек явно указывало на наличие некоего подобия площади — расчищенной от кустов и корней поляны, один угол которой венчал глиняный идол очередного ложного божества: чудище с несчётным количеством рогов, бараньей мордой, искажённой яростной гримасой. Гавриил почти догадывался, чей это был совершенно не точный портрет.       Перед статуей был установлен алтарь — обыкновенный массивный булыжник, почерневший от огромного количества запёкшийся крови тех жертв, что были принесены на нём. На этот раз его украшали ещё и букеты сушёных трав: дурмана, белладонны, акации и мака, среди которых лежал убитый человек. Его грудина была вскрыта, кончики рёбер и капли крови на коже поблёскивали в свете установленных по бокам статуи факелов. Блики от них бегали по всей поляне, выхватывали мушек среди деревьев, затмевали блеск первых звёзд, плясали по склоненным в почтении головам. Мужчины, от почётных старейшин до неокрепших юношей, сидели в отдалении от жреца, преклонившего колени перед алтарём и что-то держащего в руках, женщины сидели дальше всех, и все нестройным хором повторяли за жрецом, читавшему благодарственную молитву.       Он что-то громогласно произнёс, встав с колен и возведя руки к небу, скрывшемуся за листвой, и тело на алтаре объяло адское пламя, ярче осветив поляну. Воздух наполнился запахом палёной кожи и дурманящих разум трав. За алтарём, за идолом Гавриил смог разглядеть Вельзевул. Она стояла молча, изогнув губы в подобии улыбки, и с явным удовольствием взирала на ритуальное жертвоприношение. На её руках тенями играли пламенные всполохи, она сама была словно тенью, и Гавриил даже задумался, была ли она видимой, но судя по наряду, едва прикрывающему грудь и женское естество, по разукрашенным рукам, ногам, животу и лицу, то да — была.       Гавриил рвано вздохнул. Почему-то вид почти обнажённой Вельзевул его смущал, хотя совершенно не должен был, и притягивал взгляд. Её кожа была чиста от язв, ожогов, шрамов и хитиновых пластин. На голове не было фамильяра: она точно на праздник пришла.       — Гавриил, — поприветствовала она его кивком головы. Голос её, низкий, пронёсся над поляной, и эхом отозвался в ушах архангела. Демон подошла ближе, и создавалось ощущение, что ходила она по святой земле, не умея толком управлять ногами. — Если ты намерен повеселиться, тебе стоит сменить наряд.       Да, он же был одет в свою шикарную белую тогу, стиль которой почерпнул у греков. Вельзевул показательно щёлкнула пальцами, и Гавриил почувствовал прохладу только наступившей ночи. Дуновение ветра мурашками пробежалось по позвоночнику и принесло опаляющий жар костра. Теперь на Гаврииле была такая же набедренная повязка, как и у большинства мужчин, кинжал был подвешен на груди в качестве ожерелья, а открытые части тела украшали разноцветные узоры. Вельзевул нагло ухмыльнулась.       — Думала, ты не посещаешь подобные мероприятия, — её слова источали яд, проникающий в архангела.       Она подошла ещё ближе, почти вплотную. Её дыхание щекотало ключицы. Гавриил неуверенно почесал затылок. Он даже не поздоровался.       — Не посещаю, но долг того требует, — он извиняющее улыбнулся и тут же нахмурился. Вельзевул скривилась. — Ещё не надоело?       Вельзевул обернулась, любовно оглядывая вновь склонившегося перед костром жреца. Языки пламени едва ли не лизали ему щёки, подпаливали мех и перья на одеждах.       — Разве такое может надоесть? — жертвенный костёр отразился в её потемневших зрачках. — Это же так весело: праздник в твою честь…       Вельзевул словно издевалась. Её голос скрипел и гудел, точно она, как и Гавриил, считала всё происходящее непотребным. Она хотела продолжить, глаза её были лукаво прищурены, но громкий возглас отвлёк демона, и она упёрлась в молящегося жреца взглядом. Гавриил не понимал языка, но Вельзевул что-то тихо нашёптывала себе под нос, вторя молитве. Жрец развернулся к людям, на вытянутых руках держа кровоточащее сердце убиенного. Мужчины и женщины радостно заулюлюкали, поднялись и окружили подошедшего к ним жреца. Архангел перевёл осуждающий взгляд на Вельзевул. Он должен был что-то сказать, предупредить, пригрозить, заставить наконец её прекратить распалять людей на жестокость, но все слова позабылись, точно Гавриил никогда и не собирался их говорить.       