Жизнь воровки

POV: Фелиция Харди

2 года спустя Я глубоко выдохнула и вошла в стеклянное здание, казавшееся, будто тянется до самых облаков. Лифт плавно поднялся на двадцать шестой этаж. Стоя перед зеркалом в холле, я решилась взглянуть на своё отражение. Перекрашенные, чёрные, как смоль волосы, шли мне лучше, чем я думала. Вы, наверное, спросите: «Почему они чёрные?» После той ночи с Паркером я не видела его ни разу. Каждый проклятый день я смотрела в зеркало и всё ещё видела на своём теле следы, которые он оставил на мне как метку. Метка, напоминание о том, что меня убили и выбросили. С того дня я решила меняться полностью и снаружи, и внутри. Я перекрасила волосы в тёмный оттенок, набила татуировки на руках и ногах — тонкие линии и тени, что сходились в центре грудной клетки. Главным же, стало то, что я уехала. Я сняла квартиру в центральной части Нью-Йорка, в районе, где жили только богачи, создала себе новую историю. Меня звали Селина Старки. Мне было двадцать три года, я переехала из Майами с семьёй. У нас семейный строительный бизнес, который вскоре перейдёт ко мне, после ухода папы на пенсию. Я купила себе Porsche — чёрный, с белыми вставками в салоне. В общем, иллюзия идеальной жизни, которой я всегда хотела быть. По серому коридору я дошла до своей двери. Открыв замок ключами, прошла в светлую квартиру с панорамными окнами в пол. Вид был роскошен — город раскрывался передо мной, как на ладони. Я бросила вещи на барную стойку, подошла к дивану, взяла пульт от телевизора и направилась к минибару за бокалом красного вина. В фоновом режиме шла сводка новостей — как обычно. Переодеваясь в домашнюю одежду, я едва услышала одно предложение в новостях: «Сегодня на Ист-Сайде обрушилось здание. На месте происшествия спасатели обнаружили Человека-паука — он не успел выйти из-под обломков, но успел спасти людей…» Дальше — тишина. В ушах зазвенело. Сердце заколотилось, перед глазами потемнело. Дыхание оборвалось. Мне срочно нужен был воздух. Я рванулась к окну и, прижав ладонь к холодному стеклу, лихорадочно вдыхала ветер с улицы. Он не мог умереть. Это же Паркер. Он всегда выбирался. Я отпрянула от окна и опустилась на диван. Стараясь привести мысли в порядок, я услышала грохот в спальне. Сердце подскочило — сначала решила, что это кот свалил что-то с полки, но через минуту доносился протяжный мужской стон. Чёрт. Я бросилась в спальню, открыла дверь замерла от вида: окна были распахнуты, занавески развевались на осеннем ветру, а на полу лежала лужа крови, следы которой вели в ванную. Из крана хлестала вода, из ванной шёл шипящий звук и хриплый стон. Я тихо подошла к двери в ванную — и задержала дыхание. На меня смотрели тёмные глаза. Знакомые и чужие одновременно. Паркер — высокий, гнущийся от боли — сидел, опираясь на раковину. Его костюм был рваный и почему-то чёрный. На торсе виднелись отверстия, через которые проглядывала кожа, пропитанная кровью. Он был серьёзно ранен. Без слов я выхватила у него полотенце, которым он прижимал рану на животе, повернулась спиной и встала у раковины. В шкафчике нашла аптечку и усадила его на край ванны. Руки дрожали, но я не позволила себе паниковать: сняла с него костюм, не обращая внимания на шипение боли, отбросила его в угол и опустилась на колени перед ним. Комната пропиталась едким запахом железа. Я наклонилась и, не предаваясь воспоминаниям и гневу, начала обрабатывать раны. Он тихо рыкнул — но я продолжала. Кровь нужно было останавливать — он уже потерял слишком много. Руки тряслись всё сильнее. Когда я потянулась к следующему разрезу, Паркер резким движением перехватил мою руку и остановил её в воздухе между нами. — Харди, — из груди сорвался хриплый голос, — прекрати трястись. Возьми бинт и нитки из правого нижнего ящика. — Он говорил грубо, но в голосе слышалась усталость и стальное спокойствие. — Придётся зашивать — раны слишком глубокие. Потом нужно будет перевязать. Я чуть не рассмеялась от абсурда момента и сказала, стараясь держать голос ровно: — А ты всё такой же. Долго тут обживаешься? — Заглянув ему в глаза, я достала бинты с иглой из указанного места. Он поднял взгляд, уголки губ почти невольно дернулись в той самой знакомой, едкой ухмылке. Вопрос, который я задала, остался без ответа. Без предупреждения он поднялся и, прихрамывая, прошёл в спальню. Улегся на пустевшую часть кровати — ту, где обычно спал мой кот, — подпёр мою подушку под голову и, глядя в потолок, пробормотал: — Тебе не идёт… Я вышла из ванной с набором для шитья в руках и села рядом, раскладывая всё на тумбочке. — И что мне не идёт, Паркер? — спросила я, пытаясь не подавиться набирающимися словами. Он оценивающе оглядел меня с ног до головы. — Чёрные волосы… тебе не идут. Между нами повисло молчание. Я всегда знала, что он вернётся — не мог иначе. Чувствовала его где-то рядом. Но не представляла, что он явится так — бесцеремонно, раненый и грубый, — и положит голову на мою подушку, словно это был его дом. Его взгляд был холоден и резок. В нём читались боль и раздражение, но иногда — мельком — появлялись те самые знакомые огоньки, что вспыхивали, когда я встречала его взгляд на себе. Я уловила это и, на миг, сердце сжалось. Кашель снова вырвался из него, тяжёлый и мокрый, и вернул меня в реальность. Время поджимало. Я глубоко вздохнула, сжала иглу и прошептала: — Не обещаю, что будет как у хирурга, но я постараюсь. Он взглянул на меня и на секунду отвёл глаза. В его молчании читалась тихая благодарность, которая, дала мне волну мурашек по позвоночнику. Я знала, что после этого всё будет по-другому. Для меня — потому что он снова в моей жизни, чтобы растоптать и уничтожить. Для него — потому что, он признал свое поражение и доверился. Для нас обоих — потому что старые раны, оставляют новые шрамы. Я начала шить. Каждый стежок отдавался в груди как удар, но руки, почему-то, были уверены. Ветер за окном шуршал, новости по телевизору давно превратились в нечто далёкое. Был только он, и я, и хрупкая тишина между нами, наполненная неизречёнными словами и тяжёлым обещанием — пережить эту ночь в тихом перемирии, а после уничтожить друг-друга, ни смотря, ни на что.