Очарованные нежностью

4990-й год от Сотворения Мира или 986-й от Рождества Христова

      Преклоняясь перед распятым Иисусом, Гавриил уже знал, что это не поможет. Ничего не поможет, этих людей не спасти никакими молитвами, никакими жертвами. Двенадцать апостолов отправились в свои путешествия, неся Веру и просветление, но людские души оставались черствы в большинстве своём. Апостолы погибли, и не нашлось настолько сильных духом людей, чтобы продолжить их дело без поддержки свыше. Ангелам пришлось вмешаться, наставляя императоров на путь истинный. Так долго тянулись века, и самая могущественная империя, населённая отпетыми язычниками и противниками христианства, стала её оплотом. Христианская церковь выжила, окрепла, распространяя свой свет среди невежд; языческие культы и верования рассыпались в прах, стоявшие за ними демоны погибали с жуткими криками. Селафиил иногда зачитывал указы византийских императоров, исполнявших волю Господа, с почтительным восторгом. Не всё потеряно, говорили на Совете, человечество ещё сослужит хорошую службу. Гавриил слушал и на самом деле не считал, что это было хорошо.       Христианство вышло из Римской империи в большой мир с широкими объятиями и на пути своём встречало копья да жертвенные костры. Люди бежали от него, боялись его, не верили. Они надевали кресты на шею без веры в сердце, с глубокими сомнениями или, что ещё хуже, равнодушием. Вместе с истинными добродетелями и учениям в людские умы проникали ереси и пороки. Это было неправильно. Но христианство, какое бы оно ни было, охватывало всё больше и больше народов, и всё остальное было уже неважно.       — Закончить этот этап можно Русью, — предложил Селафиил. — Запад Европы, от Севера до Юга. У этого государства огромный потенциал.       Отчёты за последние сто лет, относительно спокойные, если не считать вспышки новоявленной Чумы и мелких войн кочевых племён, происходивших так часто, что их даже не брали в расчёт, говорили, что новое государство занимает весьма удобное географическое положение для дальнейшего распространения христианства. В отличии от далёких материков и островов, Русь была рядом с Византией и так удачно могла завершить западный паззл. Однако государство было новое и странное и требовало отдельного обсуждения.       — Там проживают дикари и варвары, — проворчал Иеремиил, постукивая пальцами по столешнице из чистого мрамора. Камень неприятно холодил руки, а Совет собирался всё реже и реже чтобы архангел успел привыкнуть к мурашкам по коже. — Они будут последние, кто обратится к Нему.       — Их бы веру да в нужное русло. Они как малые дети. Если мы позаботимся об их учении, они станут преданнейшими рабами Божьими, — Иегудиил устремил на него свой внимательный взор.       — Князь для русского народа — глас божий, каждому ему слову внемлют с придыханием. Нынешней же, Владимир, уже сделался одним из лучших, его любят и почитают, — всё ещё рассматривая предоставленную в отчётах информацию, сказал Селафиил. Он слишком много работал с бумагами, переписывая людские молитвы, и подушечки его пальцев были гладкими и запачканными золотыми чернилами. Золото въелось в огрубевшую кожу, и никто уже не мог вспомнить этого архангела без пятен на руках.       — Тщеславный корыстный человек, — отрезала Уриил, собираясь продолжить, но Варахаил остановил её речь мягким движением руки.       — Мы в силах помочь ему, наставить на путь истинный, как и всех прочих.       Архангел покачала головой, морщась. Одно упоминание о погрязших во тьме и невежестве людях вызывало у неё отвращение и желание пройтись мечом и огнём по той земле, а не крестным знамением и святой водой. Она совершенно не представляла, как эта буря зверства и невежества могла превратиться в тихую и спокойную реку, и близнец Иеремиил был солидарен с ней. Они делили свой долг, лицо и мысли, представляя собой уникальное даже для Небес взаимопонимание и согласие. Кажется, они заменяли друг другу Его.       Гавриил также перевёл взгляд на Селафиила. Вопрос идолопоклонничества был знаком ему слишком хорошо. Чем-то опасным веяло от этих людей, от их веры, чем-то тошнотворным и мрачным. Гавриил бы с радостью забыл о существовании этого обширного края, пусть демоны забирают, пусть — лишь бы не иметь дел с этой гадостью, вызывающие из глубин души сожжённые небесным светом не менее гадостные и стыдливые воспоминания. Архангел тяжело вздохнул, но не сказал ни слова. Пусть разбираются сами.       — Владимир ищет путь для развития народа, для процветания, и мы можем его предоставить, — с улыбкой согласился Рафаил, ради Совета вернувшийся на Небеса с Крита. Иногда казалось, что не волнуют его дела насущные, не волнует его Великая битва и конец человечества, так рьяно и упорно он пытался помочь людям, пока мог, зачем-то продлевая их век и избавляя его от мучений.       — Вы уверены, что это решение не обернётся ещё большими беспорядками? Большими, чем мы встречали до этого? — голос Уриил хрипел от раздражения. Архангел прочистила горло, положив локти на стол. — Эти люди преданны своим богам, пусть и ложным. Многие князя в лицо не видели, а силы природы вот, рядом, — она махнула рукой куда-то в сторону, словно стояла посреди леса и указывала на деревья, на ручей или пожарище от грозы. — Люди суеверны и просто так своё наследие не отпустят.       Иегудиил нахмурился, почёсывая подбородок. Его тёмно-синие глаза сделались почти чёрными от раздумий. Она всегда выступала «против», но сегодня её несогласие с планом перешло всякие границы.       — Но что ты тогда предлагаешь? Мы не можем пустить всё на самотёк, мы должны завершить начатое. До Армагеддона ещё тысяча лет с небольшим, а такое ощущение, что Ад уже разверзся! — в сердцах воскликнул он, нарушая привычную пелену спокойствия, царившую на Собраниях.       — А последствия? Восстания, ненависть, разногласия, сомнения! — вскочила с места Уриил, хлопнув ладонями по столу. В её глазах блеснул Небесный огонь. — Всего этого не избежать, они засосут людей в бездну! И кто знает, сколько это продлится, не рухнет ли государство?       Варахаил осуждающе посмотрел на архангела, взглядом заставив сесть её обратно.       — Мы не можем этого знать, Уриил, — Рафаил поджал губы. — В конце концов, мы не первый раз это делаем. Может, сейчас народ воспримет это с радостью?       — Так же, как и смерть Иисуса, — внезапно даже для себя фыркнул Гавриил, посмотрев куда-то в сторону.       — Гавриил! — одёрнула его сидящая рядом Михаил и продолжила холодным тоном, в котором, если прислушаться, отражалось нервное дребезжание. — Конечно, мы не можем знать наверняка. Люди — существа своевольные, а в некоторых ситуациях непредсказуемые. Но мы можем обратиться к Нему, и Он наставит нас так же, как мы наставляем их.       Она подняла взгляд к потолку. Божественный свет пробивался сквозь иллюзорные облака подобно солнечным лучам в очень пасмурную погоду.       — Его с нами давно нет, — сочувствующее сказал Варахаил. — Придётся решать самим.       Михаил сконфуженно опустила голову и нервно одёрнула складки одежд. Взгляд её стал серее, чем грозовые тучи.       — Что же, мы в состоянии утихомирить мятежи. В конце концов, это разовые удары, а множество людских душ не будут пропадать почём зря и смогут принести нам пользу в Великой битве, — проговорила Архистратиг, и в её голосе уже нельзя было услышать ничего, кроме смиренности монаха, лишившегося семьи.       — В дальнейшем мы сможем забрать душу Владимира на Небеса и даровать ему крылья, — улыбнулся Варахаил. Селафиил одобрительно закачал головой, собирая разлетевшиеся по столу бумаги.       Уриил и Иеремиил синхронно раздражённо вздохнули. Вопрос был решён, сейчас шло чисто формальное обсуждение. А близнецам и Варахаилу придётся спуститься вниз и вместе с другими ангелами и начать подготовку к важному событию. Не за один день и не за один год произойдёт крещение Руси, которой, как чувствовали прочие, предстоит стать Великой.       Михаил же посмотрела на Гавриила, единственного, кто не высказал своего отношения к обсуждаемому вопросу, а решение всё равно оставалось за Архистратигами. Гавриил вздохнул и оглядел остальных архангелов. Он был против, ему так откровенно не хотелось, он знал, что ничем хорошим в конце концов это не закончится, люди всё равно всё испортят, ангелы проиграют и…       Подобное отчаяние нападало всё чаще и чаще и с каждым разом труднее становилось от него отмахиваться. С каждым днём и годом всё труднее становилось верить в собственную победу, во всё то, что было обещано Иисусом людям. Сердце становилось тяжелее, эфирную суть тянуло на дно, и лишь усилием воли, лишь сухим «должен» и давним приказом, уже, кажется, не имеющим никакого значения, Гавриил не позволял себе сгореть. Его крылья опирались на стальные опоры из необходимости и чувства долга, больше за душой ничего не было, хотя архангел пытался убедить самого себя в обратном. Чем сильнее он отчаивался внутри, тем меньше он замечал вокруг себя, заставлял не замечать, чтобы сосредоточиться на одном — Победе. И его собратья считали, что крещение Руси большой шаг к этой самой Победе, а значит следовало отринуть всё и сосредоточиться.       — Уриил, Иеремиил, действуйте, — выдохнул Гавриил.       Если Русь станет православной, в руках Небес окажется огромная мощь, которая закрепит успех, если же нет… Об этом было лучше не думать, и архангел не думал.       