Отблески костра бегали по полному восхищения лицу Вельзевул, заставляли краски переливаться, причудливо двигаться тени. Она бессознательно, не глядя, своей рукой нашла руку Гавриила и сжала, позволяя почувствовать. Её до дрожи в коленках и оглушающего гула в ушах переполняла мощь. Демон впитывала энергию через песнопения, через кровь убитого воина, через полыхающее пламя, в котором горело человеческое мясо. Люди звали её, благодарили, они боялись и почитали её, и это чувство абсолютной власти над горсткой слепых, но отчаянных людей, таких диких и прекрасных в своей первобытности, кружило голову, опьяняло не хуже тех трав, из которых сложили костёр.       Гавриил сглотнул. Жестокость и невежество племени отошли на второй план. Вдруг не таким важным показался впустую принесённый в жертву человек, не самый лучший, но, как и все, достойный жалкой жизни. Не таким вопиющим стал акт поклонения ложному богу — демону, руку которого Гавриил сейчас держал с таким трепетом. Её ладонь была маленькая, жёсткая, с мозолями и цыпками, чуть шершавая на тыльной стороне и словно отполированная сталь на внутренней.       Вельзевул открыла рот, жадно глотая прогорклый воздух. Она вся дрожала, кожа покрылась мурашками и мышцы сводило от напряжения. Блеснули чёрные клыки, Гавриил уловил едва слышный шелест перьев и одёрнул Вельзевул.       — Прекрати!       Она посмотрела на него с удивлением ребёнка, которого привели в храм и вдруг спросили о чём-то, посмотрела, не до конца понимая, как в это пиршество мог вписываться блаженный архангел. Он не казался ей сейчас святым, он выглядел, как человек, простой, завораживающий, с капельками пота на смуглой коже.       — Пошли со мной, — и она утянула его в беснующуюся толпу, движимая полученной от неё энергией. Странно это было или нет, осознанно или под влиянием дурмана и чужих эмоций, а может просто потому, что Гавриил забыл отпустить руку демона, он последовал за ней. Шесть чернейших, растрёпанных крыльев она так и не сложила.       Люди устроили пляски, уже с ритуалом никак не связанные. На трупе не осталось мяса, столп огня едва ли не лизал кромку листвы у нависших над поляной деревьев, рискуя устроить пожар — это значило, что благодарность была услышана. Они благодарили за обильные дожди, за хороший урожай и жирную дичь. Теперь был праздник: желания исполнены, погреба полны запасов, мясо убитой импалы было особенно вкусно, так чего же ещё? Гавриил оказался втянут в какой-то животный танец. Прыжки, повороты и тряска поднятыми к верху руками прерывались хождением вокруг разбушевавшегося, точно живого пламени, едва ли не беготнёй. Архангел то и дело касался опалённой кожи Вельзевул на талии, плечах и руках, она задевала его оборванными маховыми перьями, и Гавриила точно молния прошибала. Весь жар сосредотачивался внизу живота, за рёбрами словно бились тысячи мух. Казалось, что это были не его ощущения, что всё это происходило не с ним. Музыканты били в ручные барабаны и бубны, их отчаянные голоса с надрывом раздавались словно из-за глухой стены и эхом разносились в голове Гавриила. Прочее племя пело в унисон с голосами, сливаясь в одну огромную, глубокую песнь о жизни, о каждой её мелочи и её потаённом смысле; Гавриил и Вельзевул вторили им, и каждый слог непонятного архангелу языка служил ответом на все вопросы.       