У Гавриила в голове всегда было слишком много мыслей. Не совсем всегда, но тот недолгий срок до Раскола Небес никто уже не учитывал, смысла не было. Все воспоминания — мутные, как исцарапанное, толстое стекло. Ни лиц, ни имён, ни должностей. Что он делал тогда? Помогал творить мир. Что делали другие? Помогали творить мир. Какими они все тогда были? Другими. Правильными. Целыми. Мушиный рой мыслей заставлял Гавриила чувствовать себя неправильным ангелом, сломанным, вывернутым наизнанку. Гавриил так много думал, ставил под вопрос любое решение, даже спущенное с самого Верха, рассуждал, делал выводы, в итоге ни на что не влияющие. Это было трудно: так много понимать в сущности людей, ангелов и демонов, себя самого, и сомневаться в собственных знаниях. Такими их создал Бог, Отец всего сущего, разве можно считать иначе? Разве можно свои личные наблюдения считать истинными? Разве может мир быть настолько противоречивым?       Гавриил чувствовал, что он другой, и знал почему. Только отыскать эту недостающую деталь всё никак не получалось. Когда Небеса оправлялись от кровавой битвы, Гавриил бывал на Земле довольно часто. Разговаривал с людьми, интересовался ими, как и подобает прилежному ангелу, спрашивал и вроде бы находил ответы, но потом раскрывал глаза и видел: ещё один грешный шаг сделан, ещё один небогоугодный поступок. Поэтому Гавриил стискивал зубы и старался не думать. Он давно закрыл все многочисленные глаза своей истинной формы и слепо выполнял приказы, не задавал вопросов, не препятствовал решениям большинства архангелов на Совете. Они правильные, они не сомневались. В их головах никогда не проносились ужасные мысли, они не слышали голос Лорда Ада, горделиво и презренно возвещавшего: «Ты был бы отличным демоном!»       Потому что ангелы не сомневаются. Ангелы верят чисто. Ангелы любят всех тварей Божьих, и не используют слово «тварь» в качестве оскорбления. Ангелы не предаются грехам и не испытывают от них удовольствия, не считают их чем-то само-собой разумеющимся. Ангелы выучивают свои ошибки, а не тыкаются в них носом раз за разом. Ангелы не слушают демонов. Ангелы не лгут. Ангелы добры и милосердны, покорны и смиренны воле Божьей. Ангелы служат высшей цели, а не уподобляются всяким… нечестивым.       За четыре тысячи с лишним лет Гавриил научился быть правильным ангелом, затерялся в толпе, стал искусным лжецом самому себе, чтобы сбежать от чего-то большего, но ложь себе — самая опасная, самая скользкая, и потому избавится от навязчивых мыслей до конца архангелу не удавалось.       Он спустился на Землю только через несколько лет, вновь заглушая чувство отчаяния и утробный вой в своей груди; отправил складки талара от несуществующей пыли и передёрнул плечами. Снова эти крики, эти слёзы, огонь и ярость, неизменно сопутствующая смене веры. Почему? Глупые людишки не понимают своего счастья, не осознают той чести, что им оказывают. Глупые, их спасают, а они тонут в крови.       Восстание поднималось за восстанием, люди запирались в собственных домах и сжигали и себя, и ревущих от ужаса детей, лишь бы не даться византийским священникам. Крест и святая вода действовали на них точно на одержимых. Они метались, бились, рычали подобно зверям. Они проклинали всех и каждого, кто пытался отнять у них веру. Не ту, светлую и покойную, наполненную запахом ладана и воска, которая очищала, исцеляла потрёпанную душу, но ту, что пришла из глубин Ада, что отражала все тёмные уголки человеческого сердца, веру жестокую, кровавую, которую не извести было одним указом любимого князя.       Рослый воин вышел из стоявшего на отшибе деревни дома, волоча за собой бившуюся в истерике женщину. Он крепко держал её за длинную русую косу, в другой руке сжимал рукоятку меча. В доме занимался пожар. Воин швырнул женщину прямо коню под ноги и наставил на неё острие меча. Лошадь заржала, попятилась, едва не раздавив тело перед собой.       — Ну, неверная, последний раз спрашиваю: отрекаешься али нет? — рявкнул мужчина.       — Пропади ты пропадом! — женщина зашлась в кровавом кашле, сплюнула воину под ноги. Её ночная рубашка была измазана в грязи и крови, правое плечо неестественно вывихнуто. — И ты, и князь, и бог твой, что позволяет убивать людей невинных!       Лезвие меча блеснуло в свете охватившего дом пламени, женщина коротко вскрикнула и безвольной куклой завалилась набок, прижав левую ладонь к разрезанному горлу. Лошадь снова встала на дыбы, наполненное ужасом ржание разнеслось по лесу. Гавриил закрыл глаза и пошёл прочь.       Женщина действительно была невинна. Она не убила, не соврала, не предала. Просто верила в силу стихии, в необузданное, в яростное, именно в то, что видела, о чём говорили её родители. Но она не была с Богом, и Бог не был с ней. Теперь душа её будет жариться в Аду в угоду Вельзевул и Люциферу. Гавриил шёл по лесу, точно убегая от места убийства всё глубже и глубже.