Гавриил не знал этих людей, не разделял ни их взгляды на мир, ни их вкусы, более того — осуждал, и никогда он не увидит их больше, но прямо сейчас они были единым целым, были друзьями и братьями, и каждый, кто пришёл к ним с добрыми намерениями был им другом и братом, без всяких правил.       Кровь текла по венам подобно огню, выжигая ту вечно ноющую, нарывающую рану на месте сердца, рубцуя её и нежно поглаживая. Гавриил не сразу сообразил, что это были руки Вельзевул. Все разошлись по домам, влекомые ароматами друг друга, полные яростного желания, самого греховного, что могло только существовать. Гавриил не осознавал его, но был готов поддаться ему, утопая в глазах Вельзевул. В них не было злости, не было любви, но что-то манящее было скрыто на дне их радужки. Демон сидела совсем рядом и медленно изучала маленькими ладошками его широкую грудь. Палец то скользил по мазкам краски, то перескакивал на рисунок мышц, и точно живая вода растекалась по телу от этих прикосновений. А лицо её было до того сосредоточено, что становилось смешно. Она пыталась вспомнить что-то старое и забытое, ещё не настолько древнее, чтобы утонуть в пучине времени, но такое отдалённое, что с первого раза и не дотянуться.       Гавриил, одурманенный жаром и запахом её кожи, краски и гари, не думал ни о чём, что было или будет. Ему так невозможно сильно захотелось коснуться Вельзевул, снова почувствовать её шершавую, но такую горячую кожу, захотелось поцеловать её, чтобы ощутить её всю, целиком. И он поцеловал, страстно и жадно, положив руку демону на затылок и чуть стягивая промасленные волосы. Вельзевул от удивления и пыла забыла, как дышать. Она отвечала с не меньшим жаром, нагло проникая языком в его рот. Она всё ещё видела на Гаврииле эту белую тогу, его огромные белоснежные крылья за спиной и нимб над головой; на внутренней стороне век она видела его мягкую улыбку, нежный взгляд таких светлых глаз, окутанный дымкой первозданной доброты; она всё ещё не могла связать его ангельский облик и теперешнюю похоть в его глазах. Этот яркий, острый диссонанс будоражил, лишал рассудка, разливался по её телу неуёмным желанием, смешанным с трепетом и нежностью, чтобы хоть как-то угомонить заходящееся сердце.       Она не спрашивала, почему он так себя вёл, не думала, почему поступала так сама, ведь об этом и подумать страшно — ангел и демон! Архистратиг и Лорд Ада! Вельзевул выгибалась ему навстречу, подставляла обнажённое тело под ласковые ладони, такая голодная до прикосновений, в которых больше чувств, чем долга и словно вынужденной злости. Гавриил неумело ласкал её маленькую грудь, губами обхватил сосок, заставляя Вельзевул довольно зажужжать. Он был похож на человека, сорвавшего наконец свой желанный, но запретный плод, и теперь изучающий его со всех сторон. Через треск костра и гудение крови в ушах до них стали доносится стоны прочих.       — Нечто похожее происходит у нас на втором кругу, — доверительно прошептала Вельзевул, прижимаясь к Гавриилу всем телом. — Я иногда заглядываю, — она сорвала с его шеи нож, неприятно упершийся в рёбра, и кинула его куда подальше. — Но там не так интерес-з-зно-о…       Окончание слова потонуло в сдерживаемом стоне: Гавриил вошёл резко и без предупреждения, следуя инстинктам, которых он был лишён или зову чего-то далёкого. Он двигался неуместно медленно, скованно, не до конца понимая, почему и как.       — Почему? — с усмешкой поинтересовался архангел, оставляя губами влажную дорожку от ключиц до подбородка.       — Мы не целуемся, — на выдохе прошептала Вельзевул, притянула Гавриила ближе к себе за жёсткие волосы, прикусила его нижнюю губу до крови и тихо рыкнула: жжётся.       — Не знал, что ты… так романтична.       — Не з-знала, что ты умеешь польз-зоваться членом, — не осталась в долгу она и снова поцеловала, жадно, жарко.       Гавриил покраснел бы от её слов, если бы понимал, что происходит. Он не был искушён в этой части жизни людей, но что-то двигало им, что-то неслышно подсказывало, как нужно действовать, как подсказывает людям в ночь их первой близости, как подсказывает животным. Вельзевул перевернулась и оказалась сверху, не выпуская его из себя. Измазанные в пыли крылья распростёрлись за её спиной. Вельзевул непроизвольно взмахивала ими в такт обжигающе быстрым движениям, царапала обломанными ногтями плечи Гавриила, сдирая краску, пытаясь добраться до самого его нутра, пощупать, потрогать, насытиться наконец его теплом. Сейчас оно почти не обжигало, ангельский свет спрятался под натиском совершенно человеческого желания, и огромное сердце архангела билось в такт иному мотиву. Гавриил беспардонно исследовал руками хрупкое тело Вельзевул. И как в этой оболочке с бледной кожей и выпирающими костями, такой маленькой и слабой может быть заключена такая мощь? Он прижимал демона к себе, сдавливал в объятиях, словно пытался вплавить её в себя, чтобы никогда более не расставаться с этим одуряющим жаром, таким необходимым. Зарывался пальцами в короткие жёсткие перья у самых лопаток, ещё больше погружаясь в эту пучину безумия и наслаждения.       — Не отпускай, — шептала Вельзевул в бреду, подставляя шею под голодные поцелуи. — Не отпускай! — почти молила она, целуя сама, кусая губы Гавриила до крови и зализывая укусы. Ей очень понравилось целоваться. — Не отпускай, — хрипела, когда перед глазами с новой силой разгорелся жертвенный костёр.       Утихшие песни племени смешались с протяжным, скрежещущем стоном Вельзевул в голове Гавриила. Он резко двинул бёдрами ещё несколько раз, заставляя её обнимать сильнее, задыхаться и жмуриться от удовольствия.       — Не отпущу, — шептал он, укладывая демона рядом с собой. У неё наконец-то хватило сил сложить крылья. Ладонь Гавриила так правильно ложилась между её лопаток, посылая волны блаженной дрожи по телу. — Не отпущу, — обещал, нежно целуя её в лоб, будто извиняясь за неподобающую грубость и слабость. Но она же демон, Вельзевул не нужны были извинения.       Она уткнулась лбом в его грудь, всё ещё тяжело дыша. Это был один из немногих моментов, когда в голове не оставалось ни единой осознанной мысли, когда все чувства сосредотачивались на прикосновениях и тепле чужого тела, на абсолютном покое, что они дарили. И впервые за долгие тысячелетия Вельзевул почувствовала себя действительно в безопасности, несмотря на то, что засыпала она в объятиях архангела Гавриила, своего врага по убеждению, того, кого она ненавидела… ненавидела ли? Думать об этом не было уже ни сил, ни желания.

***

      Гавриил проснулся от жуткого озноба. Под боком не лежала маленькая тёплая Вельзевул, льнувшая к нему словно в поисках защиты. Высоко в небе пророкотал гром, угрожая земле и людям ливнями и грозами. Архангел вернулся на Небеса, не дожидаясь, пока первые капли упадут на его хмурое лицо, точно чьи-то слёзы, пока не смоют очарование прошедшей ночи, безжалостно унося Гавриила от неё в своём бурном потоке, который не собьёт с ног сомнениями и разочарованиями, обрушивая тоску и острую боль прямо за рёбрами. Пока крупные ледяные капли, под которые люди счастливо подставят ладони и поприветствуют жутковатыми оскалами, не пронзят тело, добираясь до самого нутра и вымывая оттуда сладостный жар. Пока внутри не похолодеет, окончательно не опустеет, как не бывает пусто даже у демонов.       На самом деле Гавриил не чувствовал вины за содеянное, он даже толком не помнил, почему это произошло. Его губы опухли и горели, немели кончики пальцев, и от воспоминаний в груди становилось тепло, будто руки Вельзевул всё ещё изучали его обнажённое тело. Но это было мерзко и отвратительно! И оно становилось ещё более отвратительным, ещё более неправильным, потому что Лорд Ада промолчала, просто свалила. Не то чтобы Гавриил пытался с ней заговорить об этом или хоть жестом показать, что встревожен, нет. Должны были они вообще говорить об этом или просто забыть, как досадное недоразумение? С кем бы Гавриил поговорил с радостью, так это с Рафаилом. У него был опыт столь тесного общения с женщинами, пусть и не демоническими, после которого ангел не Пал. Только как сказать брату, Гавриил не знал, да и сам Рафаил засел на Крите, развивая медицину у греков.       