***

      До капища Велеса Вельзевул добралась почти пешком, подталкивая людей к открытому мятежу. Киевляне затаили обиду, но разжечь угли в их сердцах было уже невозможно, а вот Новгород заполыхал, как сухая осина от удара молнии. Демоны визжали от растворявшей их святой воды, силы медленно, но болезненно покидали их сути, точно артерии отрывали от сердца. Вельзевул наблюдала за этим со стороны с безразличной улыбкой, прорвавшейся на лицо откуда-то из глубины, но задавленной насущными проблемами. Демон больше из чувства долга ушла вглубь леса, вдоль реки к священному месту. Крики Велеса, славного демона, поумнее многих, слышались здесь особенно отчётливо. Вельзевул не собиралась помогать, её всё устраивало. Да, конечно, очень жаль терять Русь — непаханное поле, исправно плодоносящее древо порока. Впрочем, как и весь людской мир, если правильно на него повлиять.       Христианство неслось на ангельских крыльях от юга Азии к её северу, западу и югу. Возводились церкви, жрецы сменялись митрополитами, попами, епископами и прочими, вместо маленьких божков люди заводили иконостасы, помещение храма наполнял запах ладана и святой воды, а не человеческой крови. Левиафан смекнул всё быстрее остальных демонов и изворотливым змеем влезал в христианские догмы и учения, учиняя червоточины, изъяны, отравляя святость и неприкосновенность своим ядом. Он наполнял слепую веру сомнениями и вопросами, которыми когда-то подверглись все демоны, наполнял её корыстью и ленью, развращая, ломая. Собирая в кучу получившиеся противоречия, он работал над каким-то планом, которому томиться до своей реализации ещё лет сто.       Поэтому происходящее не особо волновало Вельзевул с рабочей точки зрения. Чтобы Небеса не задумали, у Ада всегда найдётся план по-хитрее да по-действеннее. Однако на поверхность Лорд Ада всё же поднялась. Насколько ей было известно, это была завершающая операция. Со смерти Мессии прошла почти тысяча лет, а дело его ещё не было завершено. Оно и не завершится никогда, но уж с основным этапом не стоило так затягивать. После подобных проволочек они ещё на победу надеются!       А эти византийские дедушки с кадилами наивно полагали, что за деревянными и, редко, каменными изображениями богов никто не стоит, что имена людям в головы пришли из воздуха. Никто не ожидал встретить сопротивление в лице реальных демонов. Они шипели, насылали проклятья, совращали и попросту убивали, цепляясь за людскую веру, а люди цеплялись за них. Только залогом благополучного существования у испуганных людей были не демоны, и копья с мечами, ощетинившимся ежом встречавшие их на берегу рек, были достаточно весомым аргументом. Людей никто не спрашивал, большая шишка, решившая реализовать свои амбиции, неожиданно совпавшие с желаниями Небес, лишила их выбора. Сопротивляться и упираться никто не запрещал, только каралось всё это смертью и вечными муками. Если вы служите Аду, не ждите пощады. Ад — это зло и несправедливость.       Роду и его компании не повезло, это факт. Вельзевул наблюдала за их искорёженными, плывущими по реке идолами, в которых морды подчинённых были изменены до неузнаваемости, и оставляла размышления о будущем на это самое будущее. Не плохое и хорошее руководит людьми, а череда случайностей, а вот что из этого выйдет и кому это будет полезно станет понятно только в самом конце, когда определится победитель. Вельзевул также не сомневалась, что это будут демоны, ведь только посмотрите, сколько крови льётся из-за крещения целого государства! В который раз, между прочим, но Русь превзошла все ожидания. Муха отзывалась довольным жужжанием, успокаивая ноющую головную боль и тошноту — слишком много святости и благодати витало в воздухе, но уходить демон не собиралась.       На лицах стоящих в Днепре людей застыли ужас и смятение, движения были скованы и неловки, а священники всерьёз думали, что это хорошо, что так эта чернь встанет под Божий свет. О, она действительно встанет, но лишь снаружи, они лишь сделают вид, сохраняя себе жизни. Где-то глубоко-глубоко внутри, Вельзевул думала, что так нельзя. Где-то глубоко-глубоко её нутро бунтовало от подобного зверства и безразличия, ненароком обращаясь к остаткам воспоминаний о тех временах, когда её сущность наполнял эфир и благодать. Не так, не так нужно это делать! Демон вслушивалась в довольное жужжание Мухи, в раздавшийся вопль язычника, попытавшегося покинуть реку, замещающую Иордан, и убитого на месте, и заглушала в себе этот странный шёпот, совершенно противоречащий её натуре.       