Гавриил не был уверен, что Вельзевул мучилась подобными мыслями. Конечно, она демон, среди них такое в порядке вещей. Можно ли было расценить это как искушение, совращение? Они договаривались не трогать друг друга до Войны, но Вельзевул была не просто демоном, но Лордом Ада. Кто знает, какими правдами и неправдами она получила этот пост, за какие заслуги. С неё станется, удивительно, что она не воткнула нож ему в спину, пока они спали. Удивительно, что в тот момент Гавриил не задумывался о таких вещах. Не задумывался о том, что творит, какие у этого будут последствия и — о Господи! — он наслаждался.       Гавриила затапливал стыд. Теперь картинки ночи вполне чётко проносились перед глазами и от каждого воспоминания в архангеле поднималась волна невыразимого чувства вины. Как он мог так поступить, наплевать на всё и растереть, как растирал капли крови по губам Вельзевул. Уж лучше бы крылья почернели, стыд был невыносим.       Гавриил стоял на коленях на десятом небе и молился среди серафимов. Михаил сокрушённо качала головой, гадая, что могло вызвать столь сильную реакцию у одного из терпеливейших ангелов. Гавриил вытаскивал из себя прегрешение, за которое в глубине души вины не чувствовал. Он молился, взывал к Господу, не думая о том, какие чувства его были истинными, а какие вызваны насильно, потому что блуд — это грех; запрещал себе думать о том, как обстоят дела на самом деле. Он изгонял из себя образ демона, с восторженным лицом, с нежными касаниями и дребезжащим от наслаждения голосом… С каждым произнесённым словом в груди пустело, блистательный свет небесных сфер выжигал то живое, что было. Свет не исцелял, опустошал, возвращая сбившегося архангела на пусть истинный.

***

2265-й год от Сотворения Мира

      Вчера умер Моисей. Его тело облепили жирные мухи, смрад гниющей плоти разносился над толпой. Несколько человек упрямо продолжали нести тело проводника. Вельзевул знала, что когда они обессилят, их съедят или гиены, или их же товарищи. Она взирала на сонный лагерь, готовящейся к ночлегу. Занимающаяся заря выхватывала отдельные лица — измождённые, злые или просто безразличные. В пустыне совершенно невозможно передвигаться днём, и путники прятались меж высоких дюн. Когда солнце достигнет зенита, оно разбудит их, встревожит и обожжёт, а пока у евреев было несколько часов беспокойного сна.       — Наслаждаешься? — раздался укоризненный голос над ухом. Вельзевул проигнорировала вспышку молнии, как и толпа израильтян, и изогнула губы в подобии улыбки.       Она действительно наслаждалась. Как просто было склонить их всех ко греху! Пара минут, пока Моисей тащился на гору, чувство неутолимого голода и безысходности, тоски по дому, хоть и безрадостному, и кучка несчастных уже сооружает жертвенный костёр. Звон расколовшихся о камни скрижалей был для Вельзевул особенно приятен. Ни прошло и двух недель скитаний, а сердце старика не выдержало горя и лишений, Бог оставил свой народ. Может, не настолько, насколько бы хотелось Вельзевул, но уже увиденное ею и то, что увидеть ещё предстояло, почти полностью удовлетворяло её.       — Почему так рано?       — Не твоё демоническое дело, — отрезал Гавриил.       Вельзевул почувствовала насыщение. Злиться, крылатый. Злость расцветала подобно тёрну, опутывала его рёбра, сжимала сердце, впиваясь своими шипами, разрушала… Ситуация с Господним народом в Египте и так была не проста, Ад потребовал своей доли, а рдеющие за людей Варахиил и Селафиил устроили споры с Михаил и самим Метатроном, который плюнул на всё месяц назад. Не только люди удивились, когда Бог спустился к людям сам, проводя их через окровавленный Египет и Красное море. Вельзевул вмешалась и довела ситуацию до абсурда, не только навлекши на людей гнев Божий, но и рассорив архангелов. Теперь она стояла и пыталась издеваться. Сбежать на Землю от ругани братьев по чину было невероятной глупостью. Но всё равно следовало обсудить этот инцидент с оппозицией, сделать официальный выговор за попытку срыва Великого плана и удостовериться, что все пункты совершённой пару недель назад сделки выполнены.       — Дай угадаю, ты сбежал от работы, верно?       — Могла бы и не лезть хоть в этот раз.       Гавриил сложил руки на груди, Вельзевул бросила на него мимолётный взгляд. Это можно было посчитать за признание.       — Влезу ещё столько раз, что ваши крылья почернеют от грешков, — припечатала она. Это были не просто саркастичные слова, не пустая угроза — она пообещала.       — Следи за языком, грязный демон!       — Мне казалось, что тебе понравилось, — ухмыльнулась Вельзевул. Во рту почувствовался солоноватый вкус пота и крови, губы ощутили бархатистость кожи. Муха на голове встревоженно дёрнула крылышками.       Гавриил отчаянно покраснел. Смесь непонятных чувств одолели его, от смятения до стыда и чистого любопытства, какого-то необъяснимого удовлетворения: ей тоже было не всё равно, и вместе с тем горячей злости на самого себя, на Вельзевул, что сейчас спокойно наблюдала за спящими людьми с потаённой угрозой на дне сероватых, водянистых глаз. В ту ночь они горели своей тёмной голубизной. Она поджала губы и будто спала, настолько она была спокойной, не смотря на эти ядовитые слова.       Стоило ли ему что-то сказать? Сказать, что она была права и признать своё поражение, или опровергнуть слова, что было бы ложью. Любое его слово развернуло бы неприятный, скользкий разговор, к которому Гавриил готов не был. Вельзевул незаметно выдохнула; она не была готова к этому едва ли не больше, чем архангел; губы её горели, нутро распалялось от томительной жажды.       Никто из них не решался заговорить первым, точно выдерживая немую битву перед собственными чувствами и чувствами друг друга.       — Во всяком случае, у них был выбор, — заключила наконец Вельзевул, словно признавая, что предыдущая реплика была уже перебором.       — У них есть сорок лет, чтобы научиться делать правильный выбор, — согласился с ней Гавриил.       — Я думала, срок не установлен.       Гавриил достал из складок одежд свиток и протянул его Вельзевул. Она взяла документ, внимательно следя за тем, чтобы не коснуться Гавриила. Бегло ознакомившись со всеми параграфами, демон растянула губы в хищном оскале.       — Даже думать об этом не смей! — предостерёг её Гавриил, уже понимая, что задумала Лорд Ада.       — Вам с-з-зледовало быть более предус-з-змотрительными, — она даже не могла сдержать жужжание роя внутри себя от восторга. — У меня есть такой шанс раз и навсегда избавиться от Его народа, придушить веру на корню!..       Лицо Гавриила исказилось от ужаса. Если она действительно займётся этим…       — Как думаешь, крылатик, что станется со всеми вами, если не один человек не будет истинно православным, а? Если вера в Него иссякнет, что вы будете делать?       Вельзевул стояла к ним лицом и спрашивала с таким энтузиазмом и желчью, что у Гавриила перед глазами заплясали чёрные мошки. Или это Вельзевул в конец распустилась. Она унеслась роем злорадно жужжащих мух, пронеслась, хохоча, над станом израильтян и исчезла. Гавриил три тысячи раз проклял этот договор, позволявший демону перебить всех этих людей и забрать их души себе до истечения срока.       Но минуло сорок лет, а никакого демонического вмешательства не последовало. Зато на его стол пришла служебная записка, и редко когда Гавриил так волновался, разворачивая заляпаный гноем конверт.

«Утешительный приз, чтобы в конце вы могли проиграть достойно»