Теперь перед ней была другая река, уже отравленная людской и демонической кровью, а через пару дней она будет наполнена ещё и святой водой. Интересно, Гавриил был в Киеве? Он был у Иордана, когда крестили иудеев, когда крестили маленького Мессию — у архангела к этому мальчишке была какая-то болезненная привязанность — почему бы крылатому не присутствовать и сейчас? Кожа покрылась мурашками от неясного чувства. Вельзевул не виделась с ним с той самой драки в тридцать четвёртом. Глупость, конечно, великая — так опозориться перед противником! Не совладать с собственными эмоциями в такой момент! Вельзевул ураганом носилась на земле, помогая Мору с новыми эпидемиями, разнося оцепеневший Ад на кусочки, а заодно людей. Носилась она с каменным лицом, изображая тот самый паралич лицевого нерва Гавриила, только в отрицательной форме, словно назло своим чувствам. Драться с Гавриилом ей не понравилось.       В тот момент Вельзевул ощущала себя до судорог ничтожно. Ноги тряслись и подкашивались, не хватало воздуха, горело и ныло лицо. От твёрдых ударов архангела или от внезапно накатившего стыда, Вельзевул понятия не имела и разбираться не собиралась. Странное, почти человеческое чувство будоражило нервы демона. О, так ведёт себя человеческое отребье, брызжет обидой и какими-то пустыми словами в лицо оппоненту, который ни-фи-га не слышит! Снова волной накатила злость — было ощущение, что почву выбили из-под ног, хотя на земле валялся Гавриил, не она. Случись наоборот, сохрани Гавриил ей жизнь, возникло бы гораздо меньше вопросов. Это не выглядело бы странно. Жалко с точки зрения Вельзевул, почти благородно с точки зрения Гавриила, но не до ужаса странно и…       Вельзевул не могла ответить себе на вопрос «почему?». Почему она продолжала судить ангелов, размышлять над их делами? И ладно бы просто насмехаться и давить на больное, подталкивая к Краю, нет. Она знала, как сделать действительно в согласии с Божьим законом, ощущала какую-то фантомную жалость к людям: если она правильно помнила, Господь завещал людей любить и оберегать, а не использовать их души в качестве монет, складываемых в копилку. Великая битва всё больше напоминала Вельзевул игру у кого больше, тот и победил. По сути, так оно и было, но разве не должны были ангелы задавить их своим светом ещё в самом начале? Разве могло «саморазрушающееся» зло жить так долго, если были правильные ангелы? Но демоны существовали, демоны подминали под себя мир, и Великая битва для Вельзевул больше не имела смысла. Ничто больше не имело смысла для неё: ни странные чувства, парализующие тело, ни победа, хотя демон продолжала упорно следовать цели, больше по привычке, ни попытки найти своё место, завершившиеся ещё очень давно.       Река текла медленно. Прохладный ветер с севера ласково игрался с волнами, свет звёзд и месяца точечными бликами отражался в тёмных водах, заливал капище, играл на Синь-камне, костях животных, из которых были сооружены чучела, идолы; черепа были насаждены на колья, обозначавшие границу. Вид ночного леса завораживал. Кружащие вокруг мухи спрятались в волосах, крики демонов стихли, Вельзевул больше не прислушивалась к ним, зато сквозь ночную свежесть могла расслышать писк горностая и шуршание веток под его лапами; редкие переклички филинов и недоступные для людского уха свист мягких крыльев в потоках воздуха; треск догорающих домов где-то далеко, журчание воды и кое-что ещё. К капищу кто-то приближался, быстро и шумно, без разбору продираясь сквозь хлёсткие ветки кустов. К запаху гари и ряски примешался запах горя и отчаяния. Вельзевул обернулась на звук.       На поляну через врата вбежал мальчик, наверное, лет десяти, костлявый, светловолосый и босой, в одной ночной рубахе. Зарёванный. Он знал, куда бежал, и оказавшись в центре капища, остановился. Он с хрипом втянул воздух через рот, чуть запрокинул голову, будто готовясь упасть на землю и ударится о неё головой, но мутный взгляд наткнулся на тёмную фигуру Вельзевул. Мальчик замер. Демон в своей тёмной короткой тунике, неряшливо подпоясанной, и истинно варварских штанах сливалась с местностью, и только сероватая кожа лица с вновь открывшимися язвами была видна более ли менее отчётливо; контур рук и ног терялся на фоне деревьев и воды, хотя света было вполне достаточно, чтобы увидеть его.       — Кто ты? — неслышно спросил мальчик, вмиг потеряв голос от испуга.       — Лорд Вельзевул, Повелитель Рода, Сварога и свароговичей.       Блестящие от слёз глаза мальчика широко раскрылись. Вельзевул осталась недвижимой.       — Нет никого выше Рода — он создал этот мир.       — Есть, — просто ответила демон и внимательно посмотрела на мальчика, давая ему понимание своего могущества. — Откуда ты здесь?       Мальчик нахмурился, потупил голову и утёр нос.       — Князевы люди в деревню прискакали с грамотой, велели нам в Бога заморского верить. Матушка всё кричала, не хотела от наших богов отворачиваться, не то быеде большой быть. Один воин дом поджог, я и сбежал, — мальчик всхлипнул. — Я слышал как матушка кричала и как лошадь. Сирота я теперь.       Вельзевул шагнула ещё ближе, двигаясь точно живая тень, и окинула капище взглядом. У самых врат, украшенных черепами коров и быков, лентами и букетами из сухостоя, стоял Гавриил. Его расшитые серебром и золотом одежды отражали лунный свет, смуглое лицо терялось на их фоне, однако демон всё равно могла различить его недовольное выражение лица и тяжёлый взгляд. Одно небольшое демоническое чудо, и капище оказалось изолированным от мира невидимой стеной. Вельзевул совсем не было нужно, чтобы мальчишка испугался ещё больше.       — Как имя твоё? — обратилась она к нему, игнорируя попытки Гавриила прорваться. Это была земля её подчинённых, ей она давала силу, не ему.       — Влесослав.       — Чудно, — Вельзевул расплылась в улыбке. Влесослав шмыгнул носом и потупил взгляд, стыдясь своих слёз. — Пришёл просить своего покровителя о помощи?       Мальчик кивнул.       — Если бы он даровал мне силу, я смог бы отомстить за него и других!       — Считай, что он тебя услышал. Подойди и вытяни руки.       Влесослав повиновался. Его худые, длинные пальцы дрожали от холода и недавних рыданий, сердце бешено колотилось от страха. Вельзевул накрыла его руки своими и сжала до хруста костей фаланг. Крик рвался у мальчика из груди, он корчился и жмурился, но рук не отрывал. Кости выворачивались из суставных сумок, ломались и концами разрывали сухожилия и кожу, кровь капала на Синь-камень, и вода тревожилась от яростно довольного рыка Велеса. Мощь демона наполняла Влесослава, от сдавленных в кровавое месиво ладоней по венам текла к сердцу, к голове, очерняя и затуманивая разум. Вельзевул отпустила руки, и мальчик упал на колени с глухим, проникновенным стоном. Когда он открыл глаза, его зрачки стали темнее ночи, в них была буря морских вод и мудрость веков, застланная болью тысячи демонов. Этими глазами, нечеловеческими глазами Влесослав увидел свои полностью зажившие в одно мгновение руки, но ещё горящие и онемевшие.       — Вс-з-зтань, Влес-з-зослав! — прожужжала Вельзевул. Её глаза потемнели, сгустились мухи вокруг, некоторые личинки, отложенные под кожей демона, вылупились и продирали себе путь наружу. — Ты получил, что хотел, теперь твой черёд отдавать долг.       — Что я должен делать? — покорно спросил мальчик, устремляя взгляд на демона. Теперь он не ощущал страха перед ней, но чувствовал, что может бросить вызов любому, кто встретится на его пути.       — Оставаться верным богам. Мстить за их унижение, за мать. Ты смышлёный парень, — Вельзевул сощурилась. — А теперь беги. Беги и помни, что здесь произошло.       Влесослав кивнул и вихрем унёсся с поляны, точно обезумевший. Вельзевул мотнула головой, отгоняя мух и заставляя Муху умолкнуть, и посмотрела в глаза разъярённому Гавриилу, разгоняя морок. Очень хорошо, что архангел это видел. Она невольно ощущала его уже знакомую злость, беспомощность и негодование. Прекрасная смесь, когда кто-то осознаёт свою ничтожность перед Богом. Гавриил осознавал свою беспомощность перед ней, и это наполняло Вельзевул горячечным чувством восторга и удовлетворения.       — Он был ещё ребёнком! — голос архангела взорвался в голове, стоило Вельзевул поравняться с ним.       — Одиноким, отчаявшимся, обречённым на смерть. Он просил помощи…       — У кого?!       — …И получил её, — продолжала демон, игнорируя ангельские всплески возмущения. Она утёрла лицо ладонями, раздавливая поедающих верхний слой кожи личинок.       — Ты заключила с ним сделку! — Гавриил кричал так, что капли его слюны попадали Вельзевул на лицо. Она и не подумала сделать шаг назад, представляя собой монумент из отрешённости.       — И? Я демон, что хочу, то и делаю, — сказала она и повела плечом, опуская взгляд. Она пошла дальше, оставляя Гавриила позади. — Против нас все средства хороши? — безэмоционально осведомилась демон, точно зная, что архангел последует за ней. — Похвально. Ещё чуть-чуть и свалитесь к нам.       Гавриила передёрнуло от этой мысли. О Падении ангелов Вельзевул говорила с их первой встречи, и с каждой последующей она словно убеждалась в своей правоте всё больше и больше, о чём всегда сообщала.       — Можешь тешить себя этими ложными убеждениями. Ваши взгляды извращены и перевёрнуты. Вы, демоны, не способны мыслить разумно, ваше тщеславие и ненасытность застилают вам глаза.       Вельзевул лишь пожала плечами, но не ответила. Она шла вдоль берега реки, её сапоги проваливались в вязкую грязь, соскальзывали с камней, цепляли носками комья травы. Архангел скривил губы, оглядев наряд Вельзевул. Он сам шёл чуть поодаль, мягко ступая по поросшей мхом земле, пригибаясь под ветвями подступивших к воде деревьев.       — За это десятилетие я собрала множество прегрешений и проклятий, — в руках у Гавриила появился пергамент с печатью и длинным списком, точно подсвечивающимся адским пламенем. — Ещё немного, и душа Владимира попадёт к нам, на девятый круг, если не ошибаюсь, — демон качнула головой в такт своим мыслям. — Последние несколько месяцев бьют все рекорды.       Гавриил дочитал документ, скорее сводку, до конца. План причисления Владимира к Святым и поднятия его души на Небо медленно рушился. И хотя доводы были совершенно не состоятельны, при должном упорстве, так некстати присущем Вельзевул, они могли навредить.       — Вы не имеете права! — чуть срывающимся голосом воскликнул архангел. Пергамент растворился в воздухе. — Всё это он совершал, находясь во власти лжи и неведения!       — А как ж-же, — Вельзевул сорвалась на жужжание. — Ты видел всё своими глаз-зами. Это тож-ж-же во влас-зти лж-жи?       Вельзевул шла впереди, не оборачиваясь. Отодвинутая ею ветка хлестнула Гавриила по груди.       — Владимир не виноват, что неверные сопротивляются. Они не понимают!..       — Как им повез-з-зло? — прервала его Вельзевул. Она жужжала, жужжали мухи вокруг, точно трескотня пламенных языков следовали за ними, но демон не ощущала ничего кроме пустоты внутри. Ни возмущения, ни довольства. — Им повез-зло такж-же, как з-з-зрячему ос-злепнуть, с-злыш-жащему оглохнуть, а говорящему онеметь. Повез-з-зло тебе не понимать?       Вопрос остался без ответа, Вельзевул его и не ждала. Она шла, не зная зачем, без причины продолжала надоедающий спор. Он ни к чему не приведёт, это понимали оба, но всё продолжали настаивать на своём. Гавриил был слишком упрям и слеп, чтобы Пасть, Вельзевул, как и прочим демонам, назад дороги не было. Или жизнь, или смерть. Архангел мог обнажить меч, воткнуть его Вельзевул между лопаток, но нечто изнутри его останавливало. То, что шептало ему о неправильности выбранного Советом пути, о бессмысленности смерти Иисуса, о жестокости сожжения Содома и Гоморы и затопления всей Азии, о множестве неприметнейших моментов, которые Гавриилу не удавалось сложить в единую целостную картину, нечто, что каким-то образом шло вразрез с Великим планом и Божьими деяниями, деяниями всех ангелов, и Гавриилу приходилось раз за разом его заглушать.       Глупые слова Вельзевул не должны были его ранить, чего они стоят, выплюнутые таким ничтожеством, как она… Демон, уверенная в себе настолько, что позволяла себе поворачиваться к врагу спиной, дерзить и в открытую совращать, демон, в чьих руках дела легионов мерзопакостных демонов превращались в отвратительно прекрасную картину Зла… Её слова всё же задевали, кололи, ворошили, будили эти чёртовы сомнения! Что она могла понимать, несчастное создание, лишённое любви и благодати… Молитвы жгли ей губы, Божественный свет испепелял внутренности. Всё наоборот.       Гавриил вздохнул, пытаясь успокоиться. Почему-то он чувствовал, что этого не случится, не с подачи Вельзевул. Она всегда подбиралась слишком близко, чтобы потом отпустить, позволить вздохнуть, словно готовясь к решающему удару, точно играясь. Она водила Гавриила по самому краю, смеясь, но неизменно отталкивала его от пропасти, никак не объясняя своё поведение. Сумасшедшая.       — Ты всё равно его не заберёшь, — уверенно сказал Гавриил, но аргументы привёл совершенно другие. — Он покаялся. Все грехи он искупит своей праведной жизнью.       — Его праведная жизнь — для меня не проблема, сам знаешь.       — Я этого не допущу! — вспыхнул архангел, ускоряя шаг.       Вельзевул наконец остановилась и обернулась, задирая подбородок. Её взгляд был тёмен и не выражал абсолютно ничего. Муха уставилась на Гавриила своими красными фасетчатыми глазами, вторя хозяйке.       — Мне пожелать тебе удачи? — и исчезла, потому что ещё секунда, и она бы пустила в ход голодных мух или кулаки. Внутри кипела бессильная злость, а драться Вельзевул не хотела.       Она была всегда так титанически уверенна в своём успехе, что невольно заражала этим и Гавриила. Нечистая сила. Гавриил ощущал её сомнения, но глушил также, как и всё остальное. Разве мог он быть солидарен с демоном хоть в чём-то? Архангел мог играть и маскироваться, но от правды было не уйти. Она всплывёт, рано или поздно, и тогда рухнут Небеса. Гавриил не знал, что это означало бы проигрыш и Вельзевул тоже.

***

      Владимир сидел за престолом. Его пальцы проходились по витиеватым строкам из докладов священников и корявым удельных князей и посадников, озабоченных больше содержимым своих сундуков нежели старанием. Владимир особо не вчитывался, перескакивал с бумаги на бумагу, ощупывая восковые печати. Где-то на другом конце стола затерялось письмо невесты Анны.       Вельзевул присела на край стола, без особого интереса перебирая бумаги. Она видела всё это воочию. Владимир не видел, не чувствовал сострадания или вины, и не должен был. Вельзевул душила ощущение неправильности происходящего и не говорила о нём князю.       Она могла пощупать его гордость — медленно, но верно его план приходил в исполнение, восстания подавлялись, закладывались храмы, в Европе византийские послы говорили о Руси. Смертному и невдомёк было, что кто-то свыше действительно направлял его твёрдой и требовательной рукой. Вельзевул ощущала его неверие: искупавшись в святой воде, выслушав молитву и надев крест, веры у князя не прибавилось. В ежедневных службах им руководило чувство долга перед страной и неведомой силой, которая явно существовала. Владимир не знал, кто это был, сомневался, задавал вопросы, растерянно вглядываясь в многовековые стволы деревьев, в бегущие воды Днепра, а потом, спохватившись, устремлял взгляд к небу — ведь где-то там сидит тот, в кого нужно было верить? Теперь вся надежда — там, за облаками, за крыльями неведомых ангелов. И как не пыталась Вельзевул, опустить взгляд верного своему слову князя к реке, унёсшей намоленных идолов, чьи остовы были окроплены кровью множества жертв, у неё не получалось. Демон не разочаровывалась, не злилась, она терпеливо поджидала удобной возможности, чтобы увести Владимира в Ад.       Она могла это сделать и прямо сейчас, что такое одна душа для неё? Жестокая, продажная, пусть и не за абы что, тщеславная и алчная. Что стоило ей совратить такую, уже достигшую большинства своих желаний, ощущающую своё небывалое могущество? Впереди Владимира ждали и другие победы, возвышения, а после всего — самое величайшее падение, которое он начал с самого своего рождения.       Но Вельзевул всё медлила, мысли рассыпались, разлетались беспокойными мухами, пытаясь объять необъятное. Она все чаще впадала в задумчивость, и даже круговерть с христианством не забавляла, не тревожила её. Она безвылазно сидела в Аду, разбираясь с бумагами, перекидываясь флегматичными записками с Небесами и Люцифером, гнев которого то сотрясал все девять кругов, то сменялся на милость и подобие поощрения. Владимир ходил в походы, жена рожала ему сыновей и дочерей, те заключали браки и обзаводились своими детьми, время перевалило через ещё одну тысячу лет, а демоны кружили вокруг святош. Вельзевул не чувствовала себя уязвленной, когда спустившийся с Небес Гавриил лично забирал душу князя. На пороге смерти Владимира споров о его душе не возникло, однако Асмодей, посвящённый почти во все тонкости отношения Вельзевул с Гавриилом, пернатым ублюдком, ожидал от него издевательской грамоты. Лорд Ада же знала, что ничего не придёт. Ей казалось, что она упускает что-то очень важное.